Текст книги "Двадцать два несчастья 14 (СИ)"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Интерлюдия 1
Роман Михайленко
Роман Александрович Михайленко вернулся домой сразу после ученого совета. Еле-еле поднялся по ступенькам, трясущимися руками отпер дверь, тяжело ввалился в квартиру и рухнул на пол прямо в прихожей. Сколько так сидел, бездумно пялясь в стенку, он не помнил.
Резко зазвонил телефон. Он очнулся, дрожащими руками схватил трубку, долго не мог попасть на зеленую кнопку «принять вызов» – звонили из ВЦИОМа по поводу каких-то очередных социологических опросов. Наконец, поняв, что от него нужно, он грубо послал и оборвал оператора на полуслове, затем тяжко поднялся, запер дверь и принялся метаться по квартире. Даже не разуваясь.
– Что делать? Что делать? – в отчаянии бормотал он. – Надо же что-то делать!
И первое, что сделал – подскочил к бару, вытащил начатую бутылку «Курвуазье» десятилетней выдержки и прямо из горла сделал пару внушительных глотков. Приятное тепло мгновенно разлилось по напряженному телу, смывая острый страх и чуточку притупляя тревогу.
Закрепив успех еще двумя глотками, Михайленко открыл шкаф и из потайного ящика вытащил свои сбережения: пачки долларов и евро, которые, невзирая на научные регалии, продолжал хранить в наличке по бабушкиному методу, в носке. Открыл портфель и принялся как попало скидывать туда наличку.
Затем наступила очередь сейфа. Там Михайленко не держал ничего такого, разве что документы на все три квартиры, на машину, на дачу – они тоже отправились в портфель.
Потом он поддел отверткой край паркета – и целый щит, кусок пола шириной в четыре ладони, поднялся на скрытых петлях. Внутри обнаружилась стальная дверца напольного сейфа. Михайленко нажал на только ему известный рычажок, тоненько щелкнул замок, и дверца отошла. Он привычно сунул внутрь руку и принялся вытаскивать золотые слитки – мелкие, по пятьдесят и сто граммов, он нарочно брал такие, чтобы легко унести и продать по одному, – а потом ювелирные украшения. Михайленко никогда не скупал золотые цацки с камнями, он брал только цепочки, браслеты, кольца, в основном обручальные. И сейчас начал судорожно все это скидывать туда же, в портфель. В какой-то момент рука дрогнула, и часть колец, весело подпрыгивая по полу, раскатилась в разные стороны. Михайленко, бормоча проклятия под нос и ползая на коленях, стал все это собирать. Два кольца не нашел, плюнул: черт с ними, жизнь дороже.
Затем метнулся за документами. Кроме обычного паспорта и заграничного, у него был на всякий случай еще один, про который вообще никто не знал.
Когда-то давным-давно Михайленко вытащил его у придурка неудачника, с которым выпивал. Тот тоже был некогда аспирантом, но потом спился, и его выгнали. А дальше пошел по наклонной. Все-таки работа санитаром в морге до добра не доводит. Михайленко с легкостью стащил у него паспорт, и с тех пор тот лежал без дела. На фотографии неудачник был похож на молодого Михайленко – на беглый взгляд сойдет: для гостиницы, кассы, там, где сверяют лицо, а не базы. А хватиться владельца некому: этот никуда – ни за границу, ни в ближнее зарубежье – не поедет. Сидит в своем чуланчике и носа не высовывает. Если давно не помер. Пусть лежит паспорт, мало ли.
Потом он вытащил старый кнопочный телефон «Нокиа», который хранился с незапамятных времен и все никак не ломался. Аккумулятор Михайленко пару лет назад поменял на свежий и с тех пор аппарат изредка подзаряжал – на всякий случай. Вот случай и настал. Сунул туда сим-карту, купленную по тому же украденному паспорту. Михайленко исправно вносил за нее небольшие деньги, наличными и только через банкомат, чтобы не вышли на него. Именно на этот номер завтра утром должен был отзвониться исполнитель. Сам позвонить ему Михайленко не мог при всем желании: связь предусматривалась только в одну сторону, так было безопаснее. Значит, и отменять нечего. Михайленко верил, что через кнопочные телефоны еще первых моделей отследить человека совершенно невозможно.
