355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александер Макколл Смит » Друзья, любовники, шоколад » Текст книги (страница 1)
Друзья, любовники, шоколад
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 15:29

Текст книги "Друзья, любовники, шоколад"


Автор книги: Александер Макколл Смит



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Александр Макколл-Смит
Друзья, любовники, шоколад

Энгусу и Фионе Фостер


Глава первая

Мужчина в коричневом пальто из твида ручной выделки – двубортном, с тремя маленькими, обтянутыми кожей пуговицами на обшлагах – медленно шел по улице, что спускалась по гребню одного из холмов Эдинбурга. Чайки, долетавшие сюда с берега, кружили над головой, а потом опускались на булыжную мостовую и склевывали случайно оброненные кем-то кусочки рыбы. Мужчина машинально наблюдал за ними. Резкие крики птиц властвовали над всеми звуками. Машин было мало, и город опутывала тишина. Стоял октябрь, утро только еще вступало в свои права. Прохожие встречались редко. Но по противоположной стороне улицы шел кудлатый мальчишка и, натягивая самодельную сворку, тащил за собой собаку. Маленький скотчтерьер явно не хотел следовать за хозяином и искоса кинул взгляд на мужчину, как бы прося вмешаться и положить конец понуканию и рывкам. Таким псам нужен святой покровитель, подумал мужчина. Святой, который позаботится о томящихся в неволе четвероногих.

Мужчина подошел к тому месту, где улицу пересекала Сент-Мэри-стрит. Справа был паб «Конец света», облюбованный певцами и музыкантами. Слева изгибалась петлей и убегала под мощную арку Северного моста Джеффри-стрит. В просвете между домами виднелись флаги над входом в отель «Балморал»: белый на голубом андреевский крест шотландского стяга и всем известные диагональные полосы британского «Юнион Джека». С севера, с Файфшира, дул крепкий ветер, и полотнища реяли на древках, как вымпелы на мачтах корабля, упрямо пробивающегося сквозь ветер. А ведь это символ Шотландии, подумалось мужчине. Шотландия похожа на корабль, устремленный в открытое море, на небольшой корабль, с трудом выдерживающий натиск ветра.

Мужчина пересек улицу и двинулся дальше вниз по холму. Миновал рыбную лавку с вывеской в виде позолоченной рыбы, поворот в узенький закоулок – одно из этих каменных ущелий, что ответвляются от улицы и, как теснина, бегут между выступами многоквартирных домов, – и наконец очутился там, куда и направлялся, – у ворот церкви Кэнонгейт, находившейся в нескольких шагах от Хай-стрит и отмеченной фронтоном с характерно изогнутыми боковинами. Там, где фронтон сужался, наверху, ярко блестел на фоне голубого неба золотой крест, охваченный с двух сторон так же ярко сверкавшим золоченым украшением в виде оленьих рогов – «руками церкви».

Войдя в ворота, мужчина задрал голову. Глядя на этот фронтон, можно вообразить, что ты в Голландии, подумалось ему, но слишком уж много вокруг шотландского: и ветер, и небо, и камни. Ради одного из камней он и пришел сюда – как приходил всегда в годовщину смерти поэта, покинувшего этот мир двадцатичетырехлетним. Пройдя по траве, мужчина приблизился к каменному надгробию, чья форма повторяла очертания церковного фронтона. Надпись на камне легко читалась даже теперь, двести лет спустя. Сам Роберт Бернс установил этот камень, желая почтить собрата по музе, и он же велел написать на надгробии:

 
Лишь голый камень над могилой этой.
Плачь, плачь, Шотландия, над прахом своего поэта!
 

Человек замер и долго стоял неподвижно. На этом кладбище много достойных поклонения могил. Под одним из надгробий лежал Адам Смит, чьи размышления об экономике и рыночных отношениях в конце концов привели к созданию новой науки. Его памятник величественнее и наряднее. Но только этот камень вызывал слезы на глаза.

Мужчина опустил руку в карман пальто и вынул оттуда черную записную книжку, водонепроницаемую, если верить рекламе. Открыв ее, он прочел строчки, которые выписал из сборника стихов Роберта Гэриоха. Читал вслух, но негромко. Хотя рядом и не было никого, кто мог бы услышать. Одни мертвецы.

