Текст книги "Город Бездны"

Автор книги: Аластер Рейнольдс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Но тут нас повели через зал к пустому столику. В непосредственной близости от нас темнело огромное окно. Еще несколько таких же были вделаны в полуночно-синий купол, а с его вершины свисала люстра совершенно немыслимого облика.

– Как я и говорила, лучший вид во всем Городе Бездны, – произнесла Сибиллина.

Теперь я понял, где мы находились. Ресторан размещался почти на самом конце Стебля, растущего из края Бездны, метрах в пятидесяти-шестидесяти от его вершины. Стебель был высотой с километр, тонок и с виду хрупок, как стекло. Его поддерживала на краю Бездны хрустальная консоль филигранной работы, из-за чего конструкция казалась еще менее прочной.

Сибиллина подала мне меню:

– Выбирайте что хотите, Таннер… или позвольте мне самой выбирать – вы, наверное, не знакомы с нашей кухней. Я не выпущу вас отсюда, пока не накормлю как следует.

Я глянул на цены. У меня что, нули в глазах двоятся?

– Мне это не по карману.

– Разве я сказала, что вы должны платить? Мы все в долгу перед вами.

Посоветовавшись с Сибиллиной, я кое-что выбрал, затем откинулся на спинку стула и настроился ждать заказ. Разумеется, мне здесь было не по себе, однако я действительно проголодался. Кроме того, в обществе этих людей я рассчитывал побольше разузнать о жизни в Пологе. К счастью, от меня не требовалось поддерживать светскую беседу. Сибиллина и Фишетти перемывали косточки своим знакомым. Иногда кто-то из объектов обсуждения обнаруживался в зале, и тогда в его сторону следовал неприметный указующий жест. Уэверли то и дело вставлял комментарии; ко мне же если и обращались, то лишь из вежливости.

Я оглядел помещение, оценивая посетителей. Даже люди, изменившие свои тела и лица, казались красивыми, словно обаятельные актеры в костюмах животных. У одних был изменен лишь цвет кожи, другие позволили себе гораздо больше новшеств. Вот человек с аккуратными полосатыми шипами, радиально расходящимися со лба, а рядом женщина, чьи огромные глаза то и дело подергиваются радужными узорчатыми пленками, похожими на крылья бабочки. Неподалеку от них вполне обычный с виду мужчина, но из его рта то и дело вылетает черный раздвоенный язык, словно пробуя на вкус воздух. Потом я заметил стройную, почти нагую женщину, всю разрисованную черно-белыми полосами. На миг наши взгляды встретились. Думаю, она еще долго смотрела бы на меня, но я опустил взгляд себе под ноги.

Под нами, исходя паром, зияла Бездна. Я с удивлением обнаружил, что головокружение почти прошло. Была глубокая ночь, но ресторан тонул в призрачном сиянии Города. Мы находились в километре от ближайшего склона Бездны, но ее диаметр мог запросто составлять пятнадцать-двадцать километров, и противоположный край казался таким же далеким, каким я видел его с посадочной площадки. Склон, как правило, был почти отвесным, если не считать узких, сильно выветрелых выступов горных пород. Иногда на этих выступах виднелись здания, от них во все стороны тянулись лифтовые шахты или крытые переходы. У Бездны действительно не было дна, по крайней мере так казалось. Стены вырастали из нетронутого слоя белых облаков, и я мог только догадываться, что находится ниже этого ватного покрова. Оттуда, точно артерии, торчали трубопроводы. Мне было известно, что внизу располагались атмосферные энергоустановки – невидимые машины, снабжающие Город Бездны электричеством, воздухом и водой. Они оказались достаточно прочными, чтобы выдержать удар эпидемии. Над самыми облаками носились разноцветные светящиеся объекты, похожие на крошечные треугольники.

– Планеры, – пояснила Сибиллина, перехватив мой взгляд. – Это старинный спорт. Когда-то я тоже этим занималась – возле стен идут теплые восходящие потоки. Но сколько дыхательного снаряжения приходится на себя нацеплять… – Она покачала головой. – А хуже всего туман. Скользишь по инерции над облачным слоем, но стоит туда погрузиться, и ты теряешь ориентацию в пространстве. Если повезет, ты взлетишь и выскочишь из тумана прежде, чем врежешься в скалу. Если нет, то уже не разберешь, где верх, где низ, попадешь в зону возрастающего давления и сваришься заживо. Либо украсишь склон Бездны симпатичным цветным пятном.

– А радар в тумане не действует?

– Действует. Но без него интереснее, верно?

Подали ужин. Я ел с осторожностью, стараясь не привлекать к себе внимания. Пища была отменная. Сибиллина сказала, что лучшую пищу по-прежнему выращивают на орбите и доставляют вниз «бегемотом». Это объясняло лишние нули в меню.

– Взгляните-ка, – произнес Уэверли, когда мы принялись за второе. – Если не ошибаюсь, Воронофф?

Глазами он указал на человека, который только что встал из-за стола в другом конце зала.

– О да, – подтвердил Фишетти с самодовольной улыбкой. – Я знал, что сегодня он будет здесь.

Я посмотрел на того, о ком шла речь. Если бы мне не сказали, в жизни не обратил бы на него внимания. Маленький, безукоризненно одетый и тщательно завитый брюнет с приятным, но ничего не выражающим лицом мимического актера.

– Вроде я слышал о нем, но не помню от кого. Кто он вообще? – осведомился я.

– Воронофф – настоящая знаменитость, – пояснила Сибиллина, доверительно касаясь моей руки. – Один из старейших послесмертных. Для некоторых – герой. Чем только он не занимался! Кажется, освоил все виды развлечений.

– Что-то вроде профессионального игрока?

– Берите выше, – сказал Уэверли. – Воронофф разрабатывает совершенно немыслимые экстремальные ситуации. Он создает правила, а все остальные просто их соблюдают.

– Я слышал, на сегодня он что-то задумал, – вмешался Фишетти.

– Прыжок в туман? – Сибиллина хлопнула в ладоши.

– А иначе зачем бы пришел сюда ужинать? Похоже, нам повезло. Ему наверняка давно надоела эта скучная панорама.

Воронофф уже направлялся куда-то в сопровождении мужчины и женщины, которые до этого сидели за его столиком. Кажется, тут действительно намечалось нечто особенное: все взгляды устремились к ним, и даже паланкины развернулись в одном направлении.

Троица покинула зал, но напряженное ожидание продолжало витать в воздухе. Еще пара минут, и я понял, в чем дело. Воронофф и его спутники появились на балконе, который опоясывал ресторан по внешней стенке купола. Все трое были в защитных костюмах и масках, почти скрывающих лица.

– Они полетят на планерах? – спросил я.

– Ну что вы, – отозвалась Сибиллина. – Воронофф считает это абсолютно устаревшим. Прыжок в туман – вот что несравнимо опаснее.

Тем временем стоящие на балконе люди застегивали на своих поясах какие-то светящиеся снасти. Я пригляделся: каждый из этих предметов был присоединен к свернутой кольцами веревке, другой ее конец крепился к куполу. К этому времени половина посетителей столпилась возле окон ресторана, чтобы ничего не пропустить.

– Видите веревку? – спросила Сибиллина. – Каждый прыгун должен рассчитать под себя ее длину и эластичность. Еще надо подгадать время прыжка – в зависимости от скорости и направления воздушных потоков. Там, внизу, планеры – обратите внимание, как за ними следят.

В этот миг с балкона прыгнула женщина. Должно быть, сочла момент подходящим.

Сквозь пол было видно, как она падает в туман, превращаясь в крошечное живое пятнышко. За ней разматывался тонкий, почти невидимый «хвост».

– И в чем идея? – поинтересовался я.

– По-моему, зрелище бесподобное, – сказал Фишетти. – Весь фокус в том, чтобы войти в туман и полностью скрыться с наших глаз. Однако я не позавидую улетевшему слишком далеко. Даже если верно угадать длину веревки, есть еще фактор воздушных потоков.

– Она ошиблась в расчетах, – проговорила Сибиллина. – Ах, дурочка… Ее тащит вниз, вон к тому выступу.

Стремительно падающий огонек врезался в склон Бездны. На миг в ресторане повисло молчание. Я ожидал возгласов ужаса и жалости. Но вместо этого послышались вежливые аплодисменты, кто-то вполголоса выражал соболезнования.

– Ну вот, я же говорила, – вздохнула Сибиллина.

– Как ее звали? – спросил Фишетти.

– Не знаю. Кажется, Оливия… или что-то в этом роде. – Сибиллина взяла со стола меню и принялась выбирать десерт.

– Внимание, вы пропустите следующего. – Фишетти постучал по столу. – Думаю, это будет Воронофф… да!

Знаменитый человек шагнул с балкона и изящно полетел в туман.

– Видели, как он спокоен? Вот что называется высший класс!

Это походило на прыжок искусного ныряльщика. Воронофф словно летел сквозь вакуум, почти не отклоняясь от прямой. До меня дошло, по какому принципу рассчитывается время. Воронофф выжидал момент, когда воздушные потоки изменят силу и направление так, чтобы работать на него, а не против. Во время полета они словно дружески отталкивали его от стен Бездны. На экране посредине зала появилась картинка, – похоже, следом за игроком в Бездну летела камера. Впрочем, большинство предпочитало пользоваться оптикой – от подзорных труб до театральных биноклей и элегантных лорнетов.

– А какой в этом смысл? – спросил я.

– Риск, – ответила Сибиллина. – Острые ощущения – когда делаешь что-то новое и по-настоящему опасное. Это единственное, что дала нам эпидемия, – возможность испытать себя, посмотреть в глаза смерти. Биологическое бессмертие не помогает, когда ты врезаешься в скалу на скорости двести километров в час.

– Но все-таки зачем это делать? Разве потенциальное бессмертие не придает жизни еще большую ценность?

– Разумеется. Но время от времени полезно сказать себе: помни о смерти. Какой смысл добивать старого врага, когда при этом лишаешься волнующего воспоминания о его изначальной сути? Победа теряет свой смысл, если не знать, над чем она одержана.

– Но при этом можно умереть.

Она отвлеклась от меню и подняла на меня глаза:

– Что ж… лишний повод точнее рассчитывать время.

Воронофф приближался к конечной точке маршрута. Я уже еле различал его.

– Сейчас пойдет перегрузка, – сказал Фишетти. – Он начинает притормаживать. Потрясающая координация… Видите?

Веревка натянулась почти до предела, замедляя падение прыгуна. Но расчет действительно был точен – Воронофф не обманул ожидания поклонников. На три-четыре секунды он исчез в мутной белизне тумана. Потом веревка начала сокращаться, вытягивая игрока из Бездны.

– Как по учебнику, – прокомментировала Сибиллина.

Снова послышались аплодисменты, но на этот раз их переполняла энергичная восторженность – люди даже колотили по столам приборами.

– Знаете что? – сказал Уэверли. – Он освоил прыжок в туман, но это занятие ему вскоре наскучит, и придется выдумывать нечто еще более опасное. И по-настоящему безумное, попомните мое слово.

– А вот и следующий, – произнесла Сибиллина, когда последний прыгун шагнул с балкона. – По виду координация неплохая – лучше, чем у той бедняжки. Впрочем, он мог хотя бы подождать, пока поднимется Воронофф, просто ради приличия.

– А как он поднимется? – спросил я.

– В снаряжение входит моторизованная лебедка, так что он сам себя вытащит.

Я увидел, как последний прыгун ринулся в Бездну. На мой неискушенный взгляд, этот прыжок не уступал предыдущему. Тепловые потоки не прижимали падающего к краям кратера, а его поза казалась восхитительно изящной. Затихшая толпа напряженно следила за прыжком.

– Что ж, он не новичок, – произнес Фишетти.

– Просто скопировал расчет, – возразила Сибиллина. – Я следила за планерами, когда прыгал Воронофф.

– Это не возбраняется. Вы же знаете, за оригинальность очков не дают.

Прыгун все падал, светящееся снаряжение превратило его в зеленый болид, уносящийся в туман.

– Ого! – Уэверли показал на веревку, кольцами свернувшуюся на балконе. – Веревка должна была размотаться!

– Судя по тому, как прыгал Воронофф, да, – согласилась Сибиллина.

– Этот идиот отмотал себе слишком много, – сказал Фишетти. Потягивая вино из бокала, он с живейшим интересом глазел в Бездну. – Ну вот, запас израсходован, но теперь уже слишком поздно.

Он был прав: достигнув верхней кромки тумана, светящаяся точка нисколько не снизила скорость. На экране снова показалась фигура человека, снятая откуда-то сбоку, потом все исчезло в белой дымке – осталась только веревка. Прошли секунды – три, четыре… к этому времени Воронофф уже успел вынырнуть из тумана. Десять… двадцать… Через полминуты люди занервничали. Очевидно, это был не первый случай, и они понимали, чего следует ожидать.

Прошла почти минута, прежде чем прыгун показался из тумана.

Мне уже рассказывали о том, что происходит с пилотами планеров, рискнувшими заблудиться в тумане, но я не думал, что это выглядит настолько скверно. Защита костюма оказалась слишком слабой, чтобы выдержать давление и температуру. Он умер, сварившись заживо за несколько секунд. Камера задержалась на трупе, смакуя подробности. Я поспешил отвернуться от экрана. На войне мне доводилось видеть и не такое, но не сразу после роскошного ужина.

– Что ж, ему стоило взять веревку покороче, – пожала плечами Сибиллина.

* * *

Позже мы прошли по Стеблю назад, к посадочной площадке, где нас ожидал фуникулер Сибиллины.

– Таннер, куда прикажете вас отвезти? – спросила она.

Должен признаться, общество этих людей вызывало у меня все меньше энтузиазма. Все пошло из рук вон плохо. Я был благодарен за ужин и экскурсию на Стебель, но ледяное спокойствие, с которым они отреагировали на гибель прыгунов, наводило на неприятные мысли. Возможно, мне стоило предпочесть общество пресловутых свиней.

Однако я не мог упустить шанс.

– Наверное, вы хотите вернуться в Полог? – Сибиллина выглядела очень довольной. – Если желаете поехать с нами, это абсолютно не проблема. Простите, но я рискну настаивать.

– Только не чувствуйте себя обязанными. Вы уже проявили достаточное великодушие. Но если это не нарушает ваших планов…

– Ничуть. Садитесь в машину.

Фуникулер распахнул двери, Фишетти снова уселся в кабине водителя, остальные разместились позади, и мы взмыли в воздух. Теперь движение вагончика казалось привычным, и я, без преувеличения, получал удовольствие. Земля быстро исчезла внизу, мы достигли паутины Полога, и фуникулер вошел в размеренный ритм, пробираясь по одному из главных путей.

Именно тогда я снова подумал о том, что мне стоит рискнуть и пообщаться со свиньями.

– Как вам понравился ужин? – спросила Сибиллина.

– Это было великолепно. И вид, как вы и обещали, бесподобный.

– Хорошо. Вам нужно было запастись силами, они еще пригодятся. – Женщина откинула панель в плюшевой обшивке салона, проворно пошарила в нише и достала пистолет весьма угрожающего вида. – Как вы, очевидно, догадались, это оружие, и я держу вас под прицелом.

– Высший балл за наблюдательность.

Нефритовый корпус пистолета был украшен выпуклыми красными демонами. Она крепко сжимала рукоятку, и короткое темное дуло смотрело прямо на меня.

– Это для того, – продолжала Сибиллина, – чтобы вам не пришло в голову сопротивляться.

– Если бы вы хотели убить меня, то могли бы сделать это уже сто раз.

– Правильно. Но в ваших заключениях есть одна неточность. Мы действительно хотим убить вас. Только несколько необычным способом.

– И в чем его суть?

Сибиллина обратилась к Уэверли:

– Ты можешь сделать это здесь?

– Инструменты при мне, но я предпочел бы заняться этим на нашем корабле, – кивнул Уэверли. – Пока держи его на прицеле.

Я повторил свой вопрос, но они вдруг потеряли интерес к моим словам. Похоже, я влип основательно. Уэверли был не слишком убедителен, рассказывая о том, как стрелял в меня, спасая от каких-то свиней, – но мне не до предъявления претензий. Тем не менее если эти странные люди захотят убить меня…

Сибиллина уже отметила, что в моих логических суждениях наблюдаются слабые места.

Довольно скоро мы добрались до воздушного корабля. На подходе я смог полюбоваться великолепной панорамой с плененным судном, которое висело высоко над городом, – казалось, оно готово рухнуть в любой момент. Огни Полога мерцали где-то вдали, не было даже намеков на то, что рядом в ветвях есть другие жилища. Помнится, мне говорили, что это уютное и спокойное место.

Мы причалили. К этому времени Уэверли тоже нашел себе пушку, а когда я вступал на трап, ведущий на гондолу, Фишетти целился в меня из третьей. Все, что я мог сделать по собственному выбору, – это прыгнуть в пустоту.

Но ситуация не настолько отчаянная. Пока, во всяком случае.

Внутри гондолы меня проводили к креслу, в котором я очнулся лишь пару часов назад. На этот раз Уэверли меня привязал.

– Итак, перейдем к делу, – произнесла Сибиллина. Она стояла в небрежной позе и держала пистолет на манер шикарного мундштука. – Как вам известно, мозговой хирургией мы не занимаемся.

Она рассмеялась.

Следующие несколько минут Уэверли описывал круги вокруг моего кресла, что-то бормоча и аккуратно ощупывая мой череп. Затем, очевидно удовлетворенный, он извлек откуда-то из-за моей спины инструменты. Несомненно, они имели отношение к медицине.

– И что вы собираетесь делать? – Черт возьми, я должен получить ответ! – Пытать меня? Все равно ничего интересного не узнаете.

– Пытать, говорите? – Уэверли держал в руке сложную хромированную штуковину – вроде щупа, но с мигающими датчиками. – Признаться, это было бы забавно. Такого садиста, как я, поискать. Но в данном случае не вижу ни малейшего практического смысла причинять вам боль. Мы прокачали вашу память, так что знаем, о чем вы можете рассказать под пыткой.

– Блефуете.

– Ничуть. Мы просили вас представиться? Если помните, нет. Но мы знали, что вас зовут Таннер Мирабель, верно?

Он наклонился ко мне. На его голове пощелкивали и жужжали линзы, поглощая визуальную информацию в невесть какой зоне спектра.

– Вообще-то, мы не знаем, что нам нужно, господин Мирабель… Полагаю, вас действительно так зовут. Я вижу путаные следы воспоминаний – к некоторым пластам вашего прошлого не подступиться. И это отнюдь не располагает доверять вам. Согласитесь, наша подозрительность небезосновательна.

– Меня только что оживили.

– Ах да, ледяные нищенствующие. Обычно они выполняют свою работу превосходно. Но с вами эти ребята дали маху, их мастерства оказалось недостаточно, чтобы восстановить всю картину.

– Вы работаете на Рейвича?

– Вряд ли. Даже не слышал о нем никогда.

Он вопросительно глянул на Сибиллину. Женщина постаралась сохранить бесстрастный вид, но все же удивление промелькнуло – на миг расширились глаза. Похоже, она действительно ничего не знает о Рейвиче.

Что ж, в это даже можно поверить.

– Ну ладно, – сказал Уэверли. – Пожалуй, я смогу сделать это качественно и чисто. Хорошо, что у него в голове нет имплантатов, способных мне помешать.

– За дело, – сказала Сибиллина. – Черт побери, у нас нет времени – ночь на исходе.

Уэверли что-то поднес к моему виску, и я ощутил, как холодный металл вдавился в кожу. Затем услышал щелчок спускаемого курка.

Глава 17

Начальник службы безопасности стоял перед пленником, изучая его, как скульптор изучает свою работу на стадии предварительной модели – удовлетворенный результатом усилий, но отчетливо представляющий всю сложность задачи. Сделать нужно еще немало, и ошибок быть не должно.

Небесный Хаусманн и диверсант были наедине – почти наедине. Пыточная камера находилась в отдаленном полузабытом закоулке корабля. Сюда вела железнодорожная ветка, которая, по общему мнению, давно вышла из строя. Небесный собственноручно оборудовал камеру и соседние помещения. Чтобы поддерживать нужный состав воздуха и температуру, пришлось подключиться к системам жизнеобеспечения корабля при помощи вспомогательных трубопроводов.

В принципе, тщательная проверка потребления электроэнергии и воздуха могла бы выявить факт существования этой камеры, однако первым должностным лицом, к которому поступило бы соответствующее донесение, был сам Небесный.

До сих пор такого донесения не поступало – и вряд ли секрет когда-нибудь будет раскрыт.

Пленник был распят перед Небесным на стене и обвешан аппаратурой. Из черепа торчали нейрошунты, которые создавали связь с контролирующими имплантатами, спрятанными у него в мозгу. Эти имплантаты были чрезмерно грубы даже по меркам химериков, но они выполняли свою задачу. В основном они были внедрены в височную долю мозга, связанную с глубокими религиозными переживаниями. Когда-то при электрическом раздражении этой области эпилептики сообщали о снисхождении на них благодати; имплантаты предназначались для того, чтобы подвергать диверсанта легкому воздействию подобного рода. По-видимому, именно так прежние хозяева управляли им, воспитав слепую преданность жестокой цели.

Теперь через те же каналы им управлял Небесный.

– Знаешь, о тебе уже никто не вспоминает, – сказал Хаусманн.

Тяжелые веки поднялись, приоткрыв налитые кровью глаза диверсанта.

– Что?

– Похоже, весь корабль решил спокойно забыть о твоем существовании. Каково это – быть стертым из памяти общества?

– Ты помнишь меня.

– Да. – Небесный кивнул в сторону бледного, с гладкими обводами существа, которое плавало в емкости из зеленого бронированного стекла на другом конце комнаты. – И он тоже. Но двое – это не так уж много, верно? О тебе помнят только два палача.

– Это лучше, чем никто.

– Другие, конечно, подозревают.

Констанца… единственная серьезная помеха.

– Вернее, подозревают, только когда вспоминают о случившемся. Все-таки ты убил моего отца. Разве это не дает мне моральное право пытать тебя?

– Я не убивал…

– Нет, убил.

Небесный улыбнулся, стоя у наскоро собранного пульта управления, позволяющего ему «разговаривать» с имплантатами диверсанта, и праздно поглаживая черные круглые верньеры и застекленные аналоговые циферблаты. Он сам смонтировал это устройство, собрав детали по всему кораблю, и назвал его «ларцом Господа Бога». Разве не приводило оно убийцу в блаженство сродни религиозному? Вначале Небесный пользовался «ларцом Господа Бога» исключительно для причинения боли, но позже, сломав диверсанта, взялся переделывать его личность с помощью выверенных доз нервного экстаза. В данный момент височная доля пленника подвергалась лишь минимальному воздействию. В этом неопределенном состоянии он не испытывал благоговейного страха перед Небесным и начинал рассуждать в духе агностицизма.

– Вообще не помню, что я сделал, – произнес пленник.

– Я так и думал. Напомнить тебе?

Диверсант отрицательно покачал головой:

– Может, я и убил твоего отца. Но кто-то должен был дать мне такую возможность. Перерезать путы, оставить в постели нож…

– Это был скальпель, инструмент куда менее грубый.

– Конечно, тебе виднее.

Небесный повернул черную ручку на пару делений и проследил за движением стрелок.

– И зачем было мне подстраивать убийство собственного отца? Я ведь не сумасшедший.

– Он все равно умирал. Ты ненавидел его за то, что он с тобой сделал.

– И откуда такие сведения?

– Ты сам мне сказал, Небесный.

Так забавно подвести жертву к границе абсолютного страха, а когда у нее скорчатся внутренности от отчаяния, дать слабину. Это можно проделывать с помощью машины. А можно просто показывать хирургические инструменты.

– Он не сделал мне ничего, за что бы я его ненавидел.

– Разве? Но прежде я слышал от тебя другое. – Пленник говорил с чуть заметным архаичным акцентом. – Твои родители – бессмертные, и, если бы не Тит, выкравший тебя, ты бы сейчас спал среди других пассажиров. А так несколько лет жизни прошло в этой дыре. Ты стареешь, подвергаешься смертельному риску и даже не можешь быть уверен, что доберешься до Пункта Назначения. А если Тит обманул? Что, если ты не бессмертный? Чтобы узнать наверняка, потребуются годы.

Небесный повернул рукоять дальше.

– По-твоему, я выгляжу на свой возраст?

– Нет… – У диверсанта задрожала нижняя губа – несомненный симптом приближения экстаза. – Просто у тебя могут быть хорошие гены.

– Что ж, рискнем. – Хаусманн резко добавил напряжения. – Знаешь, я могу сделать тебе больно.

– О-ох… знаю. Еще бы не знать.

– Однако считаю это излишним. Ну как, пошел экстаз?

– Да. Я ощущаю присутствие… О господи… этого никакими словами не передать…

Лицо пленника исказила нечеловеческая гримаса. К его черепу прирастили двадцать дополнительных лицевых мускулов, и при необходимости он мог менять внешность до неузнаваемости. Скорее всего, таким образом он и пробрался на корабль – превратив себя в подобие человека, которому предназначалось место в камере. Теперь он «копировал» Небесного, искусственные мускулы непроизвольно подрагивали, подстраиваясь под новое выражение лица.

– Это слишком красиво.

– Ты уже видишь яркие огни?

– Я не могу говорить…

Небесный повернул верньер на несколько делений, почти до упора. Стрелки на циферблатах зашкаливало. Нет, еще не предел, благодаря логарифмической калибровке приборов оставался крошечный запас. Это последнее смещение стрелки могло означать разницу между чувством просветления и появлением ярких картин рая и ада. Он еще не заводил пленника так далеко и не был уверен, хочется ли рискнуть.

Оставив пульт, он подошел к диверсанту. Позади того вздрагивал в своем резервуаре Слик, вверх и вниз по телу дельфина пробегала рябь – он предвкушал нечто особенное.

Пленник истекал слюной, потеряв контроль над основными мышцами лица, и оно расслабилось, оплыло. Небесный, взяв голову диверсанта в руки, заставил смотреть себе в глаза. У него покалывало кончики пальцев, он словно ощущал, как разряды проникают в чужой мозг. И вот взгляды встретились – зрачок смотрел в зрачок, – но это оказалось для пленника чрезмерным испытанием. Все равно что увидеть Бога – не самое приятное из переживаний, даже для человека, охваченного благоговейным трепетом.

– Послушай меня, – прошептал Небесный. – Нет, не пытайся говорить. Просто слушай. Я мог бы убить тебя, но решил пощадить. Я выбрал милосердие, проявил сострадание и хочу, чтобы ты запомнил это. Но запомни и кое-что другое: я точно так же могу быть недобрым и мстительным.

В этот миг на руке Небесного зазвенел браслет-коммуникатор. Тот самый, что достался ему от отца, когда он вступил в должность начальника корабельной охраны. Хаусманн тихо выругался, выпустил из рук голову диверсанта, которая тотчас безвольно повисла, и повернулся к нему спиной. Надо было ответить на вызов.

– Хаусманн, это ты? – послышался голос Старика Бальказара.

Небесный улыбнулся, надевая маску немногословного профессионала:

– Да, капитан.

– Тут кое-что намечается. Мне нужен эскорт.

Свободной рукой Небесный снизил напряжение, но не до исходного уровня. Пленник может прийти в себя и заговорить. Следует держать его в отключке, по крайней мере во время беседы с капитаном.

– Эскорт? У нас на борту? Сэр, я не понял.

– Нет, Хаусманн, не у нас на борту. Мы летим на «Палестину». Я хочу, чтобы ты сам меня сопровождал. Надеюсь, это не покажется тебе слишком обременительным.

– Я буду в ангаре для такси через тридцать минут, сэр.

– Хаусманн, ты там будешь через пятнадцать минут, такси уже ждет. – Флегматичный капитан выдержал паузу. – Конец связи.

Дисплей мигнул, и изображение Бальказара исчезло. С минуту Небесный простоял, растерянно глядя на браслет.

Интересно, что это может означать? Между прочим, все четыре корабля находятся в состоянии холодной войны. Подобные визиты случаются крайне редко, каждый из них становится настоящим событием. Обычно они планируются за несколько дней, все детали тщательно прорабатываются и сопровождение делегированного лица обеспечивается службой безопасности в полном составе. Небесный при этом оставался на борту в качестве координатора. Но на этот раз Бальказар дал ему лишь несколько минут. И до того, как прозвучал вызов, не было даже никаких слухов.

Пятнадцать минут. Одну Хаусманн уже потратил. Резко одернув обшлаг мундира, он сделал несколько шагов к двери, но на пороге остановился. Пленник все еще подключен к «ларцу», и его мозг погружен в электрический экстаз.

Слик снова вздрогнул.

Небесный вернулся к аппарату и сменил настройки. Теперь управлять электростимуляцией мог дельфин. По длинному телу Слика пробежала лихорадочная дрожь, он забился о стенки тесного резервуара, окутываясь пузырящейся пеной. Сейчас диалог с аппаратурой вели имплантаты из дельфиньего черепа. Они точно так же заставят пленника вопить от боли или задыхаться от наслаждения.

Слик обычно предпочитал первое.

* * *

Он услышал, как Старик, тяжело дыша и шаркая, бредет по ангару, и только потом увидел капитана. Двое врачей, Вальдивия и Ренго, следовали за своим подопечным на почтительном расстоянии. Они сутулились, перебирая на ходу распечатки жизненных показателей; их лица были хмурыми, словно Старик в любую минуту мог умереть. Однако Небесному не передалось беспокойство медперсонала. Он прекрасно знал, что это лишь имитация профессионализма, – Вальдивия и Ренго годами носят маску озабоченности, внушая каждому встречному, что капитан балансирует на грани жизни и смерти, а иначе их заставят применять сомнительное мастерство где-нибудь еще.

Но разумеется, нельзя сказать, что Бальказар пребывал в расцвете лет. Жизнь Старика поддерживал стимулятор, закрепленный на груди под плотно застегнутым мундиром, что придавало капитану вид откормленного петуха. Впечатление усиливал жесткий седой хохолок и подозрительный блеск широко посаженных глаз.

Он был старейшим членом экипажа, получив назначение на эту должность еще до того, как Тит возглавил службу безопасности. В ту пору ум Бальказара был подобен стальному капкану, и капитан с ледяным спокойствием успешно руководил командой в бесчисленных мелких кризисах. Теперь же ни у кого не оставалось сомнений, что капкан успел проржаветь. Многие считали, что Старик выжил из ума, что пора бы ему задуматься о смене; как ни крути, капитан должен быть молодым или хотя бы среднего возраста, чтобы не превратился в развалину, прежде чем Флотилия достигнет цели. Если прождать слишком долго, преемник не успеет получить необходимые навыки, когда наступят по-настоящему трудные времена.

Люди выражали свое недоверие капитану, говорили о необходимости контроля за его действиями, даже об отставке по состоянию здоровья. Впрочем, до мятежа не доходило – Старик свое дело знал туго. Однако сейчас его положение было, как никогда, шатким. Умерли самые преданные союзники Бальказара, среди них Тит Хаусманн, о котором Небесный по-прежнему не мог думать иначе как об отце. Потеря стала тяжким ударом для капитана, привыкшего целиком и полностью полагаться на этого человека. Бальказар прибегал к его советам, узнавал от него о подлинном настроении экипажа. Кажется, капитан так и не смог привыкнуть к случившемуся; он был, конечно же, рад доверить Небесному роль своей «правой руки».

Но быстрое повышение было лишь надводной частью айсберга. Иногда капитан даже называл Небесного Титом. Поначалу тот считал ничего не значащими такие оговорки, но, поразмыслив, решил, что это весьма серьезный симптом. Похоже, не зря говорят, что у капитана мозги набекрень, что события путаются у него в голове, а недавнее прошлое то и дело скрывается в тумане. Нельзя в таком состоянии управлять кораблем.