Текст книги "Семейные обязательства (СИ)"

Автор книги: Алекс Келин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Есть же маги! Артефакты! Если наши врачи ничего не могут – найдите колдунов! Вы кавалергарды или прачки?! – Элиза вцепилась в мундир Бельской и кричала в ее грустное, круглое лицо еще что-то, но уже понимала – бесполезно.

– Простите. Такую рану не может исцелить даже маг.

И тихий, обжигающий шепот:

– Элиза, Лизанька, простите меня... И будьте счастливы... Не нужно вам на это смотреть. Дураком жил, дураком и помру. Простите, если сможете...

Она сидела на полу, прижавшись щекой к его руке. Кто-то ходил мимо, даже пытался с ней заговорить. Кажется, дядя Густав... Или кто-то другой?

Какая разница?

Ей пытались предложить стул – она только качала головой.

На рассвете Бельская осторожно прикоснулась к ее плечу.

– Пойдемте, Елизавета Павловна. Пожалуйста. Все закончилось. Не нужно вам здесь. Я отвезу вас домой.

Элиза вышла из кареты перед крыльцом. Подняла глаза на дом, внезапно ставший чужим. Рассветное солнце дробилось в окнах, празднично сверкал витраж над парадной дверью, белое мраморное крыльцо, раньше казавшееся таким красивым, теперь стало пятью ступеньками в одинокий ад.

Слез не было. Не было ничего, кроме пустоты.

– Кыш, скотина, – услышала она негромкий возглас.

Элиза обернулась на голос. На идеально ровной, выметенной дорожке, сидел тощий трехцветный котенок с большими ушами. Садовник шел к нему с метлой – прогнать. Он был глуховат, и, похоже, не заметил приезда барыни, иначе не показался бы.

– Стоять! – рявкнула Элиза. Она сама не ожидала от себя такого резкого, командного голоса.

Садовник вздрогнул, увидел ее, остановился и почтительно поклонился.

– Извиняйте, барыня! Вот, повадился, блохастый. Я его вмиг!

Элиза подошла к котенку. Зверек сжался от ужаса, в последний момент попробовал отчаянно рвануться, но упал, подвернув покалеченную заднюю лапку. Шерсть была свалявшаяся и грязная, но можно различить белые, черные и рыжие пятна. Элиза где-то слышала, что трехцветными бывают только кошки.

И что трехцветка – к счастью.

Наклонилась взять ее на руки. Кошка из последних сил попыталась укусить, но Элиза подхватила ее под тощий живот.

Пришла странная мысль: "Нет никого, кто придет и спасет меня. Пусть хоть божьей твари сегодня повезет..."

Элиза осторожно, стараясь не сделать больно зверьку, положила ее себе на руку. Кошка замерла, то ли от ужаса, то ли смирившись с судьбой.

– Прохор, – громко и четко скомандовала она садовнику, – пусть пошлют за ветеринаром. Это звериный доктор, дворецкий должен знать. Я слыхала, Березин хороший специалист. Живо найти!

Прохор поклонился, закивал и кинулся к входу для слуг, передавать поручение.

Элиза вернулась к крыльцу, где ждала Бельская. Кавалергард-дама сделала шаг ей навстречу, качнув аксельбантом. Элиза заметила, что крепление шнура чуточку надорвано – кажется, это она и сделала, когда вцепилась в ее мундир и кричала о магах...

– Простите за аксельбант, – ядовито усмехнулась Элиза. – Это, кажется, государственное преступление? Наша с папенькой семейная традиция... – она была бы рада замолчать, но не могла остановиться. – На этот раз оскорбление величества, да? Витой шнур – символ императорской власти, которую вы представляете?

– Ничего, Елизавета Павловна, – понимающе ответила Бельская. – Забудьте об аксельбанте. Если кто-то в чем-то и виноват, то это я. Не уберегла... Я могу хоть что-то для вас сделать? Только скажите.

Элиза погладила кошку. Она был настолько тощая, что чувствовались все ребра и позвонки. Зверек вздрогнул, но убежать больше не пытался.

– Что бы нам попросить у императора, а, кошечка? – прошептала Элиза, горько усмехнувшись, – полцарства? Принца в мужья?

Элиза подняла голову и посмотрела даме-кавалергарду в глаза.

– Вы вряд ли мне поможете, госпожа Бельская, – сказала она громко и отчетливо. – А вот ваш коллега, на которого мой муж на самом деле работал, думаю, может. Если вы действительно хотите что-то сделать для меня – пусть он со мной встретится. И выполнит мою просьбу.

На кирпичной тумбе кружевного кованого забора сидел большой черно-белый кот в серебристом ошейнике. Кот с одобрением посмотрел на Элизу, баюкающую на руке покалеченную кошечку, потянулся, выпустив длинные когти, и спрыгнул на улицу.

***

Похороны мужа тоже выпали из памяти.

Церковь? Отпевание? "Со святыми упокой", одуряющий запах ладана, траурное платье с тяжелой кружевной вуалью, руки сжимают сухой платок, потому что нужно же чем-то их занять, чтобы не ломать себе пальцы – до хруста и боли, пробуждающей от серого дымного кошмара хоть на секунду.

Наверняка, все это было. Были поминки, было прощание, кто-то что-то говорил у гроба...

Для Элизы тот день остался сплошной чередой старательно-скорбных, натужных соболезнований. Большинство добрых и сочувствующих слов было сказано не ей, а стоящему рядом дяде Густаву и заплаканной сестре Пьера Ангелине. Элизу старались не замечать, обойти, не встретиться взглядом, не...

Теперь она была "не". Ненужная, неуместная, не-своя. Она не имела права на сочувствие, она была причиной смерти молодого человека, она была виновата во всем... Как будто Элиза сама проткнула мужа шпагой.

Она смотрела на череду скорбящих, иногда узнавала среди них своих бывших знакомых, и понимала – она больше никогда не будет с ними разговаривать. Ее уже обвинили и привели приговор в исполнение. Сначала – отец, теперь – муж, но виноватой объявили ее. Должен же кто-то быть виновен, правда? Так почему не она? Не догадалась, не удержала, не склонила свою семью на путь добродетели...

Элиза кожей чувствовала эти перешептывания, но соблюдать приличия приходилось всем. Здесь был высший свет Гетенхельма, а не какой-нибудь деревенский сход.

Те, кто соболезновал дяде, были вынуждены говорить пару слов и вдове. Она не различала лиц, заученно кивала, благодарила и оборачивалась к следующему.

В голове билась одна мысль.

Это не он.

Восковая кукла, лежащая в гробу, не может быть Пьером. Это что-то другое. Даже не пустая оболочка – просто нечто, не имеющее никакого отношения к человеку, женившемуся на ней вопреки всем доводам здравого смысла. Она не могла засыпать рядом с этим... телом. Не эти руки ее обнимали, не эти губы...

– Дядя Густав, Ангелина, разве вы не видите? Это не он, – шептала Элиза своим единственным оставшимся родственникам. Пусть не кровным, но больше-то никого нет!

Ангелина посмотрела на нее, как на сумасшедшую. Прошипела: "Из-за тебя он умер, ты, ты его убила, гадина!". Закрыла заплаканное лицо платком и отошла.

– Бедная девочка, – прогудел дядя Густав, гладя Элизу по плечу, – не слушай ты ее... Волос долог -ум короток.

Элиза не ответила. Что тут скажешь?

Завещание огласили прямо над гробом, такова была воля покойного – не ждать положенного срока. Канцелярские формулировки, озвученные скорбно-деловым голосом нотариуса, не запомнились Элизе. В памяти осталось только то, что она – единственная наследница. И что распоряжаться имуществом она сможет через год, а сейчас ей назначается какое-то содержание.

Элиза не вслушивалась.

Потом нотариус пригласил ее, дядю Густава и Ангелину в кабинет, подписать бумаги.

– Елизавета, – дядя Густав участливо посмотрел ей в глаза, – тебе не обязательно принимать все это. Дом, фарфоровый завод в имении, само имение с арендаторами – всем нужно управлять, это непростая задача, особенно для такой юной дамы. Сейчас этим занимаюсь я, на правах совладельца, и поверь, половину седых волос я заработал, разбираясь с приказчиками. Если ты оставишь все, как есть – я смогу позаботиться о тебе, как старший родственник.

– Я действительно могу отказаться? – спросила Элиза у нотариуса.

– Можете, – профессионально-бесстрастно кивнул он. – Осмелюсь предложить ознакомиться со всеми деталями, подумать несколько недель и после принять решение.

– Хорошо, – тихонько сказала Элиза. – Дядя Густав, я очень серьезно подумаю. Спасибо вам.

– Густав Карлович, – повернулся нотариус к дяде, – пожалуйста, подпишитесь в ознакомлении. И вы, Ангелина Васильевна. Спасибо. Не смею больше вас задерживать. Елизавета Павловна, останьтесь, пожалуйста, нам нужно еще кое-что обсудить.

нотариус выложил на стол небольшой конверт.

– Это вам, письмо от мужа.

Кажется, должны дрожать пальцы? С чего бы? Его последние слова, обращенные к тебе, ты уж слышала. Он просил прощения и желал тебе счастья... Что еще он мог сказать?

"Дорогая Элиза, мне очень жаль, что ты читаешь это письмо. Густав Карлович непременно постарается уговорить тебя отказаться от наследства. Прошу тебя, не делай этого. О приданом Ангелины я позаботился отдельно, а все, что принадлежало мне – теперь твое. Все долги оплачены, об этом можешь не беспокоиться. Не удивляйся странным условиям. Без толкового управляющего тебе не обойтись, он обеспечит твои доходы.

Прости меня и будь счастлива.

Все будет хорошо.

Твой Пьер"

Элиза очень медленно и аккуратно свернула письмо. Провела пальцем по сгибам бумаги. Сложила листок обратно в конверт и бросила на стол.

Она могла бы посмотреть сама, но было неприятно даже прикасаться к завещанию.

– Когда был составлен документ? Где его подписали и кто был свидетелями?

Нотариус не удивился вопросу. Достал из стола большую записную книжку, полистал ее, сверился с датами на завещании.

– Неделю назад, около восьми вечера, меня вызвали в имперскую канцелярию, на второй этаж, в угловой кабинет. Кажется, он принадлежал вашему супругу. Текст завещания уже был составлен, конверт с письмом, который я вам передал, готов и запечатан. Там же присутствовали кавалергарды – господин фон Раух и госпожа Бельская. Они и выступили свидетелями. Вот их подписи на оригинале завещания.

– Вас не удивило, что сразу два кавалергарда засвидетельствовали волю простого служащего?

– Нет, что вы! Без ложной скромности скажу – я часто работаю с кавалергардским корпусом и другими высокими лицами империи. Это далеко не самый странный случай.

Элиза долго смотрела на завещание, составленное незадолго до смерти Пьера. Отказаться? Позволить дяде Густаву о себе "позаботиться"?

Нет, спасибо.

Хватит заботы.

Теперь я сама буду портить себе жизнь.

– Я принимаю наследство, – твердо сказала она.

Продолжать попытки соблюдать приличия было невыносимо. Элиза подошла к открытому гробу, в последний раз посмотрела на чужое, очень старательно загримированное лицо, поцеловала мертвый холодный лоб и ушла.

В голове еще долго эхом звучал мощный голос священника: "Да простит Господь тебе, чадо духовное, если ты что вольно или невольно соделал в нынешнем веке, ныне и всегда и во веки веков..."

Элиза не помнила, как вернулась в опустевший дом с прикрытыми черной тканью зеркалами. Дворецкий печально поклонился хозяйке и подал ей небольшую коробку.

– Елизавета Павловна, приезжали со службы, из канцелярии. Передали для вас его вещи...

– Спасибо.

Элиза поднялась к себе. Поставила коробку на кровать, открыла и стала перебирать лежавшие в ней мелочи, просто чтобы хоть чем-то занять руки. В коробке были перья, несколько монет разных государств, блокнот с маловнятными заметками и фрагментами рисунков, а еще небольшая картинка в рамке на подставке. Видимо, Пьер держал на столе этот простенький пейзаж – лес, елка, тропинка между деревьев. Обычные окрестности Гетенхельма.

Она перевернула рамку – может быть, есть подпись?

Пейзаж так и осталась безымянным, но Элиза заметила торчащие крепления. Как будто их отгибали и не слишком аккуратно вернули назад. Она осторожно сняла заднюю стенку и обнаружила под пейзажем карандашный рисунок.

С него в лицо Элизе смеялась юная девушка в форме курсанта военной академии.

Элиза замерла, глядя на нее. Каждый карандашный штрих светился любовью художника. Она была абсолютно уверена – спокойно-равнодушный Пьер не способен на такие чувства!

Оказывается, способен. Не было никаких сомнений, что рисовал именно он – наброски в блокноте были выполнены явно той же рукой.

Элиза просидела бы так целую вечность, если бы с пола не раздалось требовательное мяуканье. Кошечка, которую она подобрала в день смерти мужа, не могла запрыгнуть на высокую кровать из-за шины на сломанной лапке. Она приползла со своей подстилки и кричала: "Хозяйка! Помоги!"

Элиза подняла кошку, положила себе на колени, погладила по чисто отмытой шелковистой шерстке и наконец-то заплакала.

Перед рассветом снова пришел знакомый кошмар. Она опять бежала во тьме от кого-то невыразимо жуткого. Клубящаяся чернота наступала, обволакивала, Элиза кричала, но звука не было – был только страх, шершавый камень под босыми ногами и отчаянный бег.

Безымянные твари догоняли. Элиза чувствовала затылком их холодное, обволакивающее дыхание...

Сегодня их было намного больше. Как будто те, прежние кошмары оказались просто намеком, предчувствием этого – настоящего, огромного, смертельного!

Предплечье пронзила резкая боль, и Элиза с криком проснулась.

Покалеченная маленькая кошка вцепилась ей в руку. Драла кожу хозяйки коготками здоровой лапки и ожесточенно кусала.

Элиза дернула рукой. Кошка мгновенно разжала зубы и спрятала когти. Она лежала на боку, тяжело дышала и низко, опасно порыкивала. Шерсть вздыблена, тощий длинный хвостик распушен изо всех сил – жуткая зверюга, а не больной котенок.

– Спасибо, кошка, – прошептала Элиза, гладя ее по спинке. – Охранница ты моя... Спасибо!

На коже Элизы остались тонкие, почти не кровоточащие царапины.

Котенок постепенно успокаивался, перестал рычать и даже позволил пригладить шерстку. Через пару минут кошечка терлась головой о руку Элизы и громко урчала.

– Как же тебя назвать? – спросила Элиза, почесывая кошке подбородок. – Нравится имя Герда? Я любила эту сказку... Ты ведь меня спасаешь от ледяного ужаса, да, кошка? Будешь Гердой?

Кошка презрительно фыркнула. Или просто фыркнула – кто разберет кошачьи мысли?

– Да, кошка, – вздохнула Элиза. – У твоей хозяйки фантазия... как у табуретки. Но что поделать? Какая уж есть.

Кошка осторожно прихватила ее руку передними лапками, не выпуская когти.

– Герда хорошая кошка, – ласково приговаривала Элиза, продолжая ее гладить. – Герда меня охраняет от страшных тварей... Вот только надо нам с тобой, Герда, придумать, как тварей совсем прогнать...

Кошка перевернулась на спину, подставляя белое пузо.

Глава 12. Поминальные свечи

Элиза ходила по дому с кошкой на руках. Гладила ей шерстку, почесывала мохнатый подбородок, слушала уютное, доверчивое мурлыканье и тихонько шептала ей: «Герда, как мы с тобой будем жить дальше? Я боюсь, кошка...»

Герда дергала ухом. Кошке было тепло, впервые в жизни она была сыта, вымыта и даже расчесана. Вот только хозяйка щекочется – да и ладно, это пустяки. Зато по первому мяву выдают кусок печенки, курицы или еще что-нибудь вкусное. Кошка глотала угощение, почти не жуя – дворовая привычка. Ешь быстрее, пока не отобрали.

"Тебе хорошо, Герда, ты скоро поправишься, будешь снова скакать за птичками и мышами, а я... Я не знаю, что делать!"

Элиза всегда была под чьей-то опекой. Сначала слушалась родителей и гувернанток, потом монахинь в монастырской школе, после – строгого отца...На краткий миг ее жизнь закрутилась вокруг мужа. А теперь?

Она мечтала о свободе и самостоятельности, рвалась на волю, даже пыталась сбежать из-под венца, глупо, по-детски, в глубине души ни на грош не веря в успех...

Вот тебе твоя свобода.

Делай что хочешь. Никто тебе не указ.

Господи, страшно-то как!

После вчерашних похорон осталась гора писем с соболезнованиями. Закончив завтрак, Элиза уселась их разбирать, чтобы заняться хоть чем-то. Нужно было разобрать красивые листы со стандартными, каллиграфически выведенными пустыми словами: «Скорбим... Утрата... В расцвете лет...».

Элиза пересела поближе к горящему камину и попыталась представить лицо Пьера. Вместо мужа в памяти все время всплывала нарисованная девчонка. Интересно, она была на прощании? Элиза хотела вспомнить, но кроме горького: "Ты! Ты его убила!" ничего не всплывало в памяти.

Может быть, найти ее? Отдать портрет? Это будет не сложно, не так уж много женщин – курсантов военной академии... А дальше что? Устроить скандал с любовницей покойного мужа?

"То-то мало о тебе сплетен по Гетенхельму ходит, – с сарказмом сказала себе Элиза. – Забывать начали, надо подогреть интерес".

Она читала имена на конвертах с соболезнованиями и бросала их в огонь. Толстая бумага горела плохо, особенно когда в камине скопилась достаточно большая стопка. Элиза пошевелила письма кочергой, закашлялась от едкого дыма, зато пламя заплясало веселее.

Она взяла следующий конверт и удивленно хмыкнула.

Это было обыкновенное письмо. Без траурной рамки, простой пакет. "Петру Васильевичу Румянцеву, собственный дом". Вместо обратного адреса – размытая печать.

Элиза на секунду задумалась – сжечь, не читая? Все-таки чужие тайны...

Рука сама потянулась к ножу для бумаги.

«На ваш запрос от двадцать пятого октября сего года направляю копии обоснований для перечисления денег из императорского благотворительного фонда»

В конверте лежало несколько приказов, переписанных профессиональным канцелярским почерком. На каждом из них в правом верхнем углу стоял штамп: "копия верна" и крючковатая подпись архивариуса. Видимо, это те самые "скучные бумаги" с которыми работал Пьер. В основном это были документы о церковной благотворительности – столько-то на приют при монастыре, столько-то на раздачу еды нищим...

Элиза равнодушно читала о перечислении денег на школы и больницы для бедняков. Это было лучше соболезнований.

"Получатель – Елизавета Николаевна Лунина" значилось на одной из бумаг.

Что?!

Элиза медленно, несколько раз прочитала копию распоряжения.

В Гнездовское отделение имперского банка на имя Елизаветы Николаевны Луниной уже двадцать лет в начале марта перечислялось по четыре тысячи семьсот тридцать восемь марок.

Основание – распоряжение кавалергарда Георга фон Рауха от имени императрицы Изольды.

Ее покойной тетке раз в год отправляли огромные суммы по распоряжению фон Рауха. Причем не в Империю – в Гнездовское княжество, за перевал.

Элиза была единственной наследницей тетушки Елизаветы, но ее приданое даже близко не походило на эти богатства.

Однажды отец, когда был уверен, что Элиза его не слышит, выразил свое недоумение экспрессивным возгласом: "Ну охренеть теперь!"

– Ох-ре-неть, – негромко проговорила Элиза, покачивая в руке бумагу.

– Мрррря? – потянулась кошка на соседнем кресле.

Вошел профессионально-величественный дворецкий с траурной лентой на ливрее. Только по едва заметно покрасневшим глазам солидного господина можно было понять, что лента – не просто дань этикету. Слуга Пьера любили.

– К вам посетитель, госпожа, – сообщил дворецкий. – Кавалергард Его Величества Георг фон Раух.

"Помянешь черта...", – фыркнула про себя Элиза.

– Пригласите господина кавалергарда, – сказала она вслух. Когда слуга вышел, Элиза быстро спрятала бумаги и конверт в потайной карман платья, а который раз помянув добрым словом новые веяния моды.

– Здравствуйте, Елизавета Павловна. Примите мои соболезнования, – поклонился ей невысокий, невыразимо элегантный господин.

"Какой умный мальчик..." – всплыло в памяти.

Стой.

Не сейчас.

Пьера больше нет.

Тебе нужно думать о живых.

– Спасибо, господин он Раух. И спасибо, что пришли. Присаживайтесь.

– Извините, что не смог прибыть раньше и присутствовать на похоронах. Я был за пределами Империи. Госпожа Бельская передала вашу просьбу о встрече. Повторю ее слова – что я могу для вас сделать?

Элиза перевела дыхание. Поправила траурный головной убор и посмотрела прямо в лицо. Встретилась взглядом с глазами цвета жуткого пойла из пузатой пыльной бутылки – вчера она пыталась заглушить боль алкоголем.

Кажется, кавалергард смотрит с сочувствием?

Неужели?

– Я прошу вас организовать мне встречу с отцом, – твердо сказала Элиза. – Он жив, содержится под стражей, – и повторила, четко и раздельно: – Я прошу о свидании с ним.

Лицо кавалергарда не изменилось. Только тень усмешки проскользнула где-то в глубине взгляда.

– Сударыня, вам не сообщали об его судьбе. Никому не сообщали, до полного выяснения всех обстоятельств дела. Откуда такая уверенность?

– Подслушала, – без тени смущения призналась Элиза. – Вы приезжали в имение Румянцевых и говорили с моим мужем. Я в этот момент стояла на балконе... и поняла его намек. Пьер, конечно, ничего мне не говорил, но тогда я всерьез задумалась – почему же вы не дали мне похоронить отца?

– Не буду отрицать, вы правы, – кажется, кавалергард был рад возможности сказать эти слова. – Его арест держался в тайне, на это были свои причины, сейчас они не важны. Только поясните, при чем тут похороны?

– Судебник Гётской Империи, – горько улыбнулась Элиза впервые после смерти мужа. – И наша вечная гётская бюрократия с маниакальным стремлением следовать букве закона. Есть только одно преступление, тела виновных в котором не выдают родным. Некромантия. Всех остальных казненных возвращают семье, а если семья неизвестна – хоронят в братских могилах за государственный счет. Допустим, моего отца вы зарубили при попытке покушения. Но кто занимался его погребением? Хозяйственная служба Цитадели? – Элиза нервно хохотнула, – в императорской усыпальнице Кафедрального собора? Или вывезли на городское кладбище, как бродягу? Слишком много сложностей. Кому, кроме меня, нужно хоронить господина Лунина? И скрывать место погребения, если оно все-таки существует, никто бы не стал. А на мой запрос даже ответ пришел: "сведениями не располагаем, обратитесь в канцелярию епископата". Простите, я многословна... Просто мне не с кем было об этом поговорить.

Элиза замолчала и с затаенной гордостью посмотрела на фон Рауха.

– Восхищаюсь вами, сударыня, – покачал он головой, явно угадав ее мысли. – Действительно, об этом никто не подумал. Гражданская казнь состоялась, он лишен всех званий, титулов и дворянства, имущество конфисковано – на этом вопрос закрыли. Подумать о могиле никому в голову не пришло.

Он усмехнулся одними губами, и Элиза мельком посочувствовала тем, кто допустил оплошность с погребением.

– Я хочу его увидеть. Поговорить. Если это возможно – передать что-нибудь. Книги, одежду... Не знаю, – Элиза увидела сомнение на его лице и стала говорить чуть быстрее, пока кавалергард не отказал. – Если вы боитесь, что я не сохраню тайну, то совершенно зря. Я два месяца молчала, даже с Пьером не сказала ни слова. И дальше буду молчать – и двадцать лет, и до самой смерти. Пожалуйста!

Кавалергард задумался на несколько секунд. В его взгляде почудилась тень одобрения, как будто Элиза была ученицей, прекрасно ответившей заданный урок.

– Так долго хранить тайну вам не придется. Еще максимум год, Император милостив. Я скажу, когда это перестанет быть секретом. – Он ненадолго замолчал, и Элиза замерла, ожидая приговора. – Хорошо, – кивнул фон Раух, – завтра поедем. Что передать – я не знаю, сами спросите. Или соберите, что считаете нужным, но имейте в виду – все проверят, напильники и веревочные лестницы не пройдут. И оденьтесь потеплее, к вечеру холодает. Дорога долгая, вернемся затемно.

– Спасибо, – выдохнула Элиза. – Приказать подать вам чай? Простите, я плохая хозяйка, не предложила сразу...

– Вынужден отказаться, – покачал он головой. – Дела ждут. Ах, да, чуть не забыл. Петр Васильевич упоминал, что заказал на дом копии каких-то рабочих бумаг. Вы не получали письмо из архива?

Элиза отвела глаза и тоскливо вздохнула, надеясь, что фон Раух не разгадает ее нехитрую ложь.

– Не знаю, – пожала она плечами, – всю кипу писем с соболезнованиями я бросила в камин, не читая. Там была большая стопка лицемерия... Может быть, его рабочие бумаги сгорели там же.

Когда кавалергард уехал, Элиза снова села к камину. Она сгребла кочергой в пламя уцелевшие в углах топки обрывки конвертов и смотрела, как догорают никому не нужные траурные письма. Возможно, где-то там и крылась искренняя капля сочувствия, но большинство было написано просто потому, что так надо. Так требует этикет.

Теперь правила высшего света не имеют к ней, Елизавете Луниной-Румянецвой, никакого отношения. Ей нужно жить дальше.

Элиза встала, вызвала дворецкого и велела заложить карету. Сегодня день памяти – тем лучше.

Помянем.

А потом поговорим о живых.

***

Дмитриевская суббота, день поминовения усопших, в этом году выпала на четвертое ноября.

С утра подморозило, и кладбище празднично сверкало от инея. Отец Георгий шел медленно. Смотрел на блеск тающей изморози – если глянуть мельком, сквозь ресницы, можно увидеть переливы радуги, – ломал сапогами тонкий лед на лужах, щурился на яркое утреннее солнце.

Многие могилы были уже прибраны, на надгробиях лежали свежие цветы. На других родственники почивших сметали жухлые листья, убирали увядшую траву и протирали кресты и памятники.

С епископом здоровались. Отец Георгий вежливо отвечал, не слишком задумываясь, кто эти люди.

Он нес тяжелую холщовую сумку со свечами. Он сам не знал, сколько их там. Как не знал и скольких нужно помянуть.

Просто помнил – многих. Очень многих.

В храме отец Георгий бросил несколько золотых монет в ящик для пожертвований, подошел к кануну (прямоугольному поминальному столику перед иконой) и начал ставить заупокойные свечи.

Подсвечники были почти заполнены, сегодня многие молились за усопших, но свободное место еще оставалось.

Охранитель вспомнил родителей, деда с бабкой, остальных родственников, на чьи могилы он сегодня не смог прийти – от Гетенхельма до его родного городка было слишком далеко.

... Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде жизни вечной преставившегося детей Твоих...

Свечей в сумке оставалось еще немало. Отец Георгий продолжал беззвучно молиться и зажигать маленькие огоньки в память о тех, кого убил сам, кого не смог спасти, кого приходилось хоронить – наспех, неглубоко, лишь бы дать погребение и покой душе.

Их ли душе? Своей ли? Всем?

... ослабь, оставь и прости все вольные их согрешения и невольные, избавь от вечных мук и огня геенны...

Начало войны Принцев застало его в глуши. Распоясавшаяся семейка оборотней держала в страхе всю округу, приезд охранителя жители окрестных сел приняли как избавление от всех бед.

Оборотней он спалил в их собственной хате. Дал одно огненное погребение и нечистым тварям, и костям жертв. После приехал в ближайший монастырь – отдохнуть и подлечить загноившуюся рану. Оборотни не чистят зубы, в их пасти полно всякой дряни, но это полбеды. Настоящая беда в том, что даже священник может заразиться ликантропией. Это уже очень серьезно и требует немедленного лечения на освященной земле.

В монастыре пришлось задержаться. Там отца Георгия и застало известие о смерти императрицы Изольды. И почти сразу после него – сообщение о завещании, в котором был указан не старший внук Изольды – Николай, а младший – Александр.

Николай объявил завещание подделкой, попытался арестовать Александра, но тот успел поднять своих жандармов и с боем прорвался из Гетенхельма.

Эта война так и осталась бы очередным дворянским конфликтом, почти не затронувшим остальных жителей империи (кроме тех, кто не успел убраться с дороги армий), но Александр подложил огромную бомбу под имперские устои. Говорят, он всего лишь озвучил давно разработанный план своей покойной бабки Изольды...

Охранитель не знал этого. Да и какая разница?

Принц объявил полную отмену сословных ограничений.

Любой крестьянский сын из его солдат теперь мог дослужиться до генерала, коли хватит упорства, везения и таланта. Любой разночинец – поступить в университет и даже получить императорскую стипендию, если хватит ума... И так далее. Во всех тонкостях отец Георгий сходу и не разобрался.

Одно стало ясно почти мгновенно. Борьба за трон превратилась в войну между старым и новым порядком.

Вскоре полыхнуло по всей империи.

Большинство дворянских родов было резко против изменений. Простонародье – наоборот, фактически объявило Александра святым при жизни, но были и те, кто отказался менять заветы предков.

Кое-кто из баронов объявил рокош*, не желая присягать ни одному из принцев. Прогрессивная молодежь толпами валила под флаги Александра и быстро гибла в кровавых схватках с профессионалами Николая. Сам Николай бестолково метался по стране, теряя сторонников больше по собственной глупости, чем из-за действий противника, но его армия была еще крепка.

Дезертиры и мародеры сбивались в крепкие банды, зачастую составляя серьезную опасность даже для войсковых обозов, не говоря уж о мирных деревнях.

Церковь отмалчивалась.

Священный Синод объявил войну "мирским делом" и категорически запретил священникам поддерживать любого из принцев под угрозой запрета служения. Как с этим справлялись полковые капелланы и лекари больниц при церквях – отдельная история.

Нежить, нечисть и прочие гадкие твари во всеобщей неразберихе жировали на крови, добавляя охранителям массу тяжелой работы.

Спустя шесть лет провинциал-охранитель ставил свечи.

... Казненная Николаем дворянская семья. Они отказали войскам фураже из своего поместья. Отец Георгий отпевал их на следующий день после ухода армии. Тринадцать человек, от мала до велика.

... Трое озверевших от голода крестьян, лишенных всех запасов на зиму. Они решили, что одинокий путник в плаще охранителя – легкая добыча.

... Умирающая девушка в сожженной деревне. Она не могла кричать, только тонко стонала, пытаясь отползти от незнакомца.

... Бабка-травница, приютившая раненых дезертиров. Их всех так и оставили висеть на сучьях, отец Георгий не сразу сумел добраться до жестких веревок.

... Искалеченный юноша с пустыми глазами среди горы трупов на оставленном поле боя. Его пришлось доставать из разломанного конскими копытами дорогого рыцарского доспеха и бинтовать прямо на месте. Брат-лекарь из ближайшего монастыря, рассматривая его раны, грустно пробормотал: "Не жилец..."

... Солидный купец, приколоченный гвоздями к стене собственного склада.

... Залитые кровью мостовые Ярмберга после Рогенского штурма...

В памяти мешались лица, крики, пожары, стук копыт конницы и грохот пушек. Мужчины, женщины, дети, старики – все они говорили на одном языке, молились одному Богу, жили в одной Империи, но с нечеловеческим ожесточением уничтожали друг-друга.

А у границы разворачивались боевые порядки рогенской панцирной кавалерии.

Господи, на все воля Твоя.

... и даруй им причастие и наслаждение вечных Твоих благ, уготованных любящим Тебя...

Неужели та война была наказанием за отречение императорского дома от благословления Мстислава? Дети колдуна делили власть, на которую не имели права?

Вразуми, Господи!

Отец Георгий смотрел на ровно горящие огоньки свечей. Они расплывались, сливались в один погребальный костер, грозящий снова захлестнуть имперские земли. Инквизитор отступил на шаг, перекрестился на распятие, сморгнул навернувшуюся слезу и прошептал: