Текст книги "Белый Дозор"

Автор книги: Алекс фон Готт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Это по гражданке Ваджея Марине Филипповне, – он положил справку перед Войтовым. – Какие еще будут указания, Петр Никитич?

– Сережа, давай-ка развей или подтверди мои сомнения. Запомни имя и фамилию – Саи Китано. Мне кажется, я о нем недавно слышал, поройся там в оперативных материалах, в дипломатической переписке посмотри, позвони в МИД. Словом, поищи-ка ты этого японца, да поскорей.

– Слушаюсь…

Алексей, пульс которого и без того был учащен обильным завтраком, напряженно смотрел на лежащую перед Войтовым справку. Генерал взял листки (их было два: первый заполнен целиком, а на втором напечатан абзац – не больше), принялся читать. По ходу чтения несколько раз (Спиваков видел это) останавливался и возвращался к ранее прочитанному, словно заставляя себя убедиться, что всё написанное – правда. Наконец генерал дочитал справку до конца, отложил в сторону, медленно снял очки и, облокотившись на стол, помассировал себе переносицу.

– Что там, Петр Никитич? – уже неприкрыто занервничал Спиваков. – Что там написано? Серьезное что-нибудь?

– Боюсь, что да, – хрипло ответил Войтов. – Боюсь, Лёша, что очень серьезное. И печальное.

Он подал справку Алексею со словами: «Читай сам, я выйду пока, мне тут надо зайти… в бухгалтерию…», и Лёша принялся читать. С первых же прочитанных слов строчки заплясали у него перед глазами: «болезнь», «гинекологическое отделение», «отказалась от лечения», «по словам профессора Грицая, имела явные суицидальные наклонности», «в настоящее время местонахождение неизвестно», «государственную границу не пересекала», «есть все основания полагать, что гражданки Ваджеи больше нет в живых»…

Перед глазами Алексея потемнело, внутри что-то оборвалось, и в груди, под ребрами, стало нестерпимо печь. Он почувствовал, что проваливается в черную бездонную пропасть, но Войтов, который ни в какую бухгалтерию не пошел, вернулся в кабинет и отреагировал мгновенно: кликнул Сергея на подмогу, вместе они уложили Лёшу на диван, а вскоре появились в генеральском кабинете врачи «Скорой»: бригада реаниматоров из трех человек. Констатировали сердечный приступ, сделали несколько уколов. Откачали…

– Парень, милый, ты так не пугай, – всё приговаривал Войтов. – Если вы в таком возрасте уже в обмороки падаете, то нам-то, старикам, что прикажете делать?

– Да я в порядке, Петр Никитич, – севшим от сердечных снадобий голосом заверил Лёша. – Просто никогда бы не подумал, что с ней могло такое случиться. Сапожник без сапог я. И ведь она мне так ничего и не сказала, просто ушла помирать, словно кошка в лес. Боже, боже… Мариночка моя. А я думал, она нашла другого. Лучше бы я не искал ее, лучше бы не знал. Сил нет осознать, что я ее больше никогда не увижу. Хотя, может, есть еще надежда? Мне не верится, что она мертва, я этого как-то… не ощущаю.

– Конечно, парень, конечно, – Войтов сидел рядом с ним, на стуле. – Тебе как сейчас? Полегче?

– Да всё со мной в порядке! – Лёша попытался было встать, но у него закружилась голова. – Чёрт знает что, – беспомощно пробормотал он. – Накачали всякой дрянью, состояние, будто у пьяного. Но ничего страшного, скоро пройдет. Уж я-то знаю, – он слабо улыбнулся, посмотрел на Войтова, и улыбка медленно сползла с его лица. Генерал стал, казалось, еще мрачней.

– Что еще? – спросил Лёша.

– Я не ошибался. Я действительно запомнил фамилию этого японского ученого, Китано. Ты сказал, что он никогда не был в России, а он был. На Камчатке. Как раз в тот момент, когда там случился оползень. Ты слышал, как погибла Долина Гейзеров?

– Вроде да, – кивнул Лёша. – Я предпочитаю не слушать плохие новости. Особенно, когда гибнут красивейшие места на этой планете, и значит, я их больше никогда не увижу.

– Увы, но ты и своего японца больше никогда не увидишь. Он какое-то время считался пропавшим без вести, когда не вышел вместе со своей группой к концу маршрута. Его искали, но всё напрасно. Там земли и камней столько, что такую могилу никому разрыть не под силу. Прости, Алексей, что ты от меня сегодня слышишь только плохие новости.

Лёша молча лежал и смотрел в потолок. В голове появилась было мысль об отпуске, но тут же испуганно исчезла. Какой еще, к чертовой матери, отпуск? Он хотел было сказать генералу, что знает, что именно искал на Камчатке Саи, даже рот открыл, но в последний момент передумал. От генерала его желание не укрылось, старик подмечал любую мелочь.

– Хотел мне что-то сказать?

– Да. Мне очень жаль, что всё так вышло сегодня. Такие вот новости… Без Саи будет, конечно, тяжело, но я знаю, где искать то, что он мне обещал.

– Что же это? – быстро спросил Войтов.

– Петр Никитич, при всем моем безграничном уважении к вам я прошу не спрашивать об этом. Я предпочитаю ничего и никому не рассказывать и не показывать, пока работа не завершена. Это примета такая, понимаете?

– Ты прав, – устало улыбнулся генерал, вспомнив вдруг про свою болезнь и поддавшись безразличию, – дуракам незаконченную работу не показывают. Знаешь, у меня тут небольшая проблемка со здоровьем нарисовалась, поэтому я, наверное, какое-то время поваляюсь в госпитале.

– А с вами-то что? – пораженный Алексей поднялся с дивана, уставился на генерала.

– Всё то же, – с грустью проговорил генерал, – я уже стар, Лёша. Меня спасать не надо. Ты лучше давай побыстрей работай. Твою работу люди ждут.

– Что с вами? Расскажите, я настаиваю.

– То же, что и с твоей Мариной, – вздохнул Войтов. – С какими-то невероятными, науке неизвестными осложнениями. Вот ведь забавно как получается! Всю жизнь ничем не болел, во всем соблюдал разумную умеренность, ну, может, только кроме женского пола. А тут на тебе… Старость, мой милый, старость. Значит, суждено мне так.

– Да что вы глупости-то говорите! Дайте сюда историю болезни!

Лёша, казалось, совершенно пришел в себя. Его молодой и крепкий организм быстро восстановился после приступа. Войтов пожал плечами, встал со своего места, подошел к сейфу, отпер его поворотом ручки-вертушки, достал оттуда свою пухлую медицинскую карту и бросил на стол перед Алексеем.

– Читай, если тебе охота.

Лёша открыл карту, быстро пробежал глазами неразборчивые, но понятные ему каракули докторских почерков. Дошел до конверта с рентгеновскими снимками, открыл его, достал черные, жесткие прямоугольники и стал внимательно изучать их. Вначале не поверил глазам своим, повернул снимок наоборот, затем вернул в исходное положение.

– Ничего не понимаю, – пораженно прокомментировал он. – Какой-то бракованный снимок. Что это за сплошная дыра от грудины до середины спины? Бред какой-то, так не бывает. С этим не живут и минуты, значит, точно снимок бракованный. Разрешите мне вас осмотреть, Петр Никитич, я очень вас прошу.

Войтов хотел было возразить, но столь естественное во всяком человеке желание жить упрямо взяло свое, и он покорно скинул пиджак, стянул через голову рубашку.

– Смотри, коли охота.

Алексей увидел, что тело у генерала сухое, жилистое, а на уровне сердца грудь его закрыта повязкой, огибающей весь торс. Это заинтересовало Алексея. Он попросил у генерала разрешения снять повязку.

– Давай, – вяло разрешил генерал, – давай, чего уж там. Сергей меня потом перевяжет, он в курсе.

Спиваков действовал очень аккуратно и профессионально. Со знанием дела снял бинт, отклеил пластырь, отогнул края бинтового тампона. Тут генерал поморщился.

– Щиплет, сволочь.

– Я сейчас, – Спиваков снял повязку полностью и в изумлении от увиденного даже отступил на два шага: – Н-нет, так не бывает, – вымолвил он после минутной паузы. – Что, чёрт меня побери, это такое?

На груди Войтова имелась пятиугольной формы рана, или язва, сантиметра в четыре в поперечнике. Алексей зашел со спины и чуть выше поясницы увидел точно такую же язву. Кровь не сочилась, но зрелище было удручающим. Для Алексея особенно. Позвали Сергея, тот принес материал для новой повязки, и чуть дрожащими руками Лёша эту перевязку сделал. Лишь только он закончил, как тут же бросился к медицинской карте, и уже после снимков прочел буквально следующее:

«На груди, – писал хирург (его фамилия была Хайт, судя по врачебной печати на заключении), – в области солнечного сплетения имеется странное красное пятно правильной геометрической формы в виде пятиугольника, на спине, между семнадцатым и девятнадцатым позвонками, точно такое же пятно. Судя по характеру явления, оно прогрессирует, пятна медленно, но верно усиливаются и начали более походить на язвы, которые бывают при проказе. Однако проверка диагноза может занять неопределенное количество времени, так как больной, судя по его поведению и самостоятельной оценке собственного здоровья, чувствует себя превосходно, имеет нормальную температуру тела и высокий уровень гемоглобина для своих лет. Рентгеновский снимок пораженного участка тела в трех проекциях дает весьма странный результат. Получается, что след (я назову это так) на груди и на спине больного – это следствие сквозного ранения каким-то предметом, имеющим пятиугольную форму, но ранения не заживающего, а прогрессирующего, как если бы открылась старая рана, что абсолютно исключено, ибо пациент утверждает, что ничего подобного у него на теле никогда не было».

В следующей записи Хайт уже не скрывал полнейшего изумления:

«Очевидно, что это сквозное ранение, как видно на снимке, а пятна, превратившиеся в язвы в течение последних восьми дней, это его входное и выходное отверстия. Канал несовместимого с жизнью ранения проходит, не задевая ни одного жизненно важного органа и не сообщается ни с пищеварительной, ни с легочной, ни с сердечно-сосудистой, ни с какими-либо другими системами организма. Возможно, что я имею дело с одной из редчайших форм онкологии, нигде не описанной, поскольку анализ крови у пациента заметно ухудшился и вполне соответствует симптомам carcinoma in situ неинвазивного рака, при совершенно нетипичных внешних проявлениях. Пациент настаивает на прекращении обследования, от лечения отказывается…»

Лёша посмотрел на генерала диким взглядом. Тот истолковал это по-своему:

– Что смотришь? Сам ничего не понимаю. Не могу поверить, что у меня рак легких. Я никогда и к сигарете-то не притрагивался. Всё, хватит об этом. У меня еще есть немного времени, сынок, – впервые назвал Войтов Лёшу так. – Порадуй меня своим изобретением.

И хотя препарат, полученный совсем недавно в лабораторных условиях, был еще очень далек от совершенства и до прохождения государственной экспертизы, а Спиваков еще не успел полностью удостовериться в его качестве, а с тем и окончательно поверить в первичный успех, он всё же решил рискнуть:

– Петр Никитич, я вас умоляю, хотите на колени встану, разрешите провести вам пробный курс нашего препарата. Я дал ему название «Salvarevitum», то есть «спаситель жизни», он должен помочь, я очень на это рассчитываю. Во всяком случае, это куда лучше, чем операция и облучение. Прошу вас…

– Я уж думал, ты не предложишь, – чуть сварливо, но с оттенком юмора ответил Войтов, совершенно не утративший присутствия духа, несмотря на свой диагноз. – А сам напрашиваться не стал бы.

– Но почему?! – изумился Алексей.

– Не привык просить, привык давать. Воспитание такое. Сначала, как говорится, о людях подумай, а о себе – в последнюю очередь. Ну, не эгоист я, – развел генерал руками, – хотя и понимаю, что не модно это сейчас. Да уж и старик я как будто, хотя чувствую себя так же, как в двадцать пять молодых лет. Мне себя не переделать, Алексей.

– Я вас спасу, – твердо произнес Лёша. – Я вам обещаю.

Генерал только головой покачал и, вызвав в очередной раз Сергея, велел ему принести чай и конфеты. Старик любил шоколад.

2

У препарата действительно не было названия. Его собирались утвердить на ученом совете, назначенном в пятницу. Вариантов было несколько, самому Алексею очень нравилось «Salvarevitum», где «vita», в переводе с латинского, означало «жизнь», a «salvare» – спасение. Ожидалось, что именно это название утвердит госкомиссия, и между собой сотрудники называли чудо-лекарство именно так.

Было сделано около двухсот индивидуальных доз, каждая из которых содержалась в двухкубиковой ампуле. Контейнер с ампулами находился в специальном хранилище, под землей, где в небольшой по размерам камере поддерживалась температура минус 90 градусов по Цельсию. Код доступа в хранилище был известен только двоим сотрудникам НИИСИ – конечно же, самому Алексею и… Кваку.

Последние новости от Квака Глинкин выслушивал в состоянии, близком к аффектному. Чувствовал потребность взять автомат, как в прежние времена, и «чисто конкретно забить стрелочку», а на «стрелочке» этой изрешетить «учёнишку» Спивакова пулями.

К глубочайшему сожалению обоих мерзавцев, сделать что-либо подобное с Алексеем было практически невозможно. Слишком заметной и значимой фигурой он был. Случись что со Спиваковым, неминуемо всколыхнется весь научный мир, пойдет гулять кругами по воде общественное мнение, из Кремля полетит в прокуратуру украшенная царскими вензелями депеша: «Найти убийц, замочить террористов, сроку три дня». А уж те нашли бы, расстарались. Глинкин понимал, что факт насильственной гибели крупнейшего ученого не удалось бы «замолчать» никакими деньгами. Спиваков был тем же, кем в свое время являлся изобретатель водородной бомбищи Сахаров, то есть персоной особо важной. Журналисты преподнесли бы всё, как казнь народного ученого, стремившегося избавить мир от болезней, начались бы народные волнения с требованиями предать убийц смерти, и тогда всему конец. Да и в «Ассоциации» не поняли бы столь примитивного поступка, как банальное убийство неугодного ей человека, а вот этого Глинкин опасался не меньше, чем реакции властей. Нет, нет, положительно нельзя было «светиться», обнажая оружие слишком рано.

«Здесь нужно, чтоб всё было красиво, как недавно на Камчатке, – рассуждал про себя Глинкин, прогуливаясь среди вековых дубов любимой аллеи. – Затраты, конечно, но зато эффектно и естественно. Так что и комар носу не подточит. Ни один писака никогда не докопается до истины. Природный катаклизм: против такого не попрешь».

Но инсценировать «природный катаклизм» в Москве было бы затруднительно. Спиваков сутки напролет работал в институте. У Глинкина от бездействия и невозможности повлиять на ситуацию цепенел мозг. Он решил ни о чем в «Ассоциацию» не докладывать, иначе там стали бы требовать немедленных действий. Памятуя о том, как лихо он расправился с Саи, члены «Ассоциации» вправе были ожидать от Глинкина чего-то не менее масштабного, чем уничтожение Долины Гейзеров ради гибели одного-единственного человека.

Прогуливаясь в дубовой аллее, Михаил Петрович лелеял планы по уничтожению всего НИИСИ, причем один ужаснее другого, но стоило ему начать обдумывать детали, как тут же всплывало что-то невыполнимое, и Глинкин отметал свои замыслы один за другим. Теоретически Квак мог бы пронести на территорию института взрывчатку пластид, но практически это было делом невероятным, поскольку Квак никогда бы на такое не согласился, даже под угрозой любого возможного шантажа.

– Нет надежды на людишек, – вслух посетовал Михаил Петрович, машинально поглаживая ствол огромного дерева. Он давно уже стоял, не двигаясь, возле этого дуба, который особенно любил, порой подолгу с ним разговаривал. Дерево было невероятных размеров, высотой с одиннадцатиэтажный дом, крона его по площади могла бы поспорить с теннисным кортом, а ствол в диаметре превышал аналогичный размер фюзеляжа «Аэробуса-350». Глинкин, недолго думая, дал дереву прозвище «папа», имея в виду его неоспоримое превосходство над всеми прочими дубами, которым тот и впрямь был словно отец, и вполне можно было предположить, что от «папиных» желудей и пошли вверх все эти деревья, когда бы не факт, что была аллея устроена по желанию дореволюционного фабриканта, а маленькие дубки были когда-то посажены в землю руками людей.

– Эх, папа, одни мы с тобой ведаем, каково это – быть выше всех. Думаешь, что ты всемогущ, а с места тронуться не можешь. Корни мешают. Вот ты всю жизнь здесь стоишь, много чего повидал. Я помру, а ты будешь жить. Как считаешь, справедливо это? А вот я велю, и придут сюда эти… как их…? – о! дровосеки! Придут и срубят тебя, к чертовой матери, папа ты мой дорогой. А ведь я могу так сделать. Знаешь, почему? Потому, что никого я не люблю. А знаешь, почему не люблю? Потому, что ни к кому и ни к чему не желаю испытывать привязанность. Я – это я, а больше нет никого. Только так и надо жить, папа. Сам небось знаешь? – прищурился Глинкин и снисходительно похлопал ладонью по стволу: – Ладно, папа, живи, покуда я так хочу. Спасибо тебе за содержательную беседу. До свиданья. Ах ты, чёрт!

Глинкин мгновенно отдернул руку! Он по-настоящему испугался, так как вдруг ощутил кожей, что вековой дуб задрожал. И это были не колебания земли, в Подмосковье обычно неощутимые, это была дрожь живого существа, к которой, несмотря на то что стояло полное безветрие, прибавился шум листьев. Глинкин поднял голову и с неподдельным страхом увидел, что ветви дуба раскачиваются настолько сильно, словно дул ураганный ветер. Дуб осыпал Глинкина осенней, мертвой листвой, желудь угодил Глинкину прямо в глаз, и в довершение всего где-то на самом верху отломился огромный сук, полетел вниз, и, не оступись Михаил Петрович, что называется, на ровном месте, не шагни он невольно в сторону, то лежать бы ему возле дуба с проломленным черепом. Глинкин настолько испугался, что с воплем, на четвереньках, бросился от «папы» прочь!

Он буквально выполз на середину аллеи, попытался было встать, но словно незримая сила прижала его к земле и распластала, точно раздавленную лягушку. Рот Глинкина был забит землей вперемешку с опавшими листьями, глаза засыпаны так, что он почти ничего не видел. Он хотел было позвать на помощь, но из этого мало что вышло: мышиный писк, и тот был бы громче звука, который издал поверженный магнат. Его телохранители были далеко. Территория имения надежно охранялась, а к аллее, по собственному распоряжению Глинкина, никто не подходил ближе чем на километр. То было место его уединения, его личный уголок на планете, неприкосновенность которого имел право нарушать лишь садовник, да и то, конечно, в отсутствие барина. Поднялся сильнейший ветер, он дул в аллею, словно в трубу, Глинкин полз по-пластунски, ветер бил ему в лицо, сдувал его, магнат цеплялся за землю скрюченными пальцами, сдирая ногти. Он разорвал брюки, и колени его кровоточили. Его мысли совершенно перепутались, и вместо прежнего, всесильного и хладнокровного циника, Глинкин превратился в ничтожную мокрицу.

– Папа… Прости… Меня… – только и смог произнести Михаил Петрович, и тотчас, словно по мановению чьей-то руки или посоха (кто разберет?), стихия унялась, а всё еще лежащий на земле, обессиленный и задыхающийся Глинкин услышал над собой чей-то очень низкий, мало общего имеющий с человеческим, голос:

– Теперь понял, кто ты такой? Потрох ты сучий, тварь безмозглая, червь бесхребетный. С Богом себя равняешь? А пожрать земельки сырой не желаешь?

Глинкин протестующе замычал, замотал головой, вновь захотел встать, но на спине его словно лежала бетонная плита, дышать становилось всё тяжелей. Тогда он попытался перевернуться на спину и вновь безрезультатно.

– Помираю, – в предсмертном ужасе прохрипел Глинкин, – пощадите… меня…

– Не за что тебя щадить покамест, – произнес всё тот же голос, слегка, впрочем, смягчившись. – Ну, отдышись малость, подохнуть я тебе завсегда дозволю.

– Вы… кто такой? – понимая, что дуб говорить не может и там, над ним, сейчас стоит человек, спросил Глинкин, ощущая, что легкие расправились и дышать стало немного легче.

– Я – это я. А вот кто ты такой? Сможешь мне правильно ответить на этот вопрос?

«Чертовщина, так не бывает, – лихорадочно соображал Глинкин. – А может, это Квак? Помнится, он грозился отравить меня или что-то в этом роде… Может, у меня галлюцинации?»

– Думаешь, ты грезишь наяву? – усмехнулся голос. – Белены обожрался? Ну ладно, так и быть, не стану я тебя заставлять представить меня по голосу, а то подумаешь, с больной-то башки… Повернись, пес, мордой к хозяину!

Глинкина перевернуло на спину, да так быстро, что у него в глазах потемнело. А когда муть рассеялась, он увидел, что прямо над ним, в воздухе, парит нечто такое, в существование чего он нипочем не поверил бы еще несколько минут назад.

Это была зыбкая фигура высокого, крупного мужчины, слепленная из уплотнившегося воздуха, с постоянно менявшимися, размытыми краями и наполовину прозрачная. Детали его одежды различались скверно, но понятно было, что одето это существо в некое подобие плаща: рваного, дыра на дыре, цвет которого постоянно менялся от черного к багровому, переливаясь следом за колебаниями ткани. На ногах этого невероятного и ужасного существа были различимы тяжелые, разбухшие от воды и грязи сапоги с приспущенными гармошкой голенищами. Это успел заметить Глинкин прежде, чем взглянул в лицо жестокому обладателю тяжелого голоса, а посмотрев в его холодом неземным сияющие изумрудные глаза, ощутил, как сердце будто съежилось и перестало биться. Стужа сковала тело. Михаил Петрович чувствовал, как мозг его превращается в кусок льда, но незнакомец отвел взгляд в сторону.

– Не искушай, дурень. Сгною. В два счета жизнь твою выпью. Мне это так же просто, как тебе сплюнуть сквозь зубы.

Лицо его было длинным, вытянутым, словно продолговатая дыня, и при всей своей относительной прозрачности имело неживой, трупный, бледно-зеленый цвет, какой в природе и не встречается вовсе, разве что только у рыбин, живущих на большой глубине, да по ночам над кладбищами, над свежими могилами, можно порой различить это слабое, инфернальное свечение. Скулы на лице незнакомца не выделялись вовсе, глаза были какими-то ромбовидными, лоб невероятно высоким, с приставшими, слипшимися, едва различимыми в своей прозрачности редкими прядями седых волос. Нос очень длинный, острый, с горбинкой, сильно выдавался вперед и за счет своей величины словно делил лицо пополам. Подбородок будто стесан с одной стороны почти наполовину. Существо было явно мужского пола, если вообще можно определить пол у призрака или духа, каковым оно, в сущности, и являлось. В руке полурастворенный в воздухе призрак держал совершенно настоящий, то есть вполне осязаемый и с виду очень увесистый, пятигранный посох из почерневшего от времени дерева и больше чем до половины окованный железом. Конец посоха был заострен, и он даже смахивал бы на копье, кабы не утолщение кверху и на нем шишковатые наросты сучков.

– Смерть моя, – прошептал Глинкин. – Вот ты какая, а я думал, ты с косой, такая, как везде рисуют.

– Дубина ты, – гулко ответил призрак, – смерть твоя никак не выглядит, потому что она для всех едина. Просто к одним Мара приходит желанной юной девой с золотым серпом, и они уходят к ней в Навь темную, а потом возвращаются обратно, но уже в другом обличье, а такие, как ты, перед смертью имеют несчастье видеть ее в образе столь ужасном, что даже я не смогу описать словами и десятую часть того, какова она есть на самом деле. Таких, как ты, она волочет через Калинов мост за ноги. Поволочет и тебя, уж будь уверен. Застучишь ты тогда своей глупой башкой по острым камням в Навьей стране, станешь вязать снопы на Велесовых лугах, а хлеб там растет ядовитый, а стебли у колосьев острые, словно осока. На руках твоих места живого не останется, крови своей рудяной досыта нахлебаешься тогда, прежде чем срок тебе выйдет в лодье небесной в обратный путь уплыть. А может, и не пустят тебя обратно-то, уж больно худой ты человек, вовсе нехороший, с какой стороны на тебя ни посмотри.

Глинкин лежал ни живой ни мертвый, страх сковал его конечности, а вот голову немного отпустило, и к нему частично вернулась способность соображать. Конечно, этот тип – не мираж и не галлюцинация из тех, что бывают, если съесть квадратик бумаги, пропитанный ЛСД, но первоначальный ужас от появления духа, или чёрт его знает, как он там правильно называется, немного отступил. Глинкина никто не убивал, не пытал, а значит, это существо здесь не просто так.

– Вам от меня что-то нужно? – заиндевевшей глоткой спросил Глинкин и увидел, как в теплый осенний день изо рта вылетел клуб пара, словно вместо плюсовой погоды было намного меньше нуля.

– Ишь ты, как заговорил-то! – со злой издевкой заметил призрак. – Смелый ты. Другой бы на твоем месте со страху в штаны навалил и помер. А ты ничего, держишься.

– У меня нет выбора, – вежливо ответил Глинкин. – От меня очень много чего зависит в этой жизни.

– Хоть и чудно, но ты прав, червяк. От тебя и впрямь кое-что зависит. От тебя зависит, смогу я нормальное тело получить, чтоб на земле сырой стоять твердо, или, к Вышаткиной радости, бесплотным быть продолжу.

– А всё же кто вы такой? Как вас зовут? – Голос Глинкина дрожал. И от холода, и от страха.

– Зовут меня Невзор. Только так всегда и звали. И последние двести лет с лишком я торчу в этом дубе, его заместо тела человечьего пользую, – неохотно пояснил Невзор. – Я тебя долго ждал и вот наконец, слава Маре, дождался. Значит, сбудется…

– Что сбудется? – робко поинтересовался Михаил Петрович.

– Времена последние наступают. Мне перед этим нужно будет в тело войти, чтобы ее волю исполнить.

– Чью волю? – не понял сбитый с толку магнат.

– Это не твое дело, – огрызнулся Невзор, – много будешь знать, так еще меньше, чем я думаю, проживешь. А с тебя служба нужна, ибо ее только ты сможешь сослужить. Коли откажешься, я тебя… – Невзор задумался, – я тебя по кусочку живого нарежу и воронам скормлю. Подыхать станешь, видя, как стервятники твое мясо клюют.

– Я всё, что захотите… Я всегда… Я…

– Не «якай», – в который уже раз грубо оборвал его колдун. – «Я» твое ничего не стоит, как и ты сам. Сейчас встанешь и возьмешь меня с собой, всё сделаешь, как я тебе скажу. Тогда посмотрю, что с тобой дальше делать. Может, и в живых тебя оставлю.

Глинкин покорно встал, едва удержавшись на ногах.

– Что же мне делать сейчас?

– Подойди к дереву.

– К какому? Ах да, простите.

Он подошел к «папе».

– Теперь обеими руками о ствол обопрись. Башку запрокинь. Рот открой широко, как сможешь, да не вздумай пасть захлопнуть, а то без зубов останешься.

– А-а-а, – Глинкин исполнил всё, что ему приказал Невзор. Тот прислонил к «папе» свой посох, взмыл в воздух, подлетел к кроне дерева, завис, словно прицеливаясь, над Глинкиным, стоящим в откровенно идиотской позе, и вдруг на огромной скорости ринулся вниз. Глинкин только зажмуриться успел, спустя мгновение ощутив невероятную боль, прошившую его от затылка до пят, через весь позвоночник, а затем вернувшуюся обратно в голову и засевшую в левом полушарии мозга. Он завыл, схватился обеими руками за голову, сдавливая ее так, как будто выбирал арбуз, упал на колени и завалился на бок. Ноги его засучили по земле, и вдруг он затих.

Прошло несколько минут. Глинкин пошевелился, очнулся, опираясь на ствол дерева, тяжело встал. Постоял немного так, словно прислушиваясь к самому себе. Ничего особенного не почувствовал и с облегчением перевел дух:

– Ну надо же… Привидится такая чертовщина. Точно, это мне что-то подсыпали, надо будет расследовать как можно тщательней. Не сумасшедший же я, в самом деле? – вслух произнес Глинкин и тут же в ужасе заорал от того, что в голове у него раздался знакомый голос Невзора:

– Раз сам с собою говоришь, значит, уже малость ненормальный. Ничего тебе не привиделось. И мне отвечать вслух не надо. Просто подумай. Ты научишься. А то от тебя все шарахаться начнут.

Глинкин с обреченным видом кивнул. Затем аккуратно, точно величайшую святыню, взял прислоненный к дубу посох Невзора и, держа его на плече, словно коромысло, зашагал к дому…

3

Квак ехал к Глинкину. Вообще-то, это была незапланированная встреча, и Квак немного встревожился. Даже не столько от предстоящего пересечения со своим нанимателем, сколько от телефонного звонка, предварившего его поездку к Глинкину. Такого голоса у него Квак никогда не слышал. Магнат говорил тускло и безжизненно, словно разом утратил ко всему на свете всякий интерес. Не выделяя предложений, не применяя интонаций, он заявил, что настаивает на немедленной встрече, и в ответ на встревоженное Кваково: «А что случилось? Что-то случилось?» так же тускло ответил, что он не намерен обсуждать по телефону какие-либо вопросы.

– Я вас жду на третьей палубе, – заявил Глинкин и повесил трубку.

«Третьей палубой» они условились называть то самое имение с дубовой аллеей. И Квак, которому пришлось отпрашиваться у Спивакова, выдумав какую-то причину, сел в автомобиль и поехал, по дороге прокручивая в голове варианты того, что могло случиться, один хуже другого. Ничего конкретного ему в голову так и не пришло, но нервы себе Квак сильно намотал на кулак, поэтому к концу поездки был в прескверном расположении духа.

Он оставил машину за километр от нужного ему места, в лесу. Квак всё время соблюдал некую конспирацию, предварительно перед каждой встречей петляя по городу, и никогда «не светил» свою машину возле глинкинских ворот, до которых он дошел, озираясь по сторонам, по узкой лесной тропе. После некоторых формальностей в виде установления личности и личного досмотра Квак был допущен в святая святых – кабинет барина.

Огромный дом Глинкина был точной копией Константиновского дворца в Стрельне под Петербургом. Личные апартаменты хозяина насчитывали девять комнат, вход в них был разрешен людям, количество которых умещалось на пальцах одной руки. Квак в их число не входил, но ради него было сделано исключение. Раньше Глинкин любил много естественного света, и окна в его кабинете были от пола до потолка. Света даже в пасмурный день было столько, что виден был каждый уголок этого обширного, больше напоминавшего тронный зал помещения. Теперь же, после встречи с Невзором, который свет, по понятной причине, не сильно жаловал, тяжелые портьеры были опущены, в кабинете царил почти полный мрак, который нарушала лишь небольшая настольная лампа с очень уютным, зеленым абажуром. За столом молча и прямо сидел фармацевтический магнат с закрытыми глазами, и со стороны казалось, что он спит, но Глинкин беседовал с поселившейся в нем сущностью, отвечал на вопросы колдуна, который задавал их постоянно, а не получая ответа, приходил в ярость и заставлял Глинкина умолять:

– Невзор, прошу вас, успокойтесь. Я не могу знать всё и обо всем. Дайте мне время, я постараюсь найти исчерпывающий ответ на ваш вопрос.

– У меня нет времени, – слышал он в себе ворчание Невзора, – так что быстро отвечай, из чего сейчас пекут хлеб. В точности скажи, это очень мне важно.