 
Осенью кладбище Кэнонгейт
Кажется старым и серым —
Дикие розы давно облетели.
Пять белых чаек кружат
В воздухе мглистом.
Зачем? Ведь поживы здесь нет.
А мы здесь зачем?
 

Да, думал он, и зачем же я здесь? А затем, что испытываю восхищение. Меня восхищает поэт Роберт Фергюссон, который в отпущенный ему краткий срок успел написать столько дивных слов. Я здесь, потому что хоть кто-то должен не забывать его и каждый год приходить сюда в этот день. А я, сказал он себе, стою здесь в последний раз. Сегодня мы прощаемся. Ведь если их прогнозы верны и ничего не переменится, а на это рассчитывать нечего, сегодня я в последний раз пришел поклониться этой могиле.

Он опустил взгляд на раскрытую записную книжку и снова начал читать. Ветер подхватывал и разносил чеканную шотландскую речь:

 
Боль, острая боль рвет мне сердце.
Если посмеешь, усмехнись:
Здесь Роберт Бернс встал на колени
И губами к этой земле приник.
 

Он отступил на шаг. Вокруг не было никого, кто увидел бы его слезы, но он стер их с великим смущением. Боль, острая боль. Именно так. Склонив на прощание голову перед камнем, он повернулся, чтобы идти, и как раз в этот момент в конце аллейки появилась бегущая женщина. Ее каблук скользнул в щель между плитами, она пошатнулась и чуть не упала. Мужчина вскрикнул, но женщина удержалась на ногах и устремилась дальше, к нему, на бегу взмахивая руками.

– Иан… Иан… – Она запыхалась и почти не могла говорить.

Но он сразу понял, с какими она новостями, и взглядом остановил ее.

– Да, – сказала она, а потом улыбнулась и, прильнув, обняла его.

– Когда? – спросил он, убирая блокнот в карман.

– Прямо сейчас, – ответила она. – Сейчас. Они отвезут тебя прямо сейчас.

Они пошли к выходу, и камень остался у них за спиной. Бежать ему было нельзя, да он и не мог: тут же начал бы задыхаться. Но идти быстрым шагом по ровной дорожке было ему по силам, и вскоре они оказались уже у ворот, а там поджидала машина – черное такси, готовое сразу тронуться в путь.

– Как бы оно ни повернулось, – сказал мужчина, садясь в такси, – обещай приходить сюда. Это единственное, что я делал неизменно. Каждый год. В этот день.

– Ты сам вернешься сюда через год, – проговорила женщина и взяла его за руку.

На другом конце Эдинбурга, в другое время года, месяцы спустя, у дверей дома Изабеллы Дэлхаузи стояла весьма привлекательная особа лет двадцати пяти по имени Кэт. Она уже нажала на звонок и теперь ждала, когда ей откроют. Рассеянно водя взглядом по каменной кладке стены, она невольно отметила, что местами камень выцветает. Над треугольным фронтоном, венчающим окно тетушкиной спальни, камень слегка потрескался и кое-где облупился, как струп, под которым образовалась свежая кожа. В этом медленном увядании есть своя прелесть. Дом, как и все на свете, имеет право на естественное старение – в пределах разумного, разумеется.

В целом этот дом был хорошо обихожен. Скромный, уютный, несмотря на внушительные размеры. И широко известный гостеприимством. С чем бы вы ни приходили сюда, вас неизменно встречали с улыбкой и предлагали бокал вина: сухого белого – весной и летом, красного – осенью и зимой. А угостив, внимательно выслушивали. Изабелла верила, что внимания заслуживает каждый. Такая открытость делала ее убежденной сторонницей эгалитаризма, но не в том смысле, который подразумевают современные приверженцы этой теории, полностью игнорирующие нравственные различия. «Между добром и злом есть разница», – не уставала повторять Изабелла. Ей были чужды моральные релятивисты, склонные никогда и никого не осуждать. «Встретив достойное осуждения, мы должны осудить его», – говорила она.

