Текст книги "Дороги шли через войну"
Автор книги: Александр Александров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
– Давно хотел побывать на Дону, в местах, связанных с творчеством вашего выдающегося писателя Шолохова, – говорил Иллеш, прислушиваясь к артиллерийской канонаде.
А после ужина Бела попросил ознакомить его с трофейными документами. Ему принесли пачку аккуратно сложенных бумаг, и он, устроившись у огонька самодельной лампы, стал разбирать их. Его особенно заинтересовал дневник убитого в бою ефрейтора Иштвана Балачка. Тот писал, что их бригада прибыла в район Дона 17 июля 1942 года и гитлеровцы сразу бросили ее в бой, в котором он узнал, что такое «русская адская машина» (так вражеские солдаты называли нашу «катюшу»).
«Едва мы продвинулись на пятьдесят метров, она заговорила. Как будто из-под земли вырвались белые стрелы. Пронзительный вой разрывал душу, сердце останавливалось. Моментально загорелась деревня, огонь бушевал всюду. Началась паника, все наши бежали куда могли. Русские уничтожили противотанковую пушку вместе с расчетом, много живой силы. Кругом бушует море огня и дыма, нельзя продержаться в таком аду…»[7]
Прочитав дневник, Иллеш заговорил:
– Венгерские коммунисты ведут большую антифашистскую работу в глубоком подполье там, в тылу, и здесь, на фронте. Против Гитлера и фашистского режима Хорти работает радиостанция имени Кошута. Ее передачи ведутся на мадьярском языке. В самой Венгрии нелегально издается газета «Сабад неп»[8]. Она тоже зовет венгерский народ на борьбу против фашизма.
Бела Иллеш верил в здоровые, патриотические силы своего народа. И он отдавал всего себя, весь свой талант общему делу – разгрому фашизма. Иллеш пробыл в полку больше недели. Жил в одном блиндаже с Мурадяном, делил с ним хлеб и соль, газету и вести из сводок Совинформбюро. Они вместе ходили по траншеям, по душам говорили с нашими воинами. Талантливый писатель, большой патриот Венгрии, ее совесть и боль, Иллеш страстным словом вдохновлял наших солдат на боевые подвиги, а во время допросов пленных венгерских солдат находил такие слова, которые раскрывали глаза одурманенным фашистской пропагандой людям. Беседы писателя со своими соотечественниками затягивались далеко за полночь. Мурадян, укрывшись шинелью, засыпал и слышал сквозь некрепкий сон чужую речь, вздрагивал, открывал глаза и видел все еще сидевших за столом венгров – пожилого и молодого, и ему казалось тогда, что это разговаривают отец и сын…
А утром как будто и не было бессонной ночи, разве что выдавали усталые, в глубоких морщинках глаза – Иллеш с жаром рассказывал об участии венгерских интернационалистов в гражданской войне в Советской России, в борьбе против иностранных интервентов и белогвардейцев. С особой теплотой он говорил о Тиборе Самуэли, который весной 1918 года был комиссаром по военно-организационным делам группы венгерских коммунистов, позднее – членом центральной Федерации иностранных групп при ЦК РКП(б). По заданию ЦК нашей партии Самуэли руководил формированием интернациональных частей в центре и на местах и отправкой их на фронт.
В июле 1918 года, во время левоэсеровского мятежа в Москве Тибор Самуэли был комиссаром 1-го Московского коммунистического отряда, в который вошли 150 венгерских коммунистов. Вместе со взводом латышских стрелков отряд по приказу военного комиссара Московского округа Н. Муралова был брошен на подавление мятежа. Венгерские коммунисты и латышские стрелки выбили мятежников из здания почты и телеграфа[9].
Летом 1918 года Тибор Самуэли выезжал со специальным заданием в Казань, которая была одним из крупных центров формирования интернациональных частей. Возвратившись из Казани, Самуэли лично доложил В. И. Ленину о ходе формирования интернациональных частей и их боевой деятельности[10].
Тибор Самуэли был председателем Ревкома Крыма, заместителем наркома Венгерской Советской Республики, полномочным военным представителем Венгерской Советской Республики в России и на Украине.
– Я не ошибусь, если скажу, что вы, советские товарищи, знаете нашего Самуэли в лицо, – сказал вдруг Иллеш. – Во многих ваших книгах помещена фотография, сделанная во время парада Всевобуча на Красной площади в Москве двадцать пятого мая девятнадцатого года. Сейчас я вам покажу эту фотографию.
Иллеш раскрыл полевую сумку, поискал в ней и извлек заметно пожелтевшую и, по всему видно, успевшую побывать во многих руках фотографию. Она тут же пошла по рукам. Взглянув на нее, Мурадян сказал:
– Конечно, нам знаком этот исторический снимок. Тибор Самуэли выступает на митинге. Он в кожаном пальто, в левой руке фуражка, правую держит в кармане. И тут же, на трибуне, находится Владимир Ильич – в расстегнутом пальто, при галстуке и в кепке.
Вернувшись к себе на родину, Самуэли стал одним из руководителей Венгерской Советской Республики. Он был заместителем наркома по военным делам, а также комиссаром революционного трибунала венгерской Красной Армии.
В памяти Мурадяна навсегда остались слова Иллеша:
– Я хорошо помню товарища Самуэли. Ему было двадцать девять лет, когда после падения нашей Советской Республики он был зверски убит.
Бела Иллеш много рассказывал о замечательном венгерском писателе-коммунисте Мате Залке, который был активным участником Великой Октябрьской революции и гражданской войны в России. Во время гражданской войны в Испании он боролся против фашистов, командовал интернациональной бригадой и погиб смертью храбрых.
– Один из легендарных героев гражданской войны в Испании генерал Лукач был не кто иной, как наш писатель Мате Залка, – закончил свой рассказ Иллеш.
Находясь в 636-м стрелковом полку, Иллеш ночами вел передачи на войска противника. Он обращался к солдатам-венграм на их родном языке. Прекрасный пропагандист и агитатор, Иллеш раскрывал соотечественникам глаза, говорил им правду о войне, призывал скорее кончать ее и переходить на сторону Красной Армии.
– Солдаты-венгры! – призывал он. – Подумайте, с кем и против кого вы сражаетесь? Спросите себя: за что вы проливаете свою кровь? Красная Армия несет Венгрии свободу и счастье. И каждый выстрел, сделанный вами, – это выстрел в советского друга и брата, в свободу и совесть нашей матери-Венгрии…
Почти каждую ночь гремел над вражескими траншеями голос мужественного патриота Венгрии писателя Бела Иллеша. Из показаний пленных было видно, какой глубокий след среди венгерских солдат оставляли выступления их соотечественника-коммуниста. Росло недовольство войной. Усиливался протест против нее. Некоторые солдаты бросали оружие и перебегали в наши траншеи.
Мурадяну вспомнился такой эпизод. В одну из сентябрьских ночей он с Иллешем пришел в 8-ю стрелковую роту, которой командовал старший лейтенант Сахиб Расулов. Блиндаж его находился в двухстах метрах от противника. Как только Иллеш начал передачу, враг открыл огонь по нашему переднему краю. Тогда Иллеш завел патефон, который носил с собой в вещмешке.
– Сейчас я им поставлю «Национальную песню»[11], – сказал он. – Посмотрим, как они будут вести себя.
Из громкоговорителя раздалась нежная венгерская мелодия, затем мужественный голос на венгерском языке запел:
Вставай, мадьяр, на бой,
На защиту своей свободы…
Все сильней, все выше поднимался голос, он креп, пробивал толщу времени и расстояния:
Клянемся, что больше рабами не будем!
Не будем!..
Стрельба прекратилась. Иллеш спросил по-венгерски:
– Если хотите слушать еще, дайте один выстрел.
С той стороны, словно по команде, прозвучал выстрел. Иллеш поставил еще одну пластинку, проиграл ее, а потом стал говорить. Судя по тишине, венгерские солдаты слушали его внимательно. Но через полчаса в расположении противника поднялся шум и началась стрельба. О том, что там произошло, Мурадян и Иллеш узнали позже от перебежавшего в расположение полка венгерского солдата.
– Немцы очень озлоблены, – рассказывал он. – Их сильно встревожили передачи на венгерском языке, а еще больше то, что мы стали слушать эти передачи и понимать, что зря проливаем кровь. За нашими частями теперь расположились эсэсовцы. Мы оказались между двух огней…
В те сентябрьские дни 1942 года отношения Мурадяна и Белы Иллеша стали дружескими. Расставались они тепло, сердечно. На прощание Иллеш сказал Виктору Аслановичу:
– Я верю в скорую победу над фашизмом. Уверен, что ваша победа принесет освобождение и моему народу. Говорят, писатели – большие мастера на фантазию. Возможно, что это и так. Но в минуты нашего расставания я убежден, что после войны мы обязательно встретимся. И не где-нибудь, а в моем родном Будапеште…
Пока Мурадян перебирал в памяти события далеких дней, дверь номера гостиницы распахнулась, в нее вошел Бела Иллеш и с радостным возгласом бросился в объятия советского друга.
– Как я рад видеть тебя, Виктор! Молодец, что приехал и позвонил! Этот день – настоящий праздник для меня…
Он немного успокоился, но не отходил от Мурадяна, все смотрел и смотрел в лицо. И все оживленней и радостней говорил:
– Вспомни мои слова. Что я сказал, когда мы расставались на Дону? По-моему вышло: ты в Будапеште, у меня в гостях…
Бела Иллеш говорил, а Мурадян с улыбкой разглядывал его. Конечно, годы не прошли бесследно, оставили знак и на висках, и на лице Иллеша. Венгерский друг, увы, не стал моложе, но по-прежнему радостен был блеск его глаз, была все та же живость речи и та же притягивающая к себе улыбка, которая быстро менялась на строгое, серьезное выражение лица, и тогда глубокая морщина прорезала густое межбровье в нижней части высокого лба.
– Как ты живешь, Виктор? Чем занимаешься? Как семья, как здоровье? А знаешь, что мы сейчас сделаем? Бери-ка своих друзей и поедем в Дом журналиста. Надо же отпраздновать нашу встречу…
Что оставалось делать перед бурной радостью встречи, перед таким напором гостеприимства и дружелюбия? Они вышли на улицу. Машины подъехали к большому светлому зданию. Оно стояло особняком на одной из красивых улиц Будапешта. Приехавших приветливо встретили. Появление Иллеша вместе с советскими гостями вызвало у журналистов и писателей большое оживление. Мимо шумного джаза, бойко игравшего танцевальную музыку, гости прошли в один из залов. Здесь было сравнительно тихо. Накрыли стол, и начался торжественный ужин и дружеские, задушевные беседы.
Мурадян вспомнил о коробке с сувениром, которую привез венгерскому другу. Коробка была с ним, и он открыл ее. Это был макет первого советского искусственного спутника Земли, устремленного в космос. Виктор Асланович завел встроенный в макет механизм, и в наступившей тишине послышались четкие короткие сигналы советского спутника и величественная мелодия «Песни о Родине» И. Дунаевского. Стол окружило множество людей. Мелодия звучала вновь и вновь.
– Превосходно! Чудесно! – восторгались венгерские друзья. – Ведь этот спутник – символ могущества вашей страны, всего социалистического мира. Мы, венгры, гордимся вашими достижениями в мирном освоении космоса.
Поэт Григорий Харш заинтересовался надписью на сувенире. Мурадян поднял над столом макет спутника и вслух прочитал:
«Дорогому Бела Иллешу – на память о фронтовой дружбе».
– Да, много времени утекло после тех боев на Дону, – раздумчиво произнес Иллеш. – Из семнадцати наших товарищей, которые приезжали тогда в вашу армию, осталось только двое: я и Ференц Самбо. Он теперь наш видный композитор. Остальные сложили головы в боях с фашистами.
– А какова судьба того молодого офицера, с которым вы приезжали в наш полк? – спросил у Иллеша Мурадян.
– Йожеф Тоуд? Он погиб в конце войны у самой границы Венгрии…
Тоуд! Разве можно было забыть этого сильного духом, отважного, не боящегося смерти офицера-коммуниста! В годы войны Тоуд не раз пересекал линию фронта, совершал смертельно опасные рейды в хортистскую Венгрию, выполняя важные задания партии. Йожеф тогда говорил:
– Рабочий Будапешт не сломлен, не сложил оружия. Высок его революционный дух. Борьба продолжается, а ею руководят коммунисты.
Несколько дней в Будапеште пролетели быстро. Экскурсоводы возили советских гостей по улицам, рассказывали о трудовых свершениях рабочего Будапешта, о революционном прошлом венгерской столицы. В один из дней автобус с советскими туристами остановился на площади возле Исторического музея. На высоком постаменте стоял отлитый в бронзе памятник. Скульптор увековечил в металле молодого человека с высоко поднятой рукой.
– Шандор Пётефи – наша национальная гордость, – сказал стоявший рядом с Мурадяном Бела Иллеш. – Он прожил мало – всего двадцать шесть лет, а сделал на века…
Мурадян узнал тогда, что именно здесь, на ступенях музея, 15 марта 1848 года двадцатипятилетний Пётефи впервые прочитал свою знаменитую «Национальную песню». Пламенный призыв поэта послужил сигналом к революции.
Навсегда запомнился Мурадяну Красный Чепель. Туристы побывали в одном из красивейших мест Будапешта – на проспекте Баци. Он ведет в Уйпешт, где сосредоточены предприятия тяжелой и электротехнической промышленности, обувные и мебельные фабрики.
Уйпешт можно сравнить с Красной Пресней в Москве, с Арсеналом в Киеве. Уйпешт – цитадель венгерского рабочего движения и революционных выступлений пролетариата. И когда советским туристам говорили, что во время второй мировой войны уйпештские партизаны с оружием в руках героически сражались против фашистов, Мурадян вспомнил Тоуда и почему-то думал, что он приезжал с фронта именно к ним, уйпештским партизанам.
Автобус остановился на мосту через Дунай. Туристы вышли из автобуса и залюбовались красотой реки и величественным мостом, на котором стояли. Все было красиво, великолепно, дух захватывало от высоты и безбрежности раскинувшейся панорамы Буды и Пешта. Мост, словно гигантская рука, соединил их в единый архитектурный ансамбль огромного города, представляющего собой одну из красивейших столиц Европы.
Один из вечеров Мурадян провел на квартире у Белы Иллеша. Гость из Советской Армении сидел в мягком кресле в рабочем кабинете писателя и с удовольствием слушал венгерского друга, просматривал его книги, разглядывал картины, настольные вещицы-сувениры. К удивлению гостя, хозяин извлек из ящика стола небольшую квадратную коробку и, передавая ее Мурадяну, сказал:
– Вот эту вещь храню с войны…
– А что здесь? – заинтересовался Мурадян.
– Открывай коробку и взгляни.
В коробке была ручная граната. Увидев некоторое замешательство гостя, Иллеш улыбнулся:
– Бери, не бойся: граната обезврежена, без запала. Занятная вещица. С ней в феврале сорок пятого вместе с вашими солдатами я вошел в Будапешт. Так что это – последняя граната второй мировой войны, которая была у меня в руках.
Мурадян с любопытством взял гранату, подержал ее на ладони. Это была знаменитая лимонка – незаменимое солдатское оружие ближнего боя.
– Да, знакомая штучка, – задумчиво сказал Мурадян, возвращая лимонку хозяину. – Не раз выручала в бою.
– А меня ее боевая сестрица выручила, можно сказать, на пороге дома…
Иллеш оживился при воспоминании, прошелся по кабинету, остановился у окна.
– Ваши солдаты штурмовали эту улицу, – продолжал он. – Я продвигался сзади штурмовых групп вместе с начальником штаба батальона. Неожиданно из подвала дома выскочили четверо гитлеровцев. Я их запомнил, словно сейчас вижу: они были в касках и длинных грязных шинелях: заросшие щетиной лица перекошены злобой и страхом. Увидели нас, вскинули автоматы. Все, подумал, конец… Правда, подумать-то не успел. Прыгнул в сторону, за угол дома. Выхватил гранату и бросил из-за стены в фашистов. После взрыва выглянул – три трупа лежали на мостовой, а четвертый гитлеровец, волоча раненую ногу, пытался укрыться в подвале. Да не успел: очередь подоспевшего советского офицера сразила врага на ступеньках подвала…
– Виктор, а что тебе подарить на память о нашей встрече? – спросил Бела.
– У нас в Армении говорят: «Лучший подарок гостю – горы. Бери любую, только Севан не трогай», – пошутил Мурадян.
– Я знаю: Севан – красивейшее озеро. Видел его: им я любовался в тысяча девятьсот тридцать девятом году, когда приезжал в Ереван на тысячелетие армянского национального эпоса «Давид Сасунский»… Так вот – об озерах. Наш Балатон тоже красив, но ваш Севан в горах просто великолепен. Так что возьмешь на память? Выбирай…
– Бела Иосифович! Лучший подарок – твоя книга с твоим автографом.
– Договорились. Сейчас подпишу.
Бела Иллеш подарил книги, переведенные на русский язык. И теперь, когда писателя нет в живых, его книги на русском и венгерском языках и его портрет напоминают Мурадяну о пламенном революционере-интернационалисте, мужественном антифашисте, большом друге нашей страны и талантливом писателе, с которым Виктора Мурадяна свели дороги войны.
В Душанбе, в квартире Бобаджановых, заботливая Сабохат собирала чемоданы в дорогу. Военкомат выделил ветерану войны две путевки в Гурзуф. А тут из Полтавы пришла встречная телеграмма: городской комитет партии и городской Совет приглашали Бобаджанова в Полтаву на празднование 40-летия освобождения города от фашистских захватчиков. Телеграмма была официальной, она пришла в ЦК Компартии Таджикистана.
– Надо лететь, уважить просьбу полтавчан, – посоветовали в ЦК.
– Так мы в санаторий опоздаем. В Полтаве надо быть двадцать второго сентября, а путевки с двадцать третьего.
– Понимаем, Мирзо Бобаджанович, однако лететь в Полтаву надо. А в Гурзуф дадим телеграмму, предупредим о вашей задержке, объясним причину.
И Мирзо вместе с Сабохат полетел в Полтаву. Самолет приземлился в Борисоглебском аэропорту. Подали трап, прилетевшие вышли из самолета, спустились вниз и очутились в живом коридоре встречавших полтавчан. Мирзо с Сабохат шли по этому тесному коридору, смущенные и ошеломленные такой неожиданной встречей. Пионеры бросали им под ноги цветы, кто-то выкрикивал приветствия…
По поручению городского комитета партии Бобаджановых встречал секретарь Ленинского районного комитета партии Полтавы Алексеев – приветливый, жизнерадостный человек средних лет. Он был в светлом костюме, без головного убора. День был солнечный, теплый – самый подходящий для праздника.
– Добро пожаловать! Ласкаво просимо! – приветствовал Алексеев гостей и после знакомства повез их в город.
На другой день, 23 сентября, Мирзо и Сабохат были приглашены на праздничные торжества. Они проходили в городском парке Победы, в областном театре, на многих улицах и площадях.
По случаю праздника Мирзо надел костюм с орденами и медалями. Вышли из гостиницы на улицу и окунулись в ликующую толпу полтавчан. Многочисленная колонна празднично одетых людей всех возрастов двигалась мимо гостиницы по направлению к парку. Над колонной развевались алые знамена, звучала музыка. В руках у многих идущих были яркие цветы. Вся улица украшена красными флажками, лозунгами, плакатами, огромными транспарантами. Из динамиков неслись слова приветствия и признательности: «Слава доблестным советским воинам – освободителям Полтавы!», «Героям, нашим спасителям, – ура!»…
Мирзо взял Сабохат под руку, они встали в колонну ветеранов войны и пошли. На тротуарах, возле домов, на балконах – всюду стояли радостные жители города и горячо приветствовали ветеранов – освободителей Полтавы. Какая-то девочка в школьной форме с пионерским галстуком на груди подбежала к Мирзо, взяла его за руку и пошла рядом.
– Девочка, как тебя звать? – спросила неожиданную попутчицу Сабохат.
– Меня зовут Оксаной, – бойко ответила девочка. – А вас, тетя, как зовут?
– Сабохат.
– Как, как? – переспросила Оксана. Она заглядывала в лицо идущей рядом женщины со смуглым, не похожим на здешние, лицом и удивлялась: у этой женщины были черные волосы и такие же брови и глаза.
– Какое у вас имя странное. Я никогда не слышала такого, – вслух размышляла девочка.
В разговор вступил Мирзо:
– «Сабохат» – это таджикское слово, – сказал он, поглаживая рукой светлые, выгоревшие на солнце волосы юной спутницы. – В переводе на русский язык «сабохат» означает «рассвет», «утренняя заря». Поняла, Оксаночка?
– Поняла, только не очень, – призналась она.
Оксана оказалась бойкой на язычок. Она рассказала о себе, о своей школе, о маме, которая не успела собраться, все «наглаживает новую блузку», которую ей купил папа. А он устал ждать маму и ушел на праздник раньше и сейчас идет где-то там, впереди, наверное, уже к парку подходит… Рассказала и о своем дедушке Грицко, который «тоже воевал и у которого тоже есть ордена и медали».
– А дедушка-то здоров? Сколько ему лет? – поинтересовался Мирзо.
Оксана призадумалась, посерьезнела и стала отвечать по порядку:
– Вообще-то дедушка не болеет, да только стал какой-то тихий. Жалуется: ноги болят. Вот и на праздник со мной не пошел. Я звала, а он говорит – по телевизору буду смотреть. А лет дедушке много – больше восьмидесяти.
Перед самым парком Оксана попросила дядю Мирзо отпустить ее руку, и она сразу растворилась в толпе.
А Мирзо и Сабохат продолжали идти в шеренге ветеранов войны, двигаясь к парку. Мирзо с интересом оглядывал улицу и дома, стараясь вспомнить уже виденное, встретить знакомый дом или перекресток и связать их с событиями тех военных сентябрьских дней…
Полтава находилась в полосе наступления 5-й гвардейской армии, в которую входила 97-я гвардейская стрелковая дивизия. Данные разведки подтверждали, что враг готовится упорно драться за город, надеясь задержать на этом рубеже, открывающем выход к Днепру, наши войска. Гарнизон Полтавы был увеличен вдвое, на правом берегу Ворсклы фашисты заранее подготовили и укрепили оборонительные позиции. На подступах к городу были оборудованы различные инженерные сооружения, в самой Полтаве каменные здания приспособлены к круговой обороне. Все мосты через реку враг взорвал. Словом, наши бойцы знали: в городе и его окрестностях был подготовлен мощный узел обороны.
События развивались так. Передовой отряд полковника Гаева вечером 21 сентября вышел к Ворскле, форсировал ее в районе населенного пункта Кротенково, захватил плацдарм и завязал бой с противником, оборонявшимся на западном берегу реки. Полк, в котором служил Мирзо Бобаджанов, с боями продвигался к Ворскле севернее Полтавы. Фашисты оказывали ожесточенное сопротивление, широко применяя танковые засады, неоднократно переходили в контратаки, упорно цепляясь за господствующие высоты, населенные пункты, дороги. 21 сентября полк вышел к восточному берегу Ворсклы и начал готовиться к форсированию…
Размышления о войне были прерваны звуками музыки. Оркестр стоял по обе стороны от входа в парк Победы, начищенные трубы ярко сверкали, музыканты исполняли «Марш победителей». Движение замедлилось – широкий людской поток тихо вливался в ворота. От густых аллей повеяло прохладой, солнечные лучи не пробивали кроны деревьев, лишь местами на аллею ложились светлые солнечные полосы.
Праздничное шествие направлялось к старинному памятнику, сооруженному в честь исторической победы русских воинов над шведами в знаменитой Полтавской битве. Мирзо с волнением подходил к памятнику, он издалека узнал его: над ним парил, расправив могучие крылья, орел. Он гордо реял, держа в клюве и когтях венок Славы – славы русского оружия, славы Петра, гениально воспетой Пушкиным.
Пройдя к памятнику, Мирзо глянул вверх на орла и, не отрывая взгляда, стал внимательно рассматривать лавровый венок. Вспомнился день 23 сентября 1943 года. Освободив Полтаву, выбив врага из города, советские воины пришли в городской парк к памятнику с орлом и венком Славы. Недалеко от него солдаты копали братскую могилу, чтобы здесь захоронить погибших в боях за Полтаву. Пришел сюда с товарищами и Бобаджанов. Погибших хоронили с воинскими почестями. Мирзо смотрел на гордо парящего орла и невольно обратил внимание на такую деталь: в одном месте венок был разорван. Видно, фашисты перед отступлением решили выместить злобу на старинном русском памятнике и отбили часть венка.
Теперь Мирзо с радостью видел: венок был цел! Ничто не властно над славой русского оружия, над гордым духом и силой русского воинства, наголову разбившего у стен Полтавы полчища шведов, посягнувших на нашу святую землю. Не вышло у шведского короля Карла, не вышло у Гитлера, не выйдет и у любого другого агрессора! Советская земля, Советская Родина дороже всего на свете. За нее шли в бой и те, кто пришел сюда на митинг, и те, кто пал в жестоком бою под Полтавой и в самой Полтаве. Вечная память павшим и слава живым!
Вечером в областном драматическом театре состоялось торжественное собрание. Мирзо Бобаджанов был приглашен в президиум, ему предоставили слово. Сдерживая волнение, он рассказал о боях за освобождение Полтавы, назвал имена солдат, сражавшихся на этой земле.
– Назову еще одно имя, – говорил он. – Ефим Щербаков. Это был рослый, крепкий молодой солдат. Мы вместе прибыли на фронт из пехотного училища. Родом он из Киева, жил у самого Днепра. Отец его погиб в сорок первом году, обороняя Киев. А сын спешил освободить столицу Украины. На пути к Днепру была Полтава, и Щербаков рвался в бой. Он был в числе первых освободителей вашего города. Потом были бои на подступах к Днепру. Там меня ранило, и дальнейшая судьба Щербакова мне не была известна, И вот неожиданно получил письмо от его сестры из Киева. Она случайно нашла меня и сообщила, что ее брат Ефим погиб при форсировании Днепра…
Бобаджанов пожелал полтавчанам успехов в труде и большого человеческого счастья – жить и радоваться солнцу, цветению весны, багрянцу осени и детским улыбкам.
А после к Мирзо пробрался сидевший в зале пожилой мужчина в сером костюме, со многими боевыми наградами на груди.
– Мирзо! – крикнул он.
Услышав свое имя, Мирзо остановился, повернул голову на крик. Что-то знакомое послышалось в голосе, увиделось в лице. В памяти возникла фигура человека в солдатской каске… Да это же Попенко. Иван Попенко!
– Иван!
– Мирзо!
Они узнали друг друга после многих лет, прошедших с войны. Не виделись со времени боев на Днестре, с марта 1944 года. И вот случайная встреча в Полтаве. Бывает же так! Надо поговорить, посмотреть друг на друга, вспомнить… Попенко сказал:
– Тут и думать нечего. Едем ко мне, и все дела. У меня и переночуешь. Жена будет рада. А ты здесь один?
– С женой. Она сейчас подойдет.
Так Мирзо и Сабохат оказались в гостях у фронтового друга Ивана Александровича Попенко. Засиделись, проговорили, как бывает в таких случаях, далеко за полночь. Уже и гимн проиграли по радио и динамик смолк, словно ушел на покой, и Сабохат затихла, уложенная хозяйкой в постель, а они все сидели. Выходили подымить (курил, правда, один Попенко), снова садились и продолжали свое: «А помнишь?..»
– Если лейтенант Дронов помнит меня, то это приятно, – говорил Иван Александрович. – Вот ты, Мирзо, назвал его фамилию, и мне сразу вспомнилось его красивое и нежное, как у девушки, лицо.
– Ты прав, Иван. Лейтенант и на фронте не огрубел, следил за собой, как бы ни была тяжела обстановка.
– Ну, а сам-то как воевал, что с тобой было после того, как нас перевели в разные полки? – спросил Мирзо Ивана.
– Рассказ будет долгий, – ответил Попенко и стал вспоминать. В тот поздний час он поведал фронтовому другу то, о чем Мирзо не знал. Из учебного батальона Ивана перевели в 289-й гвардейский стрелковый полк. Это было после форсирования Днестра, когда дивизию перебросили в район Тернополя, для участия в Львовско-Сандомирской наступательной операции.
В августе 1944 года гвардии сержант Попенко попросился во взвод полковой разведки. Взводом тогда командовал гвардии старшина Александр Виноградов. Кто не мечтал послужить у прославленного разведчика Виноградова! Грудь старшины украшали три ордена Славы. Отважному разведчику посвящались листовки, его портрет был помещен на обложке журнала «Красноармеец». Короче, геройская слава о гвардии старшине Виноградове гремела по всему фронту.
Чтобы попасть к Виноградову, Попенко стал готовить себя к службе в разведке. Однажды – это было вскоре после освобождения Новоукраинки – Иван спросил у Дронова разрешения пойти в ночной поиск за «языком». Командир пулеметного взвода вначале и слышать не хотел. Отличного пулеметчика, командира расчета и – за «языком»… А если неудача и вместо фашиста принесут на плащ-палатке Попенко? «Не принесут, товарищ гвардии лейтенант, – доказывал Иван. – А немца точно притащим. Вот увидите…»
Попенко долго просил Дронова, горячо убеждал, что ему надо испытать себя в разведке, рассчитаться с фашистами за оккупацию Полтавы, за угон его, Ивана Попенко, на каторжные работы, за зверские издевательства после неудачного побега и за многое другое, что перенес, натерпелся. И Дронов наконец сдался, доложил о просьбе сержанта комбату и сам пошел к командиру разведки просить за Попенко.
Старшим группы был гвардии сержант Полозов. Кроме него и Попенко в ночной поиск пошли еще три солдата-разведчика. С наступлением темноты бесшумно перешли нейтральную полосу, обошли стороной вражеские траншеи и углубились в тыл врага. Через час вышли на опушку леса – в расположение артиллерийской батареи противника. Притаились в кустах, пригляделись. За орудиями светлела большая палатка. Там, судя по всему, отдыхали фашисты. Батарею охранял часовой. Все рассчитав и выждав подходящий момент, Полозов пополз к орудиям. Попенко и еще один разведчик ползли в пяти шагах сзади. Полозов подкрался к часовому, кинулся на него кошкой, зажал рот, свалил на землю. Подоспевшие разведчики засунули часовому кляп в рот, связали и повели «языка» к своим.
Вражеского артиллериста доставили благополучно. В штабе его допросили, и «язык» сообщил ценные сведения. За успешное проведение ночного поиска командир полка всей группе Полозова объявил благодарность. Утром, когда Попенко вернулся в свой взвод, гвардии лейтенант Дронов поздравил сержанта с поощрением, но тут же сказал, что больше за «языком» его не пустит.
А Попенко «заболел» разведкой, хождением по тылам врага, добыванием нужных командованию разведданных, захватом «языков». И как ни удерживал его Дронов, командир полка по просьбе гвардии сержанта Попенко перевел его во взвод гвардии старшины Александра Виноградова. Так Иван стал разведчиком. И все последующие дни и ночи войны были связаны у него с этой опасной, полной смертельного риска работой.
Однажды в ночном поиске разведчики нарвались на вражескую засаду. Гвардии старшина Виноградов получил смертельную рану и, не приходя в сознание, скончался. Группу возглавил Попенко. Фашисты били по вспышкам наших автоматов, забрасывали разведчиков гранатами. Одна из них разорвалась у ног Попенко. Осколки изрешетили Ивана, но он остался жив. Товарищи перевязали его, положили на плащ-палатку и вынесли в расположение полка. Принесли и мертвого гвардии старшину Виноградова.