Покончив со всем этим, он вытащил две старинные антикварные книги по медицине, стыренные когда-то на музейной экскурсии, – это тоже пошло в портфель. Портфель ощутимо потяжелел.
Затем Михайленко схватил рюкзак и принялся методично складывать туда самые необходимые вещи, начиная с пары трусов, футболок, запасных джинсов, теплого свитера, носков, а также двух банок тушенки и армейского ножа. Нет, Михайленко никогда не был в армии. Но когда-то его знакомый, который служил вэдэвэшником, вернулся с Афгана и проиграл ему этот нож в карты. Грозился отыграться или откупиться, но Михайленко трофей так и не вернул – самому пригодится.
После этого Михайленко достал старый пуховый спальник, который еще в студенческие времена приобрел вместе с другим альпинистским снаряжением. Спальник весил меньше двух килограммов; Михайленко скатал его потуже и приторочил под клапан рюкзака.
Когда со сборами было покончено и портфель с рюкзаком стояли рядышком, Михайленко принялся переодеваться. Надел термобелье, сверху спортивный лыжный костюм – хороший, мембранный, непродуваемый. Трекинговые носки, ботинки – такие, что выдержат любые испытания и любую погоду.
Уже полностью облачившись, схватил свой обычный телефон – «Нокиа» он берег для одного-единственного завтрашнего звонка – и набрал знакомый номер:
– Алло, – сказали на том конце.
– Иван, послушай! Это Роман. Ты в курсе, что сегодня в институте произошло?
– Не звони мне больше! – рявкнул Иван. – Ты скотина. Ты мне что говорил? Что обещал? «Затяни дело Епиходова, а я все устрою наилучшим образом?» И вот до чего ты допрыгался. Твое счастье, если Лысоткин сейчас даст дуба после инфаркта! А если отойдет? Ты хоть понимаешь, что сам под суд пойдешь и нас всех под монастырь подведешь? Тем более Караяннис что-то заподозрил и сейчас зыркает на меня волком!
– Да, я понимаю, но послушай… – заблеял было Михайленко, но в трубке послышались длинные сердитые гудки.
Ну вот и этот отвернулся. Телефон нотариуса Лещенко вообще был вне зоны доступа и не отвечал. На звонки Громыко ответила его жена, точнее, сожительница, которая пьяным голосом сказала, что мужа нет, он уехал в деревню к тете, и непонятно, когда вернется, и попросила больше не звонить.
Помыкавшись по квартире, Михайленко готов был уже взвыть, но затем снова надолго приложился к «Курвуазье». На третьем глотке его осенила прекрасная мысль, и он бросился звонить еще:
– Ирина! – закричал он в трубку. – Ириночка! Все пропало! Ты знаешь, что случилось на ученом совете с Лысоткиным?
– Конечно, знаю, – гневно процедила Ирина. – Стефания мне рассказала.
– И что будем делать?
– Откуда я знаю?
– Послушай, Ирина, давай собирайся, я вызову такси, через час буду у тебя, надо отсюда валить. А дальше мы придумаем, что делать…
– Ты что, совсем дурак? – фыркнула Ирина. – Я столько времени потратила на этого старого козла. И что ты хочешь, чтобы я квартиру его придурошной дочке оставила? Не бывать этому. Знаешь, сколько эта квартира стоит? А дача, а все остальное? Иди ты к черту, старый дурак!
– Ты сама подумай. – Михайленко повторил почти слово в слово то, что услышал от Ивана: – Если Лысоткин не крякнется, то сразу же выдаст весь расклад! И про твою роль тоже!
– А у меня нет и не было никакой роли! – рявкнула Ирина, а затем взвизгнула: – Никакой! Заруби это на своем длинном носу. А если меня прижмут, я тебя сразу сдам, ты меня понял?
– А завтрашнее? – понизив голос, спросил Михайленко. – Отменяем?
– Все в силе, – отрезала Ирина. – Теперь тем более. Пусть сначала твоего доктора при свидетелях в дурку увезут. А потом пусть рассказывает про нас что хочет – кто психа слушать будет?
Она бросила трубку.
Михайленко с досады завыл. Ему было обидно и страшно. А затем, размазывая слезы, он схватил портфель и рюкзак и выскочил из квартиры. Дверь за ним сама захлопнулась – возврата в его старую жизнь больше не было.
Михайленко бежал…
Глава 5
Адрес от Шишкиной пришел в девять утра, и без четверти десять я уже стоял в холле стеклянного бизнес-центра на Пресне, разглядывая доску с перечнем арендаторов. Инвестиционного фонда «Гелиос-Мед Капитал» на доске не было. Впрочем, судя по свежим дыркам от шурупов, половину табличек тут недавно меняли, так что делать выводы я пока не спешил.
На восьмом этаже меня встретила девушка с ресепшена, проводила по пустому коридору и открыла светлую переговорную с длинным столом и видом на заснеженные крыши. Комната была идеально отделанная и при этом какая-то нежилая: ни бумаг, ни стаканов с ручками, ни следа человека, который бы тут работал.
Из-за стола мне навстречу поднялся представительный мужчина лет под пятьдесят: дорогой костюм, седина уложена волосок к волоску, а рукопожатие было у него крепкое, отработанное.
– Аркадий Вениаминович Белозерцев, управляющий партнер, – чинно представился он, протягивая визитку. – Сергей Николаевич, наслышаны, очень наслышаны. Присаживайтесь, прошу.
Я взял визитку, сел и, конечно, посмотрел на него «Познанием сути».
Гнатюк Валерий Петрович, 47 лет
Прозвище: Гнат.
3-й уровень социальной значимости.
Отношение к носителю: Расчет.
Сокрытое: Страх.
Биологический возраст: 54 года.
Так. Приехали. Аркадий Вениаминович, значит. Ну-ну.
Я мысленно перечитал плашку, но она не изменилась: передо мной сидел Валерий Петрович Гнатюк, сорока семи лет, изношенный до пятидесяти четырех и боящийся. Инвесторы на таких встречах бывают жадными, снисходительными, дотошными или скучающими, но вот испуганных среди них не водится, потому что боится на переговорах обычно тот, кто просит деньги, а не тот, кто их дает.
Диктофон в кармане я включил еще в лифте, а куртку, садясь, повесил на спинку соседнего стула, микрофоном к столу.
– Итак, Сергей Николаевич, – степенно начал Гнатюк-Белозерцев, раскрывая кожаную папку, – наш фонд внимательно следит за вашей работой. Скажу прямо: нас интересует ваша антивозрастная клиника и патенты. Мы готовы войти серьезно. Очень серьезно.
– Приятно слышать, – также степенно сказал я. – И что же вы успели изучить?
– Все, Сергей Николаевич, все! – Он разложил передо мной глянцевые листы с диаграммами. – Мы видим колоссальную синергию. Ваши патенты плюс наш капитал – это, поверьте, только начало. Горизонт планирования у нас – десять лет.
Патенты. Вот только полученных патентов у меня не было. Были только поданные заявки, пока еще не рассмотренные, и любой настоящий инвестор, который вел проверку перед сделкой, знал бы это. Я изобразил на лице титаническое почтение к озвученным горизонтам и глубокомысленно покивал.
– Очень интересно, – сказал я. – А что именно вас привлекло? У меня ведь заявок несколько.
– Прежде всего ваш прибор от Паркинсона! – Гнатюк воздел палец. – Готовый продукт! Клиники, франшиза, выход на Эмираты. Паркинсон, Сергей Николаевич, – это же золотое дно.
В заявке стояла система нейростимуляции при фармакорезистентной эпилепсии. Перепутать эпилепсию с Паркинсоном инвестор, который якобы летел в Москву только ради моих разработок, не мог бы даже спросонья, ведь это два разных рынка и два разных прибора.
– А по срокам как? – спросил я тоном самого заинтересованного человека в Москве и добавил жадного блеска в глазах. – Мне в фонде говорили что-то про торги, до середины февраля вроде бы…
– Да какие торги! – воскликнул Гнатюк и даже руками замахал. – Зачем вам эта бюрократия, эти месяцы согласований? Мы работаем напрямую, по-партнерски. Подпишем протокол о намерениях, пожмем руки и уже завтра начинаем работать.
Вот и третья ошибка, самая жирная. Про торги настоящий инвестор не просто знал бы – он бы с них и начал, потому что без торгов ему в моем проекте не принадлежало бы ни процента. Я кивал, поддакивал и наматывал каждую оговорку на ус, а заодно на диктофон.
В дверь постучали, и давешняя девушка появилась с подносом: две чашки чая, сахарница, блюдце с лимоном. Девушка расставила их, улыбнулась и вышла, а я, провожая взглядом, как завораживающе двигаются влево-вправо ее бедра, усилием воли все-таки опустил глаза на свою чашку и изучил ее содержимое.
Чай черный
Состав:
– вода;
– экстрактивные вещества чайного листа – кофеин, полифенолы и дубильные вещества;
– скополамин (гиосцин) – м-холиноблокатор, алкалоид пасленовых.
Взаимодействие с организмом:
– кофеин: мягкая стимуляция центральной нервной системы; повышение бодрости и концентрации;
– полифенолы: антиоксидантное действие и умеренное улучшение функций сосудистого эндотелия;
– дубильные вещества: связывание белков слизистых, уменьшение всасывания негемового железа;
– скополамин: спутанность сознания, психомоторное возбуждение, делирий, утрата памяти на период действия.
Первую строку я проскочил не глядя, ведь чай он и есть чай, – и споткнулся о вторую. Интересно девки пляшут…
Над второй чашкой, у локтя Гнатюка, развернулось другое:
Чай черный
Состав:
– вода;
– экстрактивные вещества чайного листа – кофеин, полифенолы и дубильные вещества.
И все, чисто.
Внутри у меня стало очень тихо и очень холодно, и я услышал собственный пульс.
Скополамин. Бурунданга, дыхание дьявола – то, чем колумбийская шпана поит доверчивых туристов, чтобы те сами выносили им деньги и драгоценности. И вот теперь эта дрянь остывала в фарфоровой чашке, которую заботливо заварили лично для меня в чистой переговорной на Пресне утром обычного московского четверга.
Вот, значит, как выглядят инвесторы, которые «очень торопятся».
Страх кольнул и ушел, а на его место пришла спокойная рабочая злость. Ладно, дорогие мои. Поиграем.
– Аркадий Вениаминович, а покажите-ка мне еще раз вон ту диаграмму, с долями, – попросил я и кивнул на дальний край стола. – Что-то я в ней с первого раза не разобрался.
Гнатюк с демонстративной готовностью развернулся к своим глянцевым листам и принялся выуживать нужный. На эти три секунды его глаза были заняты диаграммой, а мои руки – чашками: я переставил их местами, а сверху, для верности, передвинул к нему сахарницу и блюдце с лимоном, отчего вся картина на столе разом поменялась.
Когда он повернулся обратно с листом наперевес, я был сама невинность.
– Сахарку вам придвинул, – пояснил я. – Я-то сам бросил сахар в чай класть.
– Благодарю, я тоже предпочитаю без сахара, – рассеянно ответил Гнатюк и, заглянув в свой лист, отпил из чашки, которая стояла теперь перед ним.
Я неторопливо, с удовольствием, отпил из своей чистой. Внутри у меня при этом шла короткая и неприятная борьба, потому что врач во мне требовал выбить у него эту чашку из рук, а все остальное во мне понимало: выбью – и через неделю такая же чашка будет ждать меня в другом месте, где подменить ее будет некому. В итоге победила справедливость, потому что нечего рыть яму другому.
– Так что там со структурой сделки? – спросил я, устраиваясь поудобнее. – Вы меня извините, я человек в финансах дремучий, мне надо разжевывать, причем очень подробно. Давайте еще раз и помедленнее: кто входит, какими долями, что остается за мной.
Следующие полчаса, пока скополамин не вступил в действие, я играл роль самого бестолкового ученого Москвы. А то и всей России.
Я переспрашивал, путался в процентах, просил посчитать на бумажке, уточнял, что такое опцион, и рассказывал длинную историю про то, как вложился в санаторий, а мне там зарплату нечем платить персоналу, а ведь тетя Нина такой минтай готовит! Пальчики оближешь!
Гнатюк отвечал все короче, все беспокойнее поглядывал на часы и от разговорной сухости прикладывался к своей чашке глоток за глотком, пока не выпил все до капли.
Я тем временем вел совсем другой отсчет – врачебный. Гнатюк провел языком по губам: пошла сухость во рту. Через несколько минут он потянул воротник, потому что его начало печь изнутри. Зрачки я проверил сам: нарочно попросил показать мне цифры в папке, наклонился и посмотрел – расширенные настолько, что от радужки осталось тонкое кольцо, и это в комнате с ярким зимним светом. На скулах у него проступил румянец, а пульс на шее зачастил так, что я видел его даже со своего места.
Классическая картина разворачивалась как по учебнику, и самое интересное было уже близко.
– Душновато здесь, – глухо пробормотал Гнатюк и расстегнул верхнюю пуговицу. – Воды бы…
– Сейчас организуем, – пообещал я и не двинулся с места. – Аркадий Вениаминович, а вы хорошо себя чувствуете? На вас лица нет.
Гнатюк посмотрел на меня, и я увидел, как он пытается сфокусироваться и не может – смотрит на меня, и тут же его взгляд соскальзывает куда-то в сторону. Он открыл рот, закрыл, потер лоб. Ручка, которой он весь разговор черкал по листам, выкатилась из пальцев, а он не заметил.
– Жарко, – сказал он неожиданно жалобно. – И во рту… как песка насыпали.
Я поднялся, обошел стол и присел рядом на корточки так, чтобы наши глаза были на одном уровне. Дальше я заговорил как врач, ровно и спокойно, не оставляя места для спора:
– Посмотрите на меня, Аркадий Вениаминович. Вот так. Как вас зовут?
– Валера… Валерий Петрович, – сказал он и моргнул. – Гнатюк.
Плашка не соврала. Значит, поплыл. Сыворотки правды из скополамина, что бы ни писали в шпионских романах, не выходит. Человек не обязательно начинает говорить правду, но перестает прятать свои секреты, и они вываливаются наружу вперемешку с бредом.
Отделять одно от другого предстояло мне, а подтверждать – уликам, которые соберут ребята Владимира.
– Хорошо, Валерий Петрович. Что было в чае?
– Порошок… – доверчиво ответил он и вдруг забеспокоился: – Листы не помялись? Мне листы сдавать…
– Листы целы, – заверил я. – Что за порошок? Что вы должны были сделать?
– Сказали, что порошок без вкуса… действует наверняка… – Он хихикнул. – Сказали, как вы выпьете, так сразу и поплывете. А я позвоню. Куда?.. – Он задумался и просиял: – Номер в кнопочном. Второй телефон, кнопочный… отзвониться, как доктора увезут. Какого доктора?
– Меня, Валера. Я доктор. Куда меня должны были увезти?
– Так скорая же внизу… своя… – Он поискал что-то глазами по потолку. – К главному повезут. У главного там все готово. Койка, бумаги… комиссия у него своя, сказали, оформят как надо… Кондрат Зигмундович – голова… Типа доктор сошел с ума, вальтанулся, забредил прямо на переговорах, вот и девушка подтвердит, что доктору стало плохо… Кто психа слушать будет?
Я слушал и молчал, и диктофон в куртке на соседнем стуле слушал вместе со мной.
– Кто тебе это поручил, Валера? – спросил я тем же ровным тоном.
– Роман Александрович… – выговорил он нежно имя заказчика. – Михайленко. Ух, серьезный человек! Он и проинструктировал, что доктор должен сорваться прилюдно… не дома, не в подъезде где-то там, а на виду у всех… – Тут его унесло, он побормотал что-то про «Хавал», с которого его кореш Жека меня пас, и про гостиницу с завтраком, потом посмотрел сквозь меня и вернулся: – Короч, при людях чтоб. Чтобы все видели. Забашляли ого-го! Там аванса одного хватит на хату в Перми!
– А деньги откуда? – спросил я.
– А деньги… – Гнатюк хихикнул, и мне стало ясно, что времени у нас все меньше: за эйфорией пойдет каша. – А деньги-то бабские! Вдова одна бешеная… я ее не видел… Роман Александрович рассказывал… Требование у нее было отдельное, чтобы у всех на глазах… чтобы в дурку… и чтобы по Москве потом говорили, что у доктора крыша протекла… Ха-ха! Пусть, говорит, все видят, какой он… Вот же стерва…
Он еще что-то бормотал, но я уже не слушал. Вдова? Имени он не назвал, да оно и не требовалось, я знал только одну вдову, от которой на днях ушел, хлопнув дверью. Она же как раз говорила мне в лицо, что мешающих людей жизнь обычно убирает сама. Жизнь, значит. С доставкой в чашке. Ну-ну.
Больше работать было не с чем, все и так понятно. Да и времени своего жалко, сколько еще впереди нужно сделать!
Я вытащил телефон и набрал Владимира.
– Владимир Николаевич, Епиходов. Пресня, бизнес-центр «Октябрьский», восьмой этаж, переговорная. Человек по фальшивой визитке час назад попытался напоить меня скополамином, я поменял чашки, он выпил сам и сейчас рассказывает мне, кто его послал. Действующие лица все те же – вдова и толстяк. Диктофон все записал. Внизу, вероятно, дежурит скорая, которая не скорая.
– Дверь закрой изнутри и никого не впускай, – чуть подумав, сказал Владимир. – Ничего не трогать, чашки не мыть. Скорую снизу примем сами. Пятнадцать минут. И это, Сергей… не геройствуй, понял?
– Да тут нет поля для геройства, – ответил я, глядя, как Гнатюк пытается поймать ускользающую от него ручку. – Тут теперь врач нужен.
И это было чистой правдой. Что бы этот человек ни собирался со мной сделать, сейчас у него разгонялся пульс, который дошел уже до ста тридцати, ползла вверх температура, и доза, рассчитанная на мои сто с лишним килограммов, гуляла по его сосудам.
Заперев дверь, я расстегнул ему воротник, стянул с него пиджак и уложил на пол на бок, подсунув валик под голову. Потом приоткрыл окно и остался сидеть рядом на корточках и внимательно следить за жизненными показателями, выдаваемыми Системой. Оказывать первую помощь собственному отравителю мне за две жизни еще не приходилось. Впрочем, пациент есть пациент, а счеты с ним будут сводить другие люди и в другом месте.
Группа Владимира уложилась в двенадцать минут. Приехали двое в штатском, которые с порога развернули удостоверения и принялись оформлять осмотр по всем правилам, с понятыми из охраны бизнес-центра, врач с чемоданчиком и сам Владимир Николаевич – в пальто, без шапки, и такой спокойный, будто заехал за забытыми документами.
Врач поставил Гнатюку катетер и прицепил к нему переносной монитор, а штатские упаковали и опечатали чашки, термос, найденный в комнатке за дверью, папку и оба телефона.
Рыдающую девушку с ресепшена, доложили Владимиру, уже допрашивали. По ее словам, она разлила чай из хозяйского термоса и, по ее словам, знать не знала, что разливает. Вот только тогда почему в одной чашке был скополамин, а в другой – нет? Сообщница.
Липовую скорую взяли там же, у подъезда, тихо и без пыли вместе с водителем и «фельдшером».
Про второй телефон, кнопочный, Гнатюк успел рассказать сам: с него полагалось «отзвониться, когда доктора увезут».
– Вот с него и отзвонимся, – сказал Владимир, выслушав. – Сами. И скажем ровно то, что им полезно услышать.
Он отвел меня к окну и молча протянул руку. Я достал из куртки диктофон. Владимир отмотал, послушал с минуту: про скорую, про Кондрата Зигмундовича, про Романа Александровича, про вдову, – перекачал запись себе тем же манером, как когда-то запись Лещенко, напрямую, не гоняя по сети, и вернул диктофон мне. При этом он сделался одновременно мрачным и довольным. Такие лица я видел у хирургов, вскрывших наконец гнойник, который неделю искали.
– Ну вот и цепочка, – сказал он. – Исполнитель, вещество, канал, заказчики. Он в токсикологию сейчас отправится под охраной, а как очухается, подпишет то же самое уже протоколом, потому что эта публика за чужой заказ сидеть не будет и выдаст все, что знает и не знает. Болтовня под веществом не доказательство, зато телефоны, деньги и психбольница твоего Кондрата – доказательство, и на это мне нужно несколько дней.
– И что дальше? – спросил я. – Он ведь не отзвонится по-настоящему. Они поймут.
– Поймут, – согласился Владимир. – Но позже, чем ты думаешь, ибо сначала мы им с кнопочного доложим, что все идет по плану. А когда исполнитель для них все-таки «пропадет», они занервничают и начнут чистить хвосты и жечь связи. Паника, Сергей Николаевич, работает на нас, ведь паникующий человек делает ошибки, а нам их ошибки нужны задокументированными. Твоя задача одна – не подтверждать их страхи. Живи открыто и никому ни слова: ни Терновскому, ни дочери академика, ни в свои Морки об этом не звони. У тебя завтра, я слышал, съемка на Первом?
– Э… – растерялся я. – Мне ничего об этом не известно. Откуда…
– Оттуда, – усмехнулся Владимир. – Если еще не позвонили, значит, позвонят. Вот и иди сниматься. Свети лицом на всю страну. Улыбайся. Для них ты ничего не понял, понял? Встреча не сложилась, инвестор оказался жуликом, бывает. Лучшего прикрытия, чем твоя физиономия в телевизоре, не придумаешь.
Уже в дверях, пропустив вперед носилки с Гнатюком, он обернулся.
– То, что чашки догадался заменить, молодец. Даже не буду спрашивать, как додумался.
– Случайно вышло, – смутившись, сорвал я.
– Значит, интуиция хорошо развита. И про скополамин то, что сразу понял, впечатляет. Из тебя бы вышел толк. Не хочешь к нам?
– Из меня уже вышел нейрохирург, Владимир Николаевич, – сказал я, и Владимир хмыкнул так, что я не понял, засчитал он ответ или нет.
Когда все уехали, я постоял с минуту в опустевшей переговорной, где от встречи не осталось уже ничего, кроме сдвинутых стульев, взял куртку и пошел вниз.
И уже в лифте перед глазами развернулось:
Получено очков социальной значимости за этический выбор: 240.
На текущем уровне набрано: 4 820 / 11 000.
Этический выбор. Надо же. Я-то думал, что просто делал свою работу: сначала не дал себя отравить, потом не позволил отравителю умереть. Впрочем, спорить с Системой о терминах было бессмысленно, ей виднее.
На улице густо валил мокрый снег. Детвора в одном из дворов с радостными визгами лепила снеговика. Я шел к метро пешком, дышал морозом и по дороге позвонил Нине Шишкиной.
– Сергей Николаевич, ну как? – узнав, оживленно спросила она. – Как прошло? Они уже подписали протокол о намерениях?
– Нина Аркадьевна, встреча не состоялась, – сказал я, изобразив крайнее расстройство и разочарование. – Увы. Эти люди оказались не от фонда. Жулики, каких много. Вы ни в чем не виноваты, ведь они сами на вас вышли, вы их знать не могли. Просто на будущее прошу так сделать, чтобы никаких встреч до официальных торгов, и если кто-то еще позвонит от моего имени или от имени инвесторов, согласовывайте со мной, пожалуйста, а то мало ли…
Она ахала, извинялась и грозилась «немедленно доложить в дирекцию», и я минут пять убеждал ее, что доклад подождет до понедельника, а грант никуда не делся и торги в феврале никто не отменял. Убедил, кажется, наполовину.
Но стоило мне убрать телефон в карман, как он тут же звякнул снова.
Писала Таисия Милославская: «Сергей Николаевич, мне передали, что вы согласны. Простите, что сразу не связалась, замоталась. В общем, жду вас завтра к десяти, Останкино, пропуск закажу. Готовьтесь: будет сюрприз».
Я остановился посреди тротуара, и вокруг меня ворча потекли прохожие. После сегодняшнего утра слово «сюрприз» разонравилось мне, подозреваю, навсегда.
Что же там приготовила Милославская?