Изабелла была дипломированным философом и работала – теоретически неполный день – редактором в журнале «Прикладная этика». Труды ее не отнимали много времени, но оплачивались плохо, впрочем, по вине самой Изабеллы, предложившей покрывать растущие расходы на издание за счет полагающегося ей жалованья. Деньги ее не заботили: унаследованные от матери – моей благословенной американской матушки – акции компании «Луизиана и прибрежные земли Мексиканского залива» давали доход, с лихвой покрывавший любые ее потребности. По правде говоря, Изабелла была богатой женщиной, хотя ей и не нравилось слово «богатая», особенно когда речь шла о ней самой. Она была равнодушна к тем материальным благам, которые могло дать богатство, но с большим жаром относилась к тому, что называла мои маленькие проекты и на что выделяла средства весьма солидные.

– И что же это за проекты? – спросила однажды Кэт.

– Благотворительность, – смущенно потупилась Изабелла. – Но можно назвать это поизящнее. Например, меценатством. Меценатство – красивое слово, правда?.. Но вообще я предпочитаю об этом помалкивать.

Кэт наморщила лоб. Многое в тете Изабелле было ей непонятно. Если ты занимаешься благотворительностью, то почему бы так и не сказать?

– Человек должен быть скромным, – продолжала Изабелла.

Она не была поклонницей тайн и уверток, но полагала, что о сделанном добре надо молчать. Упоминая свои благие дела, ты словно бы хвастаешься и выставляешь себя напоказ. Именно это вызывает неловкость, когда читаешь имена спонсоров на обложке оперных программок. Открыли бы они кошелек, если б не перспектива увидеть свою фамилию в почетном списке? Изабелла полагала, что вряд ли. Но если ради искусства надо играть на людском тщеславии, что ж, можно пойти и на это. Ее имя ни в каких списках не значилось, и эдинбуржцы не преминули отметить это. «Она скупа, – перешептывались в обществе. – Никогда не пожертвует ни гроша».

Разумеется, это было не так. Сплетники ошибались, как нередко бывает с теми, кто не способен на щедрость. За один только год Изабелла, чье имя не фигурировало в длинном списке дарителей, пожертвовала на нужды Шотландской оперы восемь тысяч фунтов. Три – на постановку «Гензеля и Гретель», пять – на приглашение знаменитого итальянского тенора для участия в «Сельской чести», действие которой по замыслу постановщика было перенесено в Италию тридцатых годов, так что хор выходил на сцену в форме чернорубашечников.

– Ваши фашисты пели премило, – сдержанно обронила Изабелла на приеме, устроенном после премьеры.

– Они с удовольствием надевают эти костюмы, – сказал хормейстер. – Думаю, потому, что они – только хор.

Эту реплику встретили хмурым молчанием. Кое-кто из «фашистов» ее расслышал.

– Ну разве что в малой степени. – Хормейстер потупился, уставив взгляд в свой бокал. – А может, дело и не в этом. Да, возможно, не в этом.

– Деньги, вот в чем проблема, – сказала Кэт. – Все упирается в деньги.

– Как всегда, – откликнулась Изабелла, протягивая ей бокал.

– Да-да, – горячо продолжала Кэт. – Будь у меня возможность заплатить как следует, наверняка нашелся бы кто-то способный меня заменить. Но мне это не по карману. Я должна думать о бизнесе. И не могу идти на убытки.

Изабелла кивнула. Кэт была владелицей магазинчика деликатесов, расположенного совсем неподалеку, в Брантсфилде, и, хотя дело шло хорошо, точно знала, как тонка грань, отделяющая доходное предприятие от убыточного. В настоящее время у нее был только один помощник на полном жалованье, юнец Эдди, вечно готовый расплакаться и постоянно угнетенный чем-то, чего Кэт, по мнению Изабеллы, то ли не понимала, то ли предпочитала не обсуждать. Эдди можно было оставить без присмотра, но лишь на короткое время, а не на полную неделю, как это требовалось сейчас.

– Он сразу запаникует, – говорила Кэт. – Почувствовав ответственность, он немедленно впадет в панику.

Кэт рассказала Изабелле, что приглашена на свадьбу, в Италию. Среди приглашенных ее друзья, и ей очень хочется поехать. Венчание состоится в Мессине, а потом все отправятся на север, в Умбрию, где уже снят на неделю дом. Время года самое подходящее, погода будет божественная.

– Мне надо поехать, – объявила Кэт. – Я просто должна поехать.

Изабелла улыбнулась. Кэт никогда не снизойдет до того, чтобы попросить об услуге, но ведь так очевидно, куда она клонит.

– Думаю, – начала Изабелла, – думаю, я смогла бы опять заменить тебя. В прошлый раз мне все очень понравилось. И, если память не изменяет, я выручила побольше, чем удается тебе. Доходы магазина выросли.

– А ты, случайно, не обвешивала покупателей? – лукаво спросила Кэт и, помолчав, добавила: – Я все это рассказала не для того, чтобы ты посчитала себя обязанной… Вовсе не собиралась на тебя давить.

– Конечно не собиралась, – кивнула Изабелла.

– Но это было бы восхитительно! – затараторила Кэт. – Ты уже в курсе всех наших дел. И Эдди ты очень нравишься.

Последняя фраза удивила Изабеллу. Ей казалось, что Эдди даже не смотрит в ее сторону. Почти не заговаривает и точно уж не улыбается. Но мысль, что она ему нравится, была приятна. Может быть, он почувствует к ней доверие, как почувствовал его к Кэт, и тогда она чем-то ему поможет? Или с кем-нибудь познакомит, ведь есть же всякие специалисты, а она – если потребуется – оплатит их услуги.

Разговор перешел на детали. Кэт уезжает через десять дней. Хорошо бы Изабелле зайти накануне – принять дела, посмотреть, какие есть в магазине товары, и познакомиться с записями в книге заказов. В отсутствие Кэт должны подвезти партию вин и салями – за этим нужно проследить особо. Надо обратить внимание на чистоту прилавков и полок: это сложное дело, требующее соблюдения тысячи разных правил. Эдди их знает, но за ним приходится присматривать. У него, например, напряженные отношения с оливками, он всегда норовит положить их в контейнеры для квашеной капусты.

– Боюсь, что это будет труднее, чем сидеть в кресле редактора «Прикладной этики», – с улыбкой сказала Кэт. – Куда как труднее.

Возможно, и так, подумала Изабелла, но вслух ничего не сказала.

Многое в работе редактора шло по накатанной колее: рассылка писем рецензентам и экспертам, обсуждение сроков с верстальщиками и типографами. Все это было рутиной. Но чтение статей и работа с авторами требовали совсем другого подхода. Тут нужны были интуиция и безграничное чувство такта. Многолетняя практика показывала, что авторы отвергнутых работ чаще всего жаждут мести. И чем беспомощнее и претенциознее опус – а таких было огромное множество, – тем больше злится отвергнутый сочинитель. Одна такая рукопись лежала сейчас на столе Изабеллы. Называлась статья «Оправдание пороков», и это заставило Изабеллу вспомнить книгу «Похвала греху», которую она недавно разбирала на страницах журнала. Но «Похвала греху» была серьезным исследованием границ морализма и в конечном счете отстаивала нравственность. Автор же «Оправдания пороков» шел иным путем, провозглашая, что если порок отвечает глубинным потребностям личности, потакание ему благотворно для человека. Порок можно оправдать – и даже признать извинительным, – если речь идет о терпимом зле (пьянстве, обжорстве и тому подобном), но мыслимо ли защищать те пороки, что имеет в виду автор? Невероятно, пронеслось в голове Изабеллы. Как можно, например, высказываться в пользу… Рассмотренные в статье порочные пристрастия промелькнули у нее в голове, и она резко оборвала цепь размышлений. Пусть даже эти извращения и прикрыты латинскими терминами, думать о них тяжело. Неужели люди и в самом деле занимаются подобными гадостями? Да, вероятно, так оно и есть, но, предаваясь пороку, они и подумать не могли, что выищется философ, готовый с пеной у рта защищать их пристрастия. А вот, пожалуйста: профессор из Австралии именно этому посвящает свою работу. Но как бы там ни было, она как редактор несет ответственность перед читателями. И журнал не предоставит места для защиты того, что защите не подлежит. Статья будет возвращена с короткой запиской. Что-нибудь вроде:

Дорогой профессор, весьма сожалею, но Ваша работа не может быть опубликована. Она шокировала бы читателей. И они обвинили бы меня в поддержке Ваших теорий. Я в этом абсолютно уверена.

Искренне Ваша Изабелла Дэлхаузи

Выбросив мысль о пороках из головы, Изабелла сосредоточилась на делах Кэт.

– Пусть это и трудно, думаю, я справлюсь, – сказала она.

– Ты можешь и отказаться.

– Могу, но не откажусь, – ответила Изабелла. – Ты поедешь на эту свадьбу.

– Я у тебя в долгу и постараюсь вернуть его сторицей. – Кэт просияла улыбкой. – Стану на пару недель тобой, а ты сможешь уехать, куда захочется.

– Тебе не дано стать мной, как мне – тобой. Мы никогда не знаем другого достаточно, чтобы влезть в его шкуру. Иногда думаем, что знаем, но так ли это?

– Не притворяйся, что не поняла, – возразила Кэт. – Просто я поселюсь здесь на время, буду просматривать почту, отвечать на письма, ну и так далее, а ты уедешь.

– Хорошо, я подумаю об этом, – кивнула Изабелла. – Но не считай себя должницей. Я и так получу море удовольствия.

– Наверняка, – откликнулась Кэт. – Тебе понравятся покупатели. Во всяком случае, некоторые.

Кэт засиделась, и они вместе поужинали, накрыв стол в комнате, выходящей окном в сад, и любуясь последними лучами солнца. Стоял июнь – приближался Иванов день, – и полной тьмы в Эдинбурге не было даже в полночь. Лето в этом году запоздало, но зато теперь вошло в полную силу, и дни стояли длинные, теплые.

– В такую погоду я делаюсь страшно ленивой, – пожаловалась Изабелла. – Работа в твоем магазине – отличный способ взбодриться.

– А для меня Италия – идеальный способ расслабиться. Хотя свадьба тихой не будет – какой угодно, только не тихой.

– А чья это все-таки свадьба? – спросила Изабелла. Она знала нескольких друзей Кэт, но плохо их различала. Почему-то всех девушек зовут Кирсти, а всех парней – Крэг, думалось ей, так как же в них разобраться?

– Замуж выходит Кирсти. Ты ее со мной видела. Раза два-три.

– Ах вот как, Кирсти!

– В прошлом году она преподавала английский на Сицилии, в Катании, и познакомилась с итальянцем. Его зовут Сальваторе. Они влюбились и сразу поладили.

Изабелла помолчала. Давным-давно, в Кембридже, она влюбилась в Джона Лиамора, и они тоже сразу поладили. Настолько, что она даже вышла за него замуж и выносила его измены, пока вдруг не стало ясно, что больше сил нет. Но все эти Кирсти такие разумные. Они всегда делают правильный выбор.

– И чем он занимается? – спросила Изабелла.

Она почти не сомневалась, что Кэт об этом понятия не имеет. Удивительно, но племянница обычно не имела ни малейшего представления о том, чем заняты в жизни ее знакомые, равно как и желания это узнать. Для Изабеллы же это было главным: это помогает разобраться в человеке.

– Кирсти сама не знает, – улыбнулась Кэт. – Ты удивишься, но она говорит, что Сальваторе каждый раз отвечает на этот вопрос уклончиво. Говорит, что участвует в отцовском бизнесе. Но что это за бизнес, она так и не разобралась.

Изабелла в ужасе уставилась на Кэт. Ей было ясно, предельно ясно, что это за бизнес.

– И ее это не беспокоит? – наконец выдохнула Изабелла. – Она по-прежнему собирается за него замуж?

– А что тут особенного? – удивилась Кэт. – Разве это помеха семейной жизни? Неужели так уж обязательно знать, в какой конторе сидит твой муж?

– Но если эта… контора – штаб-квартира мафии? Тогда что?

– О какой мафии ты говоришь? – залилась смехом Кэт. – Это нелепо. Откуда у тебя такие мысли?

Нелепы не мои мысли, а твое недомыслие, подумала Изабелла.

– Кэт, – сказала она. – Это Италия. Если на юге Италии предпочитают молчать о своих делах, это значит только одно: речь идет о мафии.

– Глупости! – Кэт с большим недоверием посмотрела на тетку. – У тебя слишком развито воображение.

– А у Кирсти оно недоразвито, – парировала Изабелла. – Как можно выйти за человека, который скрывает род своих занятий? Я никогда бы не сделалась женой мафиози.

– Сальваторе не мафиози, – возразила Кошечка. – Он милый. Я видела его несколько раз, и он мне понравился.

Изабелла опустила глаза. Доводы Кэт неопровержимо доказывали, что она попросту не умеет отличить порядочного человека от преступника. А эту Кирсти ждет горькое пробуждение. Можно представить себе, каким мужем окажется красавчик мафиози. Ему нужна покорная, бессловесная жена, способная закрывать глаза на его делишки. Шотландка вряд ли смирится с таким. Ей захочется равенства и уважения, а Сальваторе лишит ее всего этого сразу же после свадьбы. Кирсти на пороге несчастья, думала Изабелла, а Кэт этого не понимает. Как не понимала своего бывшего дружка Тоби, с его фарфоровым личиком и страстью к вельветовым брюкам цвета давленой земляники. Очень возможно, что и Кэт вывезет из Италии итальянца. Что ж, это будет любопытно.

Глава вторая

Когда дело касалось концертов в Королевском зале, у Изабеллы Дэлхаузи имелся свой подход. В прошлом это был храм, и сиденья на огибавшей его с трех сторон галерее исключали самую мысль о телесном комфорте. По мнению суровых пастырей Шотландской церкви, прихожане всегда должны сидеть выпрямившись, и уж в особенности тогда, когда проповедник одаривает их пылом своего красноречия. Именно этому принципу подчинялось церковное убранство, и в результате верхние ряды сидений не имели спинок, да и почти не позволяли пошевелиться. А раз так, Изабелла посещала Королевский зал, только когда удавалось купить билет вниз, туда, где стояли обычные стулья, а не узкие сиденьица, и только в первые ряды, из которых эстрада была видна достаточно хорошо.

Покупкой билета на этот концерт занимался ее приятель Джейми, а он отлично знал все ее требования.

– Третий ряд партера. У среднего прохода. Лучшее место в зале, – сказал он по телефону.

– А кто будет рядом? – поинтересовалась Изабелла. – Лучшее место подразумевает и приятного соседа.

– Уверен, что сосед будет замечательным, – усмехнулся Джейми. – Во всяком случае, я специально просил об этом.

– В прошлый раз рядом со мной оказался чудаковатый сотрудник Национальной библиотеки. Тот, что отлично знает географию горной Шотландии и постоянно вертится на концертах. По доброй воле рядом с ним никто не сядет. Кажется, однажды на концерте Камерного оркестра его таки стукнули по макушке свернутой в трубочку программкой. Поступок непростительный, но объяснимый. Я, разумеется, на такое не способна. Никогда себе этого не позволяла. Ни разу.

Джейми расхохотался. Эта манера изъясняться, обычная для Изабеллы, всегда приводила его в восторг. Вокруг одни скучные буквалисты, а у нее свой угол зрения, под которым все видится уморительно смешным.

– Может быть, это музыка так на него действует? – предположил Джейми со смехом. – Мои ученики вечно вертятся.

Джейми был музыкантом. Играл на фаготе. И дополнял жалованье солиста Камерного оркестра доходами от многочисленных частных уроков. Учениками были в основном подростки, раз в неделю поднимавшиеся по крутой лестнице в его квартирку на Сток-бридже. В основном это были способные ребята, но некоторых толкала к музыке только железная воля родителей. Они-то и вертелись на уроке либо глазели в окно.

Изабелла была близким другом Джейми, насколько это возможно при пятнадцатилетней разнице в возрасте. Около полугода он был близок с Кэт. Изабелла познакомилась с ним тогда и была страшно разочарована, узнав, что племянница рассталась с приятным молодым человеком, которому к лицу бледность и стрижка ёжиком. Порвала отношения Кэт, и Изабелле потребовалась вся ее недюжинная выдержка, чтобы не укорять племянницу за то, что казалось страшной ошибкой. Джейми был даром богов, чудом, посланным к нам на землю прямо с Парнаса, а Кэт бросила его и даже не оглянулась. Ну мыслимо ли такое?!

Несколько месяцев Джейми – Изабелла ясно видела это – мучительно тосковал по Кэт. Изабелла не касалась больной темы, но, следуя негласному уговору, по-прежнему вела себя с Джейми как с членом семьи, поддерживая в нем надежду на восстановление порванной связи. Между тем ее собственные отношения с Джейми сделались глубже, чем просто родственная приязнь. Джейми нуждался в человеке, которому можно изливать душу, и Изабелла, инстинктивно почувствовав это, с готовностью взяла на себя роль конфидентки, получая огромное удовольствие от общения с Джейми. Она аккомпанировала ему на фортепьяно, кормила его собственноручно приготовленными кушаньями, болтала с ним о всякой всячине. И всему этому он радовался ничуть не меньше, чем она сама.

Она была вполне довольна тем, что давала ей эта дружба. Знала, что может в любой момент позвонить Джейми и он придет к ней со своей Сакс-Кобург-стрит выпить стаканчик вина и поговорить. Иногда они ходили куда-нибудь поужинать или – если Джейми доставал билеты – на концерт. А в те вечера, когда Джейми играл с Камерным оркестром, присутствие Изабеллы считалось обязательным, где бы ни проходил концерт – в Эдинбурге или в Глазго, хотя она не слишком любила Глазго, находя его чересчур суетливым. Слушая это, Джейми улыбался. Глазго суетливый? Да нет, Глазго живой. Здесь жизнь осязаема, материальна, в отличие от рафинированно-утонченного Эдинбурга. Джейми нравился Глазго. В свое время он учился в Шотландской королевской академии музыки и драмы и с удовольствием вспоминал студенческую жизнь с ее разудалыми вечеринками, посиделками в барах, ужинами в дешевых индийских ресторанчиках, где пахло рекой и куда доносились гудки пароходов и фабрик.

Сейчас, сидя – как и было обещано – в третьем ряду партера, Изабелла изучала программку предстоящего музыкального вечера. Концерт был благотворительный – в пользу Фонда помощи странам Ближнего и Среднего Востока, – и участвовать в нем выразили желание самые разные музыканты. Обещаны были виолончельный концерт Гайдна, сборная солянка из произведений Баха и несколько номеров в исполнении Эдинбургской хоровой академии. Камерного оркестра, в котором работал Джейми, среди участников не было, но сам он играл на фаготе в составе собранного на этот вечер ансамбля, которому предстояло аккомпанировать пению. Изабелла пробежала глазами список исполнителей: почти все имена были ей хорошо известны.

Откинувшись на спинку стула, она подняла голову и оглядела галерею. Девочка, вероятно младшая сестра одной из хористок, свесившись через парапет, смотрела вниз. Встретив взгляд Изабеллы, неуверенно помахала ей рукой. Изабелла помахала в ответ и улыбнулась. За спиной девочки мелькнула фигура сотрудника Национальной библиотеки. Он посещал все концерты и всегда вертелся.

Зал был уже почти полон, и только несколько пришедших в последний момент еще пробирались к своим местам. Изабелла снова заглянула в программку и затем, незаметно скосив глаза, посмотрела, кто сидит слева. Оказалось, что это женщина средних лет с туго стянутыми на затылке в узел темными волосами и слегка недовольной миной. Мужчина с худым брюзгливым лицом сидел рядом с ней, устремив глаза в потолок. Потом глянул на женщину и снова отвернулся. Женщина бросила на него взгляд и тут же, делая вид, что поправляет накинутую на плечи красно-пеструю кашемировую шаль, слегка повернулась в сторону Изабеллы.

– Какая чудная программа, – прошептала Изабелла. – Просто подарок.

Лицо женщины стало приветливее.

– Мы так редко слушаем Гайдна, – сказала она. – Его исполняют гораздо реже, чем следует.

– Да-да, вы правы, – согласилась Изабелла и подумала: интересно, а сколько Гайдна нам следует?

– Пора бы им проснуться, – проворчал мужчина. – Когда мы в последний раз слушали «Сотворение мира»? Вы помните? Я – нет.

Раздумывая над причитающейся Гайдну квотой, Изабелла опустила взгляд на программку, но тут свет начал гаснуть, и участники струнного квартета, выйдя из двери в глубине эстрады, заняли свои места. Их встретили громом аплодисментов, и, как показалось Изабелле, ее соседи хлопали с увлечением.

– Гайдн, – прошелестела женщина, и вся преобразилась. Мужчина выразительно кивнул.

Изабелла с трудом подавила улыбку. Похоже, мир полон поклонников и болельщиков всех родов и оттенков. Что только люди не делают предметом страсти, фетишем, которому посвящают всю жизнь! Гайдн – достойный объект поклонения, но, скажем, поезда не хуже. Уистен Хью Оден, или УХО, как она его называла, обожал паровозы и признавался, что в отрочестве паровоз казался ему таким же прекрасным, как человек, которому он посвятил свое стихотворение. Ты мой паровозик! Почему бы и не сказать так? Французы говорят любимым mon petit chou – мой капустный кочанчик. Поистине выражения чувств удивительны.

Настроив инструменты, музыканты взялись за опус Гайдна и исполнили его так старательно, что рядом с Изабеллой раздались восторженные рукоплескания. Затем пришла очередь Баха, а после наступил антракт. Обычно Изабелла оставалась сидеть, но сегодня вечер был жарким, и жажда заставила ее пойти в бар и встать в очередь за напитками. К счастью, обслуживание было на высоте, стоять пришлось не долго. Осторожно неся бокал с белым вином, она пробралась к маленькому столику в углу. Несколько человек поздоровались издалека – кивком или улыбкой. А где сейчас Джейми? – подумалось ей. Ему предстояло играть сразу после антракта, и, вероятно, он был в зеленой задней гостиной, в последний раз перед выходом пробуя свой фагот. После концерта они, наверное, увидятся, с удовольствием выпьют немного вина, поговорят о том, как все прошло.

И тут она его увидела: он стоял в дальнем конце зала, окруженный какими-то людьми. Одного Изабелла узнала: это был Брайан из Абердина, товарищ Джейми по Камерному оркестру, скрипач. А за ним, рядом с Джейми, стояла высокая блондинка в стянутом ремешком на талии красном платье. Держа в левой руке бокал и что-то рассказывая, она повернулась и боком прижалась к Джейми. Изабелла смотрела не отрываясь. Увидела, как губы Джейми тронула улыбка, как он слегка коснулся плеча девушки, а потом поднял руку и легким движением отбросил ей со лба волосы, а она улыбнулась в ответ и свободной рукой обняла его.

При виде этих ласк Изабелла вдруг почувствовала пустоту в груди. Ощущение было таким осязаемым и отчетливым, что она испугалась; показалось, больше уже не вздохнуть: воздух весь выкачан. Поставив бокал, она посидела, уткнувшись взглядом в стол, а потом снова посмотрела туда. И увидела: Джейми взглянул на часы, что-то сказал скрипачу, потом обратился к девушке и, выскользнув из-под ее руки, направился к зеленой гостиной, а девушка огляделась и стала лениво рассматривать висевшие по стенам картины – невыразительные любительские пейзажи, которые дирекция концертного зала безуспешно пыталась сбыть с рук.

Изабелла поднялась. На пути в зал ей пришлось пройти мимо девушки, но она отвернулась. Дойдя до места, тяжело и неловко опустилась на стул и открыла программку. Имена Джейми и скрипача мелькали у нее перед глазами, сердце отчаянно билось в груди.

Музыканты вышли на сцену; за ними хор Академии, юные певцы в возрасте от четырнадцати до восемнадцати: мальчики в белых рубашках и темных брюках, девочки в белых блузках и плиссированных синих юбках. Затем появился дирижер. Изабелла сфокусировалась на нем, чтобы не видеть Джейми, который, похоже, всматривался в зал, чтобы, как у них было заведено, украдкой ей улыбнуться.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю