Текст книги "Жилище в обрядах и представлениях восточных славян"

Автор книги: Альберт Байбурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава III

ВЕРТИКАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ЖИЛИЩА

Вертикальная плоскость восточнославянского жилища трехчастна. Две границы (пол и потолок) делят ее на три зоны (чердак, жилое пространство и подполье), каждой из которых приписывается определенное содержание. При этом следует иметь в виду, что эта трехчастность, будучи поздней по своему происхождению, тем не менее соотносится с более архаической моделью, при которой в роли границ выступали крыша и земляной пол, делившие космическую вертикаль на небо – дом – подземелье. Как мы увидим ниже, смысловое наполнение этих зон во многом сохранилось и для поздних вариантов.

Верхняя граница жилища – крыша – и связанные с ней представления в основном нами уже описаны (см. выше). Здесь же следует отметить, что крыша осмыслялась не только как граница между верхом (небом) и низом (миром людей), но и между внешним и внутренним применительно к вертикальной плоскости. Обычно данное противопоставление трактуется в горизонтальном плане. Однако многими наблюдателями было отмечено особое отношение восточных славян к идее покрытости – непокрытости^[607], причем все то, что покрыто и имеет верхний предел, оценивалось положительно, непокрытое – отрицательно.

Как сама изба, так и все в избе должно быть покрыто (закрыто), причем это правило относится не только к посуде, ведрам, бочкам, но и человеку, покойнику, колодцу во дворе и особенно к женщине, что отразилось в соответствующих циклах пословиц, поговорок, загадок, запретов. Ср. характерное в этом смысле проклятие: «Чтоб тебе ни дна, ни покрышки»; ср.: «Девка не без жениха, горшок не без покрышки»; ср. также весь цикл пословиц, относящийся к Покрову: «Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня, молоду женишком»; «Батюшка Покров, покрой мать сыру землю и меня, молоду!»; «Придет Покров, девке голову покроет». Отсюда и «неприличность» выхода из дома (из-под крыши) без головного убора (особенно без платка для замужней женщины), ср.: покрытка (ю. – рус.) – «девка, вынужденная паденьем своим покрыть голову платком или очепком, причем обычно коса не убирается под платок»^[608]; ср. также ритуальное покрывание невесты платком и обряд ее открывания в доме жениха^[609].

Любопытно, что крыша осмыслялась в числе «женских» элементов жилища (ср. соответствующие загадки). Впрочем, в этот ряд входили все те части дома, которые имели отверстие (стена, печь и т. п.), в то время как вертикали, и прежде всего столбы (ср. о кониках), наделялись мужской сущностью. Вероятно, именно в этом контексте следует понимать обычай, в соответствии с которым обрывали крышу дома нецеломудренной невесты или выставляли на крышу разъезженное колесо (Подольск, губ.)^[610].

Связь крыши с космическим верхом подчеркивается солярной семантикой орнамента подзоров, различного рода наверший, изображающих птиц, аналогичных оформлению верхушки мирового дерева. Вообще следует отметить, что верх жилища украшался в гораздо большей степени, чем низ, причем с особенной заботливостью украшались подволоки, потолки, крыша^[611]. Кроме всего прочего, внимание уделялось и силуэту крыши, который акцентировался такими деталями, как курицы и коньки (ср.: «Курица и конь на крыше – в избе тише»)^[612]. Внутренними границами вертикального плана жилища являются пол и потолок. Пол – нижняя граница жилого пространства и отделяет его от подполья, а потолок – верхняя граница и отделяет его от чердака (укр. горище), что делает вертикальную структуру жилища трехчастной. В текстах, описывающих локализацию людей и не людей (например, домовых, «родителей» и т. п.), последние «живут» как раз чаще всего в подполье или на чердаке^[613].

Пол стелется поперек так называемых переводин, в направлении фасад – выход, что приобретает значимый характер в некоторых обрядовых ситуациях. «Сваты садятся на лавке так, чтобы им смотреть вдоль половиц – это значит, что они пришли „сватом“»^[614]. Во время «смотренья», после выхода невесты, жених брал ее за руку и они становились оба на одну половицу так, чтобы к образам всегда становился жених, а к дверям – невеста. В этой позиции они обменивались кольцами^[615]. Связь половиц с идеей пути и, в частности, в его ритуальном осмыслении – с центральной идеей переходных обрядов – можно проследить по свадебным текстам, где половица «читается» как вариант пути, ср.:

Расшатнитесь-ко народ люди добрые,

Дайте не со множечко пути дорожки широкия

С одну дубовую мостовиночку^[616].

То, что здесь употреблен один из синонимов половицы – мостовиночка, весьма показательно, если учесть символику слов с этим корнем (ср. формулу мостить мосты) в свадьбе^[617].

Вдоль половиц кладут покойников, поэтому в русских деревнях никогда не стелят постель вдоль пола^[618], и особенно «на пути в дверях», точно так же, как нельзя ложиться спать головой к выходу. Спать ложатся всегда головами к передней стене, где иконы, никогда никто не станет ложиться к переднему углу ногами. Только покойников кладут ногами вперед, и только в церкви. «В избе умерших кладут к переднему углу, к образам головами; выносят ногами вперед»^[619]. Та же связь с дорогой прослеживается и в многочисленных приметах, толкованиях снов, ср.: «Полы во сне мыть – к перемене житья, местожительства»^[620]. «При выносе покойника из избы обыкновенно метут вслед за ним весь сор, который во время лежания покойника сметался по направлению к нему, и плещут водой по следам процессии; кроме того, на Мошинском озере затопляют печь можжевельником. Все это делается, по-видимому, для того, чтобы покойник не мог вернуться в дом ни по своему следу, ни по запаху родного крова»^[621].

Потолок в некоторых местах называют верхний пол^[622]. Их парность проявилась в ряде загадок и пословиц: «Два братца глядятся, вовек не сойдутся»; «Дарья да Марья друг на дружку глядят»^[623]; «Кум с кумой видятся, а близко не сходятся»; «Брат с сестрой видится, а не сходится»; «Таня да Маня свидятся – не обоймутся»^[624] и др. (ср., кстати, аналогичную структуру загадок о земле и небе). Если слово пол входило уже в общеславянский язык (вероятно, родственно др. – инд. phalakam ‘доска’, ‘планка’; др. – исл. fjol ‘половица’, ‘доска’, ‘планка’; florfili ‘доски пола’)^[625], то слова для обозначения потолка в общеславянском языке не было хотя бы потому, что сам потолок появился в славянских домах позже. В чешском и сербскохорватском он стал называться strop, в польском sufit (заимствование из ит. soffito); болгарское таван и сербскохорватское tavan, tavanice турецкого происхождения. И только в восточнославянских языках появилось слово потолок (впервые зарегистрировано в «Лексиконе» Поликарпова, 1704 г.). Долгое время это слово выводилось из корня тло (так же, как и притолока). Однако эта этимология наталкивается на целый ряд трудностей, в том числе семантических. Ш. Леписье предложил реабилитировать объяснение, выдвинутое Миклошичем в его «Lexicon раlaeoslovenico-graeco-latinum» как безаффиксное словообразование от глагола потолочь^[626]. Эта этимология согласуется с техникой возведения потолков. Ср. у Даля: «В жилом доме верхний черный потолок или накат (иногда бревенчатый) стелется сверху и засыпается по смазке землею; чистый потолок, или подволока, подшивается из тесу под матицы и обычно штукатурится»^[627]. Ср. связанное с наличием утрамбованной земли на потолке предписание не спать в избе на Благовещенье: «На потолке земля: лечь спать под землей – все уснет в поле»^[628].

Если пол входит в комплекс представлений о низе, то потолок – о верхе^[629], но как и с полом, с потолком связываются в некоторых ситуациях представления о пути в «иной» мир, хотя «верхний» путь в отличие от «нижнего» используется лишь в исключительных случаях, например, потолок разбирают полностью или частично, когда умирает знахарь^[630]. Впрочем, гораздо важнее сама семантика верха, возрастания, а отсюда и богатства, плодородия, что отражено в соответствующих ритуальных и ритуализованных действиях, а также в приметах и гаданиях, связанных с потолком: в Галицкой Руси накануне рождества хозяин гадает о благополучии дома, бросая в потолок кутью; по количеству приставших к нему зерен судят об урожае в будущем году^[631]. В потолок избы втыкают пучки соломы. Если солома воткнется попарно, то в будущем году девушка выйдет замуж^[632]. В Белоруссии знахарка «стучит в потолок избы, чем как бы призывает духа, покровителя семьи. В Малоруссии и кое-где в Белоруссии родильницы с подобною же целью стучат пятками о порог избы»^[633].

Чердак – подволока, верх, вышка; укр. горище, гора; бел. гора, верх, сельник, покот – использовался в основном для хозяйственных нужд. В сфере ритуально-мифологических представлений чердак почти не отмечен, по-видимому, вследствие позднего характера этой конструкции. Точнее, можно было бы говорить, что содержание, соотносимое с чердаком, распределилось между крышей и потолком. Во всяком случае чердак в этих представлениях – типичная периферия со всем присущим ей спектром негативных значений, порожденных как бы полуосвоенностью этой зоны, контролируемой не столько человеком, сколько нечистой силой. В пространственном отношении чердак сопоставлялся не с жилой зоной, а с подпольем (ср. паремии типа: «Чердачная мышь подпольной не сестра»), тема которого более разработана в народных верованиях.

Прежде всего с подпольем (подвал, подызбица, подклет, погреб) связаны представления о домовом. Другие его излюбленные места – на чердаке, под печью, в конюшне, в голбце, под шестком и под порогом^[634]. «В каждом крестьянском дворе на заговенье (накануне поста) домохозяин или жена его относят на чердак кусок мяса или чашку молока заговеться хозяину (домовому); на утро, как уверяет народ, там ничего не остается»^[635]. Ср. между тем: «По понятиям большинства, домовой живет в каждом жилом доме, другие же утверждают, что лишь в тех домах, где держат скотину. Впрочем, в самом доме он никогда не живет, а живет на дворе (потому и дворовый, а не домовой), в стае (хлеве), где сидит обыкновенно под яслями и только по зимам забирается в подполье»^[636].

Подполье, как и всякая периферия, непосредственно соотносится с внешним миром, со стихиями. Поэтому «в чистый четверг варили кисель и берегли его до воскресенья. В светлое воскресенье открывали подпол, ставили кисель на подпольное окно и закликали мороз»^[637]. В подблюдных песнях подполье связывается с несчастьем, ср.:

Под полом блоха

Толкача родила.

    Слава!

Кому вынется,

Верно сбудется,

Не минуется.

    Слава!

(предвещает бедность, вдовство)^[638].

Вместе с тем, как уже было отмечено выше, с подпольем, как и с чердаком, связывается культ предков. Кроме того, подполье – обычное место захоронения некрещенных младенцев, детского места даже там, где полом называлось возвышение, предназначенное для сна: «Место, послед, заворачивается в чистую белую тряпочку с житом и закапывается там, где были роды, в хате – под полом, служащим вместо кровати, в клуне – в землю»^[639]. Ср. в связи с подпольем как низом: «Если ребенок появится на свет лицом вниз, это тоже означает, что он „не жилец“»^[640]. Любопытно, что в загадках подполье обозначает рот (нижнюю часть лица): «Полно подполье гусей, лебедей» (рот и зубы), а также, что еще более интересно, – воду (море), может быть, в связи с соответствием низ – вода, ср.: «В подполье, подполье лежит пирог с морковью: хочется есть, да не хочется лезть» (рыба в воде)^[641].

Гораздо более сложно организована собственно жилая вертикаль. В жилом пространстве также различают три вертикальные зоны. Это связано с тем, что в жилище любого типа существует особое пространство – культурный горизонт, в котором реализуется поведение человека, т. е. наиболее актуальное пространство (по вертикали). Нижняя граница культурного горизонта манифестируется сиденьями, местами для ночлега. Верхняя граница обычно расположена на уровне глаз. Своего рода эталонной плоскостью (серединой) культурного горизонта является стол. Именно поэтому «во время метения избы веником отнюдь не дозволяется подымать веник выше стола, так как стол в избе в переносном смысле – престол в доме»^[642].

Хорошо известно, что культурный горизонт различен у разных народов. Например, у народов Востока он расположен гораздо ниже, чем у европейцев. «Все немногочисленные предметы убранства, на которых можно остановить глаз в японском доме, – цветы „икебана“, какой-то предмет искусства в стенной нише, картина или каллиграфически исполненное иероглифами изречение, висящее на стене, находится на уровне глаз сидящего на полу человека»^[643]. Любопытно, что у восточных славян, на Дону, Кубани, Украине, зарегистрированы факты, свидетельствующие о более низком, чем на Севере, культурном горизонте. В частности, это относится к так называемому земному, или арбузному, столу (укр. стiлець, сирно, земний стол). Земной стол был круглый (до 90 см диам.), высотой 20–35 см. Вокруг него сидят на земле или на низеньких стульчиках. «Круглые низкие столики известны также среди южных славян и, несомненно, связаны со Средиземноморьем, а возможно, и с кочевыми культурами древности (аналогичные столики известны у крымских татар, у древних скифов)»^[644].

Обычно все действия человека разворачиваются в границах культурного горизонта. Действия ниже или выше него имеют подчеркнуто ритуально-мифологический смысл и запрещены в обыденной обстановке. При этом следует также учесть, что даже в пределах культурного горизонта те или иные действия регламентируются не только в горизонтальной, но и в вертикальной плоскости. Так, например, есть стоя считается неприличным, точно так же, как неприлично сидя приветствовать вошедшего. Все эти правила, «спустившиеся» в сферу этикета, раньше, вероятно, имели ритуальный смысл.

Итак, мы видим, что и вертикальная плоскость жилища была строго структурирована и наделена содержанием, для полной реконструкции которого, к сожалению, не всегда достаточно материала.

* * *

Подведем некоторые итоги рассмотрения семиотических аспектов организации внутреннего пространства традиционного восточнославянского жилища.

Прежде всего следует отметить своеобразную взаимопроницаемость «внутреннего» и «внешнего», жилого и нежилого пространства. С этой точки зрения вселенная как бы находит свое продолжение в доме, который представляется ее сгустком, одной из предельных форм ее оплотнения. В то же время космос является угасающим (по мере удаления) продолжением дома. Этот эффект достигается за счет общей (для жилого и внешнего пространства) системы координат. Благодаря механизму ориентирования жилое пространство оказывается вписанным в глобальную систему миропорядка. Несмотря на то что реальная ориентация дома не всегда совпадала с идеальной (например, из-за особенностей планировки поселения), тем не менее условно диагональ красный угол – печь обозначала ось восток – запад (иконы, расположенные в красном углу, маркировали восток). Таким образом, если не реально, то символически, жилище обязательно ориентировалось, а следовательно, жилое пространство наделялось значениями, которыми была наделена универсальная система координат.

Вместе с тем жилое пространство было не только сопоставлено с внешним, но и противопоставлено ему, поскольку важнейшей характеристикой дома является его отграниченность от остального мира. В этой связи особое значение приобретают входы/выходы и другие средства связи внутреннего и внешнего, принявшие на себя всю семантическую напряженность категории границ.

Характерной особенностью организации внутреннего пространства восточнославянского жилища является наличие двух центров (печи и красного угла), реально занимающих периферийное (в диагонально противоположных углах) положение. Два остальных угла, также расположенных по диагонали («бабий» и «дверной»), наделены соответственно характеристиками «женского» и «мужского» пространства. Такой «диагональный» принцип организации жилого пространства характеризуется невыраженностью (в семиотическом аспекте) топографического центра жилища, что частично компенсируется знаковой ролью матицы, проекция которой является символической границей между внутренним и внешним (более ценным и менее ценным) в пределах жилого пространства. Ценностная иерархия частей пространства распространяется не только на отмеченные зоны (красный угол – печной – дверной), но и на «застольное» пространство красного угла. Причем «пространственная» иерархия совпадает с социальной иерархией коллектива. Высокая степень семиотичности жилого пространства особенно показательна для горизонтальной плоскости. Вертикальная плоскость в этом смысле менее разработана. Однако и для нее характерна символическая организация, проявляющаяся в выделении особого слоя пространства («культурный горизонт»), который делит жилую вертикаль на 3 части.

В настоящей работе затронуты далеко не все вопросы семиотики внутреннего пространства восточнославянского дома, а те, что рассмотрены, – не всегда с желаемой полнотой. Ждут своего подробного освещения знаковые характеристики домашней утвари, декора, другие элементы домашнего обихода. Практически не исследована еще своеобразная «грамматика» вещей, правила их сочетаемости. И, наконец, особого внимания заслуживает рассмотрение весьма отличного от нашего «языка» поведения человека в этом предельно семиотизированном и семантически насыщенном пространстве. Анализ этих и других вопросов позволит полнее представить не только специфику знаковой организации жилого пространства, но и многие аспекты традиционного образа жизни.

Список сокращений

ГАИМК – Государственная Академия истории материальной культуры

ГИМ – Государственный Исторический музей

ЖМВД – Журнал Министерства внутренних дел

ЖС – Живая старина

ИОЛЕАЭ – Известия Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии

ИЭА – Историко-этнографический атлас

КСИИМК – Краткие сообщения Института истории материальной культуры

КСИЭ – Краткие сообщения Института этнографии

ЛГУ – Ленинградский государственный университет

МАЭ – Музей антропологии и этнографии АН СССР

МИА – Материалы и исследования по археологии СССР

МКАЭН – Международный Конгресс антропологических и этнографических наук

ОРЯС – Отделение русского языка и словесности Академии наук

РГО – Русское географическое общество

СА – Советская археология

СЭ – Советская этнография

ТИЭ – Труды Института этнографии

ЧОИДР – Чтения в Обществе истории и древностей российских

ЭО – Этнографическое обозрение

ЭОИОЛЕАЭ – Этнографический отдел Императорского Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии

FFC – Folklore Fellows Communications

ZFE – Zeitschrift für Ethnologie

ZFS – Zeitschrift für Slavistik

notes

Примечания

1

Иванов Вяч. Вс., Топоров В. Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., 1965, С. 7.

2

Кроме названной работы Вяч. Вс. Иванова и В. Н. Топорова, см., напр.: Гуревич А. Я. 1) Категории средневековой культуры. М., 1972; 2) Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981; Lévi-Strauss С. La pensée sauvage. Paris, 1972.

3

Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры, с. 16.

4

Топоров В. Н. Об одном способе сохранения традиции во времени: имя собственное в мифопоэтическом аспекте. – В кн.: Проблемы славянской этнографии. Л., 1979, с. 141–149.

5

Там же, с. 142.

6

Лотман Ю. Статьи по типологии культуры. Вып. 1. Тарту, 1970, с. 14.

7

Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры, с. 63.

8

Лотман Ю. Статьи по типологии культуры, с. 11.

9

Богатырев П. Г. Вопросы теории народного искусства. М., 1971, с. 363. Впервые работа «Функции костюма в Моравской Словакии» была опубликована отдельной книгой на словацком языке в 1937 г.

10

Впервые на эти вопросы обратили внимание лингвисты, члены Пражского лингвистического кружка Н. С. Трубецкой и Р. О. Якобсон. Разрабатывая теорию фонологических различительных признаков, Н. С. Трубецкой пришел к выводу об условном характере экспрессивных фонологических средств, которые и должны интересовать лингвиста, занимающегося функциональной структурой речи, в отличие от безусловных, т. е. физиологически обусловленных различительных признаков (Трубецкой Н. С. Основы фонологии. М., 1960, с. 24). На этнографическом материале эта идея нашла свое блестящее воплощение в работах П. Г. Богатырева.

11

Арутюнов С. А. Механизмы усвоения нововведений в этнической культуре. – В кн.: Методологические проблемы исследования этнических культур. Матер. симпоз. Ереван, 1978, с. 103–109.

12

О проблеме семиотического статуса вещей в различных временных, пространственных и культурных контекстах см. более подробно: Байбурин А. К. Семиотический статус вещей и мифология. – Сб. МАЭ, Л., 1981, т. 37.

13

Цивьян Т. В. Дом в фольклорной модели мира (на материале балканских загадок). – Труды по знаковым системам, 10. Тарту, 1978, с. 65.

14

О подобного рода текстах см, подробно: Топоров В. Н. О структуре некоторых архаических текстов, соотносимых с концепцией «мирового дерева». – Труды по знаковым системам, 5. Тарту, 1971, с. 9–62.

15

Иванов Вяч. Вс., Топоров В. Н. Славянские языковые… системы, с. 170. Из новейшей литературы о соотношении структуры жилища и поселения см., напр.: Массон В. М. Экономика и социальный строй древних обществ. Л., 1976 (особенно гл. 7); см. также многочисленные работы представителей так называемой Settlement Archeology (Б. Тригера, К. Фланнери, Г. Р. Уилли и др.). Интерпретацию изоморфизма дома и поселения см.: Lévi-Strauss С. Do Dual Organisation Exist? – In: Structural Anthropology. Harmondsworth, 1972, p. 132–163.

16

Цивьян Т. В. Дом в фольклорной модели мира, с. 74.

17

Сводку таких данных см.: Labat P. L’habitation et la Famille dans diverses civilisations. – In: Famille et habitation. Paris, 1959, p. 37–41; Talo ja perke. Helsinki, 1980.

18

Тенденция расположения женщин в левой части помещения, по мнению специалистов, может быть следствием генетического предрасположения. См.: Иванов Вяч. Вс. Чет и нечет. Асимметрия мозга и знаковых систем. М., 1978, с. 85.

19

По мнению Э. Бенвениста, индоевр. *demo ‘возводить’, ‘строить’ не связано с *domos/*domus, которое имело значение социальной микроструктуры (Benveniste É. Le vocabulaire des institutions indo-européennes. T. 1. Paris, 1969, p. 293).

20

Watkins C. Studies in Indo-European Legal Language, Institutions and Mythology. – Proc. 3-rd Indo-European conf. Indo-European and Indo-Europeans. Philadelphia, 1970, p. 321–354.

21

Снижение роли руки, с которой антропологи непосредственно связывают возникновение знаковых систем (ср. эксперимент Кашинга, которому отводится особая роль в формировании этого предположения – см.: Иванов В. В. Очерки по истории семиотики в СССР. М., 1976, с. 30–31), изменение характера ручного труда, передача производственных функций механизмам, по мнению А. Леруа-Гурана, повлекло изменение в соотношении оптического и акустического кодов (Leroi-Gourhan A. Le geste et la parole… Т. II. Paris, 1965, p. 52–56).

22

Один из рефлексов этого процесса видится, например, в распространенной среди этнографов точке зрения, согласно которой этническая специфика на современном этапе перемещается из сферы «материальной культуры» в область «духовной культуры». Однако точнее было бы говорить о перемещении этнографичности из сферы прагматики в сферу синтактики. В самом деле, в условиях стандартизации этническая специфика вещей складывается прежде всего за счет этнических особенностей их использования, правил их сочетаемости, которые значительно более устойчивы, чем сами вещи. Кроме того, следует учитывать, что семиотический статус одной и той же вещи у разных народов может быть неодинаков. Другими словами, вещам может быть приписан различный этносемиотический статус. Известно, например, что семиотический статус украшений в Индии гораздо выше, чем в Европе. Семиотический статус пищи у грузин выше, чем у русских, японская чайная церемония более ритуализована, чем английское чаепитие и т. п. Количество примеров можно легко увеличить. Однако и приведенных достаточно для утверждения необходимости учета этносемиотического статуса вещей, особенно в исследованиях сравнительно-типологического плана. О другой точке зрения на эволюцию знаковости вещей, в частности, о возрастающей роли знаковой функции в современной культуре см.: Топоров В. Н. Вещь в антропоцентрической перспективе. – В кн.: AEQUINOX. MCMXCIII. М., 1993, с. 93–94.

23

Токарев С. А. К методике этнографического изучения материальной культуры. – СЭ, 1970, № 4, с. 3–5.

24

Иванов В. В., Топоров В. Н. Проблема функций кузнеца в свете семиотической типологии культур. – В кн.: Матер. Всес. симпоз. по вторичным моделирующим системам, 1 (5). Тарту, 1974, с. 88.

25

См., напр.: Сычев Л. П., Сычев В. Л. Китайский костюм. Символика. История. Трактовка в литературе и искусстве. М., 1975; Иванов Вяч. Вс., Топоров В. Н. К семиотической интерпретации коровая и коровайных обрядов у белорусов. – Труды по знаковым системам, 3. Тарту, 1967; Cuningham Clare Е. Order in the Atoni House. – In: Right and Left. Essays on Dual Symbolic Classification. Chicago – London, 1973; Usman Pelly. Symbolic Aspects of the Bugis Ship and Shipbuilding. – J. Stew. Anthropol. Soc., vol. 8, № 2; Adams M.J. Style in Southeast Asian Materials Processing: Some Implications for Ritual and Art. – In: Material Culture. Styles, Organisation and Dynamics of Technologie. St. Paul – New-York – Boston, 1977; Wassilewski J. S. Kategoria przestrzeni w kulturze koczowniczey. Analiza przestrzenna jurty mongolskiej. – Etnogr. Polska, 1975, t. XIX, zesz. 1.

26

Лотман Ю. М. О метаязыке типологических описаний культуры. – Труды по знаковым системам, 4. Тарту, 1969, с. 465 и сл.

27

Leroi-Gourhan A. Le geste et la parole…, t. II, p. 138–186. См. также: Токарев С. А. Андре Леруа-Гуран и его труды по этнографии и антропологии. – В кн.: Этнологические исследования за рубежом. М., 1973, с. 211 и сл.

28

Evans-Pritchard Е. The Nuer. Oxford, 1940, p. 94–110.

29

Leroi-Gourhan A. Le geste et la parole…, t. II, p. 140.

30

Ibid., p. 140. Ср. во многом сходные мысли о роли повторяемости (ритмичности) и неповторяемости для возникновения идеи времени в концепции Э. Лича: Leach Е. Rethinking Anthropology. London, 1961, p. 125–126.

31

Leroi-Gourhan A. Le geste el la parole…, t. II, p. 139.

32

Дыминский. Суеверные обряды при постройке дома в Каменец-Подольской губернии. – Этногр. сб., СПб., 1864, вып. 6, «Смесь».

33

И[ванов] П. Народные обычаи, поверья, приметы, пословицы и загадки, относящиеся к малорусской хате. (Материалы для характеристики миросозерцания крестьянского населения Купянского уезда). – Харьковский сб., 1889, вып. 3, с. 35–66.

34

Никифоровский Н. Я. Простонародные приметы и поверья, суеверные обряды и обычаи, легенды, сказания… в Витебской Белоруссии. Витебск, 1897.

35

Соловьев К. А. Жилище крестьян Дмитровского края. Дмитров, 1930.

36

Бломквист Е. Э. Крестьянские постройки русских, украинцев и белорусов. – Восточнослав. этногр. сб., М., 1956 (Тр. Ин-та этногр., нов. сер., т. XXXI).

37

Зеленин Д. К. 1) Тотемический культ деревьев у русских и белорусов. – Изв. АН СССР, Отдел, обществ, наук, 1933, № 6; 2) Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов. М.; Л., 1937.

38

Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975.

39

Топоров В. Н. О космологических источниках раннеисторических описаний. – Труды по знаковым системам, 6. Тарту, 1973, с. 114.

40

Там же, с. 114.

41

Moszyński К. Kultura ludova Słowian. Т. 1. Kultura materialna. Warszawa, 1929, s. 280. Характерно, что уже для древнейшего языкового состояния восстанавливаются с помощью этимологического анализа названий деревьев такие сферы их использования, как пища, инструменты (орудия труда), область ритуально-мифологических представлений. П. Фридрих, специально занимавшийся этими вопросами, пришел к выводу, что по крайней мере пять типов наименований деревьев фигурировали в архаических индоевропейских религиозных системах: береза, липа, бук, ива и особенно дуб. См.: Friedrich P. Proto-Indo-European Trees. Chicago, 1970.

42

См.: Зеленин Д. К. 1) Тотемический культ деревьев у русских и у белорусов. – Изв. АН СССР, Отд. обществ, наук, 1933, № 6; 2) Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов. М.; Л., 1937.

43

Аничков Е. В. Весенняя обрядовая песня на западе и у славян. 1. СПб., 1903; Mannhardt W. Der Baumkultus der Germanen und ihrer Nachbarstämme. Berlin, 1875.

44

Топоров В. H. О структуре некоторых архаических текстов, соотносимых с концепцией «мирового дерева». – Труды по знаковым системам, 5. Тарту, 1971, с. 9 и сл. Из более ранних работ, специально посвященных реконструкции этого универсального образа на славянском материале, см., напр.: Городцов В. А. Дако-сарматские элементы в русском народном творчестве. – Труды Гос. ист. музея, М., 1926, вып. 1; Латынин Б. А. Мировое дерево – древо жизни в орнаменте и фольклоре Восточной Европы. К вопросу о пережитках. – Изв. ГАИМК, Л., 1933, вып. 69; Денисов П. В. Этнокультурные параллели дунайских болгар и чувашей. Чебоксары, 1969, с. 60 и сл. Библиография по индоевропейской традиции собрана в статье: Топоров В. Н. О брахмане. К истокам концепции. – В кн.: Пробл. истории языков и культуры народов Индии. М., 1974 (см. особенно примеч. 102); Toporov V. N. «L’albero universale». Saggio d’interpretazione semiotica. – In: Ricerche semiotiche. Nuove tendenze delle scienze umane nell’URSS. Torino, 1973.

45

Топоров В. Н. О структуре некоторых архаических текстов…, с. 9.

46

Ср. опыт выявления подобных классификаторов в кн.: Иванов Вяч. Вс., Топоров В. Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., 1965.

47

Цивьян Т. В. О некоторых способах отражения в языке оппозиции внутренний/внешний. – В кн.: Структурно-типологические исследования в области грамматики славянских языков. М., 1973, с. 242.

48

О роли запретов в общественной жизни см.: Зеленин Д. К. Табу слов у народов Восточной Европы и Северной Азии – Сб. МАЭ, Л., 1929–1930, т. VIII–IX; Чернов И. А. О семиотике запретов. – В кн.: Труды по знаковым системам, 3. Тарту, 1967; Webster Н. Taboo. A sociological Study. London, 1942; Steiner F. Taboo. London, 1956; Frazer J. G. Taboo and the perils of the soul. London, 1914; Haavio M. Heilige Bäume. – In: Essais Folkloriqes. Helsinki, 1959.

49

Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903, с. 279. Такие деревья можно было использовать только на постройку новой церкви или на поправку старой часовни (Орловская губ.).