Текст книги "Двадцать два несчастья 14 (СИ)"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Поэтому я положил себе еще два особо интересных кусочка мяса в чем-то таком же кулинарно-загадочном, вроде брусничного соуса с гремолатой (это такая сухая итальянская приправа из трех простых продуктов: мелко нарезанной свежей петрушки, чеснока и лимонной цедры), налил вкусного клюквенного морса, взял еще какой-то деликатес, завернутый в салатный лист, и принялся с удовольствием уплетать. Все оказалось бесподобно: шеф-повар тут явно был на своем месте.
Светская львица, сидевшая возле меня и вяло ковырявшая листочек шпината в своей тарелке, завистливо на меня поглядывала и только вздыхала. Я не выдержал, посмотрел на нее и сказал:
– Зря вы не едите, очень вкусно.
Она метнула на меня гневный взгляд, и я догадался, о чем она думает: мол, тебе легко говорить, а ты попробуй потом похудей.
– Я с утра вообще ничего не ела, – со вздохом призналась она. – С осени так и живу: то детокс, то марафон стройности, то какое-то интервальное что-то.
– Тогда тем более послушайте, – настойчиво продолжил я. – Понимаете, вот так вот хаотично голодать – это неправильно. Вы же не полностью отказываетесь от пищи, во-первых, чем убираете всю пользу голодания. А во-вторых, очень сильно наказываете свое тело недостатком нутриентов. Съешьте немножко белковой пищи. Вон, обратите внимание на ту рыбу: она довольно жирная и полезная, в ней все необходимые аминокислоты, без которых ваш иммунитет сильно просядет. Да и на вид рыбка аппетитная. А потом, я не знаю, будут ли тут танцы, как на таких вечерах положено, но в крайнем случае просто пройдитесь пешком. Прогулка после еды сгладит подъем сахара, да и разомнетесь после застолья.
Она поджала губы и сначала хотела мне что-то возразить, но потом, видимо, поразмыслив, кивнула и вдруг попросила:
– А подайте мне, пожалуйста, ту вкусную рыбу.
Я подал ей тарелку. Она сразу положила себе несколько кусочков и принялась есть, смакуя каждый.
– И икры еще возьмите на тарталетке, – шепнул я ей. – Хлеба там почти нет, тесто пресное и тонкое, а икра вам тоже будет полезна. Там есть жутко полезные Омега-3 жиры, которые доказанно снижают системное воспаление и продлевают жизнь.
– А давайте свои полезные жиры, – усмехнулась она и представилась: – Я Изольда.
На Изольду она была похожа примерно так же, как вождь африканского племени мумбо-юмбо на викинга. Что уж тут сказать. Видимо, у родителей ее было своеобразное чувство юмора.
– Не обращайте внимания на Гошу. Он вредный, но мы все уже к этому привыкли. А те, кто не знает, конечно, сразу впадают в шок, – сказала она, видимо, решив отплатить добром за добро.
Я ей улыбнулся и предложил:
– Может, морса?
– Там же сахар, – возмущенно сказала она, но глаза у нее загорелись от предвкушения.
– У вас разве диабет? Нет? Ну, раз нет диабета, то почему бы и не выпить стакан морса, тем более он натуральный, из ягод, и правильно приготовлен.
– А давайте! – обрадовалась она. – Спиртного я не пью, а вот морса бы с удовольствием выпила.
Я налил ей стакан морса. Она пригубила, аж зажмурилась от удовольствия и сказала:
– Божечки, прямо как компот, который у нас в школьной столовой давали.
– А у вас разве компот не из сухофруктов был? – удивленно спросил я. – У нас в столовке обычно или из сушеных яблок, или из изюма.
– Нет, конечно! Я же из кубанской станицы, у нас совхоз, поэтому фрукты всегда были свежие, из них компот и варили. Вот такая прямо прелесть.
И она надолго присосалась к стакану, а я про себя ухмыльнулся: вот так жизнь людей меняет. Когда-то девчонка из захолустной станицы считала за счастье выпить в школьной столовой компот из свежих ягод, а теперь сидит в пафосном ресторане и со снобистским видом ковыряет листочек диковинного салата, который, конечно, полезен, но явно недостаточен для полноценного питания. И размышляет, съесть тарталетку с икрой или не стоит. Но почему-то мне думается, что тогда, когда компот можно было пить сколько угодно, она была куда счастливее.
И в это время появилась Таисия…
Глава 9
Сияющая и счастливая Таисия Милославская шла через зал, а ведущий сразу объявил всем, что вот, дескать, появилась именинница. Гости подходили к ней, поздравляли, целовашечки-обнимашечки, она царила в самом центре этого общества, которое просто обожало ее в ответ – по крайней мере, в эту минуту.
Наконец она подошла к нашему столику, и мои сотрапезники начали вставать, поздравлять ее с днем рождения и по очереди вручать подарки. Дарили, насколько я понял, все банальное: какие-то драгоценности, посуду, антиквариат. Например, светская львица Изольда преподнесла сумочку «Эрмес». Не удивлюсь, если передарила чужой подарок, и эта сумочка сменила уже не одну хозяйку.
Я глядел на все это и вспоминал давнюю свою примету: чем дороже вещь, которую человек дарит или носит напоказ, тем меньше он в себе уверен.
Когда очередь дошла до меня, за столом мгновенно стало тихо и все с интересом уставились на меня, пытаясь угадать, что же я презентую и насколько сильно сейчас опозорюсь. Во всяком случае, в глазах зеленопиджачного Гоши Гималайского явно плескалось предвкушение моего фиаско.
– Таисия Георгиевна, я очень рад, что жизнь так повернулась и мы с вами поработали вместе, – сказал я. – Надеюсь, результат получился хороший. Спасибо вам за то, что дали мне возможность поговорить с людьми и сказать им все, что я хотел, и за то, что поверили в меня. А в день рождения я желаю вам оставаться и дальше такой же милой, прелестной женщиной, такой же доброй и чуткой, сумевшей сохранить эти качества в нашем непростом мире. Здоровья вам, и пусть все ваши мечты сбываются. Подарок у меня для вас тоже есть, небольшой.
Решив подарить книгу наедине, чтобы не давать повода для насмешек местному серпентарию, я вытащил конверт из рюкзака и сказал:
– Это путевка. Но не простая путевка. Десять дней в моем санатории, который располагается в марийском лесу и называется «Лесная сказка». Там своя минеральная вода, тишина и снег до горизонта, а рядом – священная марийская роща. Обещать ничего не буду, я этого вообще не люблю, но силы там возвращаются, причем надолго – проверено на людях, которым приходилось куда тяжелее, чем нам с вами. Даты в сертификате нет, он бессрочный: позвоните, когда соберетесь, согласуем день – и гостевой номер для вас найдется.
За столом ахнули: такого подарка от скромного докторишки с периферии тут явно не ожидали. Тем более что нынче в светском обществе ЗОЖничать было дико модно. Таисия с радостью приняла конверт, с довольным видом чмокнула меня, поблагодарила и упорхнула к соседнему столику, потому что дальше пришла очередь других гостей.
А за нашим столом повисла неловкая тишина. Наконец светская львица Изольда подняла голову и тихо спросила, но так, что услышали, конечно, все:
– Так у тебя свой санаторий, Сергей? А что же ты говорил, что простой врач и аспирант?
И тут настал мой звездный час. Я ей улыбнулся и сказал:
– Не люблю хвастаться. Но, раз уж вы спросили, скажу, что в нашем санатории мы занимаемся вопросами старения. Тем самым антиэйджем, о котором кричит вся реклама. Обещаний мы не даем и чудес не продаем, зато каждую методику проверяем по анализам и объективным показателям. А в аспирантуру я пошел затем, чтобы за этой работой стояла наука, а не мода. Так что, если захотите когда-нибудь всерьез заняться своим организмом, приезжайте. Только сначала забронируйте место, потому что желающих уже больше, чем коек.
Насчет последнего я не соврал. Из-за бешеного пиара, устроенного Элен и Алисой, очередь выстроилась уже до лета.
– Спасибо! Я понимаю, – сказала Изольда, и тут глаза ее озорно блеснули. – Но поближе познакомиться мы всегда можем.
Я не стал ей ничего отвечать, только усмехнулся, кивнул и посоветовал:
– И все же обязательно попробуйте вон то мясо. После определенного возраста белок нужен каждый день, это даже не обсуждается: мясо, рыба, яйца, творог – что больше нравится. Вот с этого мяса и начните.
Изольда рассмеялась, показав белые зубы, и подтянула к себе блюдо.
И тут зеленопиджачный Гималайский, который после моего диагноза сидел непривычно тихо, вдруг подался вперед и заговорил по-деловому, почти уважительно:
– Сергей Николаевич, а ведь я к вам присмотрелся. Признаю: погорячился. И вы погорячились, и я, с кем не бывает на застолье. А теперь давайте по делу, пока Таечка ходит по гостям. История у вас – готовый федеральный формат. Доктор из народа: поднялся со дна, лечит целую деревню, разоблачает фальшивых академиков, теперь вот санаторий с антиэйджем в Марий Эл. Я такие истории упаковывал десятками. Студия, эфиры, документальный цикл, а под все это – линейка продуктов под вашим именем: добавки, вода, оздоровительные курсы по подписке. Год работы – и вы бренд национального масштаба. Деньги приведу я, от вас нужны только лицо и биография.
Стол притих. Блогер с хвостиком аж привстал, чтобы не пропустить ни слова.
– Нет, – сказал я.
– Вы не дослушали, Сергей Николаевич. По цифрам это…
– Нет – законченное предложение, Гоша, – сказал я, вспомнив эфир у Таисии. – Точка в нем уже стоит.
Изольда поперхнулась морсом. Гоша несколько мгновений смотрел на меня, наливаясь знакомой по ученому совету багровой краснотой.
– Ну смотри, доктор, – процедил он, забыв про «вы». – В этом городе мне не отказывают дважды. Здоровья тебе. Оно тебе пригодится.
Он рывком подтянул к себе блюдо с бараньими ребрышками, навалил целую гору и принялся зло и торопливо есть, ни на кого не глядя. И в этот момент вдруг замер, выронил вилку, судорожно хватанул ртом воздух – раз, другой – и повалился на пол вместе со стулом.
Анафилаксия? Инфаркт? Подавился? Версии мелькнули и погасли, потому что гадать, имея то, что есть у меня, – непозволительная роскошь. Уже двигаясь к нему через чужие спины, я развернул диагностику.
Диагностика завершена.
Основные показатели: температура 36,6 C, ЧСС не определяется, АД не определяется, ЧДД 2.
Обнаружены аномалии:
– Фибрилляция желудочков. Эффективное кровообращение отсутствует.
– Острая гипоксия головного мозга.
Динамика (сравнение с предыдущей диагностикой, интервал 1 час):
– Ритм сердца: единичные перебои → фибрилляция желудочков.
Прогноз: без немедленной реанимации – гибель в течение четырех-шести минут.
Клиническая смерть. Та самая изношенная выпивкой мышца, которую я увидел час назад, не выдержала и сорвалась в фибрилляцию: сердце не остановилось, оно дрожало, как желе, не качая ни капли крови. И у меня только четыре минуты, чтобы что-то успеть сделать. Не больше. Пять-шесть – это уже необратимые повреждения мозга.
Гималайский синел на глазах. И тут жизнь показала, кто есть кто. Все эти крутые и дорогие люди мгновенно превратились в беспомощную толпу и испуганно жались к стенкам. Блогер принялся снимать на телефон, а какая-то певичка, которая до этого исполняла на сцене непонятную песенку, вообще завизжала в истерике. Никто не знал, что делать, и перед лицом настоящей смерти они все спасовали.
Я же знал – и что делать, и, в отличие от любого врача на планете, что именно происходит под этой рыжей бородой.
– Вы, в синем! – ткнул я пальцем в ближайшего вменяемого на вид мужчину. – Звоните в скорую, скажите: остановка сердца, реанимация идет. Включите громкую связь и не отходите. Вы – к администратору: узнайте, есть ли в заведении дефибриллятор. Остальным отойти назад!
Растолкав гостей, я перевернул Гошу на спину и, уже зная ответ, все равно прогнал руками обязательный минимум: рот чистый, инородного тела нет, нормального дыхания нет, сонная артерия молчит. Учитывая, сколько народу сейчас вело запись, спектакль был необходим.
Дефибриллятора в заведении, разумеется, не нашлось. А фибрилляцию снимает только разряд, все, что могу я, – это гонять кровь к мозгу вручную и не дать коре умереть до приезда скорой.
Я встал на колени, нашел точку на грудине и принялся за жесткий непрямой массаж.
Качать сердце – работа тупая и тяжелая. Темп сто – сто двадцать в минуту, продавливать грудину сантиметров на пять и давать ей полностью расправиться, без пауз. Меняться положено каждые две минуты, потому что качество нажатий падает даже у тренированных, но занять мое место было некому. Вдохи рот в рот я делать не стал, потому что маски не было, а прерывать нажатия дороже.
Зато у меня был монитор, которого нет ни в одной реанимации мира. Диагностика висела перед глазами и обновлялась в реальном времени: на каждом цикле компрессий у строки АД появлялись цифры – жалкие, смешные, но появлялись. Кровь шла к мозгу. Кора жила. Я качал и смотрел, как Система вместо меня считает минуты, которые я у нее выторговываю.
Из телефона мужчины в синем диспетчер на громкой связи подтвердила: бригада едет, нажатия не прекращать. Я и не прекращал.
– Изольда! – позвал я, не сбиваясь с ритма. – Идите ко входу, встретите бригаду и проведете короткой дорогой. Бегом!
И она, к ее чести, не запричитала, а скинула туфли и побежала.
Зато над моим плечом тут же навис блогер с телефоном.
– Народ, тут такая жесть, Гималайский умирает… – пробормотал он, ловя ракурс.
– Убери телефон, – рыкнул я, продолжая давить на грудину.
Он не убрал, а присел на корточки, чтобы взять крупнее. И тогда рядом возникла Таисия. Она не стала ничего объяснять, а просто выдернула у него телефон из рук и утопила его в ведерке со льдом, где стояло шампанское.
– На моем празднике камер не будет, – жестко сказала она. – Еще раз достанешь телефон – вылетишь из всех списков, в которых состоишь.
В ресторане стояла тишина, только глухо похрустывало под моими ладонями да бормотал в чьем-то телефоне диспетчер. Люди вытягивали шеи и даже боялись пошевелиться.
Бригада прибыла бегом, следом влетела босая Изольда. Дальше я отдал Гошу профессионалам и коротко доложил: пятьдесят два года, остановка при мне, около восьми минут назад, нормального дыхания и пульса нет, качал непрерывно, рот чистый; перед этим видел признаки тяжелого поражения печени и, вероятно, алкогольной кардиомиопатии, а это уже забота стационара.
Монитор показал фибрилляцию. Разряд – и сразу снова компрессии, теперь уже руками фельдшера. Через две минуты повторный анализ, второй разряд, еще один цикл – и по экрану побежал наконец организованный ритм, а на сонной артерии затолкался пульс.
А когда медики уносили Гошу, старший бригады бросил мне на ходу «хорошо качали», и тишина разорвалась: светские львы и львицы, которые буквально пару минут назад насмехались, теперь смотрели на меня восхищенно.
Первым добрался один из тех двоих от колонны, с одинаковыми часами, – то ли Сытников, то ли Прокудин. Он взял мою ладонь двумя руками и долго тряс, успев представиться, но фамилию я не разобрал.
– Какая работа, Сергей Николаевич! Какая школа! – Он понизил голос до доверительного и увлек меня на полшага в сторону от чужих ушей. – Я к вам весь вечер присматриваюсь. У нас в комитете готовится большая программа по активному долголетию, бюджет очень серьезный. И знаете, есть форматы, где все решается… по-человечески, напрямую, по-партнерски, без этих конкурсных мытарств. Зашли бы ко мне на неделе, поговорили.
– Спасибо за доверие, – ответил я. – Только мы пойдем самым скучным путем: в феврале объявят официальный конкурс, и мы подадим заявку на общих основаниях. Вне конкурса я не встречаюсь и не договариваюсь – после одной недавней встречи это у меня железное правило.
– Какой… принципиальный, – протянул то ли Сытников, то ли Прокудин и, потеряв ко мне интерес, отошел к банкирше в изумрудах.
А следом ко мне неслышно подошел тот самый сухой человек от окна. Стакан минералки он так и держал в руке.
– Хорошо работаете, Сергей Николаевич, – сказал он, не протягивая руки. – И на ученом совете хорошо, и сегодня.
– Спасибо. Мы знакомы?
– Нет. И это пока к лучшему. – Он смотрел на меня спокойно, со сдержанным интересом. – Говорят, вы последний ученик академика Епиходова. А еще говорят, что делом о его смерти снова занялись серьезные люди. Наследство, Сергей Николаевич, вещь опасная. Берегите себя.
Он поставил недопитый стакан на край стола и пошел к гардеробу, ни с кем не простившись. Я запоздало потянулся к «Познанию сути», но между нами уже сомкнулись чужие спины. Кто это был? Доброжелатель или кто-то еще?
Достав телефон, я написал Владимиру короткое сообщение: «Был странный контакт. Нетелефонный разговор, наберу утром». Ответ пришел через полминуты: «Принял».
Развернувшись к Таисии, я сказал:
– Еще раз с днем рождения, Таисия Георгиевна. А теперь извините, мне пора работать.
– После того, что тут произошло… давай на ты, Сережа. День рождения у меня, имею право.
– Давай, – согласился я. – Пока, Тая.
И ушел оттуда, радуясь, что этот утомительный вечер наконец-то закончился.
– Сергей Николаевич, подождите! – догнал меня у гардероба Артем, когда я уже влезал в куртку и закидывал на плечо рюкзак.
Когда я уж было решил, что сейчас начнется второй акт марлезонского балета, он вдруг сказал:
– Знаете, я хотел поблагодарить и извиниться.
Я удивился и кивнул. Артем вспыхнул и пояснил:
– Поблагодарить за то, что тогда вы победили и мне пришлось оттуда уйти. Сейчас вы сами видите, где я и кем стал. А извиниться за то, как вел себя с вами.
Я снова кивнул, и мы молча пожали друг другу руки. Артем развернулся и ушел обратно в ресторан, а я смотрел ему вслед и думал, как иногда жизнь все переворачивает с ног на голову. Потом посмотрел на небо, на падающий снег, улыбнулся и пошел домой.
Уходил я победителем, но, честно говоря, мне это было по барабану. Это явно не тот контингент, перед которым стоило распускать перья.
Перед глазами развернулось:
Получено очков социальной значимости за спасение человеческой жизни: 350.
На текущем уровне набрано: 5 170 / 11 000.
Система, выходит, не разбирала, кого именно я качал: друга или человека, который час назад вытирал об меня ноги. Мне это в ней нравилось.
До метро я не дошел. У тротуара мягко притормозила длинная темная машина, задняя дверь приоткрылась, и из полутьмы салона на меня посмотрела Таисия. За рулем сидел немолодой водитель в кепке и смотрел строго перед собой.
– Ты всегда уходишь с праздников первым, Сергей?
– Только с чужих, – ответил я. – Со своих уходить некуда, там посуду мыть мне.
– Садись. – Она подвинулась, освобождая место рядом. – Какой уж теперь праздник. Гошу увезли, остальные допивают и расползаются, а именинница сбежала. Имею право, у меня день рождения.
– А гости?
– А гости пришли не ко мне, – сказала она. – Они пришли друг к другу. Не оборачивайся, никто даже не заметит.
Сел я, что скрывать, без колебаний. Где-то на самом дне сознания шевельнулся дежурный вопрос, разумно ли человеку, которого позавчера заказали, а вчера травили, ехать ночью неизвестно куда, но я его придавил. Живи открыто, велел Владимир. Ну вот, живу.
При водителе мы говорили о ерунде: о снеге, шеф-поваре, о том, что ассистенту уже позвонили из приемного – Гошу довезли, он жив и даже успел там с кем-то поругаться. Услышав это, я выдохнул с облегчением.
За окном плыла ночная, умытая снегом Москва, и, когда машина нырнула с бульвара в переулки, я все-таки спросил:
– Куда мы едем?
– Ко мне. Это недалеко, – сказала она и, помолчав, издала смешок: – Сам бы ты явно не пришел. Я таких, как ты, вижу насквозь: чтобы сам сделал первый шаг к понравившейся женщине – никогда. Так что таких надо либо приглашать, либо похищать.
– И что это сейчас было, Тая?
– Разберемся на месте, – хитро ответила она.
Машина остановилась во дворе старого дома с толстыми стенами. Водителя Таисия отпустила, и он укатил.
В прихожей я оставил у двери рюкзак, повесил куртку и стянул ботинки, а следом и пиджак. Его Таисия отобрала и унесла в гостиную, на кресло.
– Вешалка у меня для гостей, которые уходят, – пояснила она.
Квартира у нее оказалась большая и на удивление пустоватая: книги, много книг, пара афиш в рамах, старый ламповый торшер. Телевизора в гостиной не было вообще, и я не удержался от смешка.
Она проследила за моим взглядом и пожала плечами:
– Ищешь, где телевизор? А зачем он мне? Я и так знаю, что там. Что будешь, может, чаю? Кофе на ночь врачу предлагать неловко.
– Чай буду. А ты себе – вина? Ты же с собственного праздника уехала трезвой.
– Я всегда трезвая, Сережа. Всегда самый трезвый человек на собственном дне рождения. Почти двадцать лет в эфире, понимаешь? Сначала ты трезвая, потому что бедная, потом – потому что завтра прямой эфир, а потом уже по привычке. – Она достала с полки вторую чашку. – Так что чай. На двоих.
Чашку я просканировал раньше, чем успел себя одернуть. Чисто: чай, бергамот, ничего лишнего. И мне стало стыдно, потому что докатился, раз жду скополамина от женщины, которая сегодня ради меня послала к черту спонсора и продюсера, а час назад утопила чужой телефон в ведерке со льдом.
– Что? – недоуменно спросила Таисия, поймав мой взгляд поверх чашки.
– Ничего, – ответил я. – Привычка.
Она села напротив, подобрав под себя ноги, и я отметил, что дома, без камер и зала, она двигается по-другому: проще и… моложе, что ли. Как девочка-подросток.
Я достал из внутреннего кармана ее карточку с адресом ресторана и положил на стол между нами.
– Возвращаю. Она свою задачу выполнила.
Взяв карточку, она медленно прочитала вслух:
– «Правда ли, что вы можете определить болезнь человека, просто посмотрев на него?» —спросила с улыбкой Тая. – До этого вопроса мы на записи так и не дошли, кстати. Так что, правда?
– Нет, – сказал я.
– Это ответ на вопрос или то самое законченное предложение с точкой?
– Выбирай сама.
Таисия рассмеялась, разорвала карточку пополам и бросила половинки в вазочку с конфетами.
– Кстати, – вспомнил я, пока она разливала чай. – Там был такой худощавый, сухой прям человек, что стоял у окна со стаканом минералки. Твой гость?
Таисия наморщила лоб, припоминая.
– Не-а, – сказала она. – Чей-то охранник или помощник, наверное. А что?
– Ничего, – ответил я. – Пожелал мне беречь себя. Душевный человек.
– Странно. – Она отставила чайник. – Список гостей закрытый, я завтра запрошу у агентства, кто его вписал.
– Ладно, – сказал я. – Кстати, а у меня для тебя есть еще кое-что.
Я сходил в прихожую, где в рюкзаке ждал футляр, и вернулся.
– Там, при всех, был подарок от доктора Епиходова. А этот – от меня лично.
Таисия взвесила футляр в руках, вытянула книгу и замерла.
– Гиляровский… «Москва и москвичи».
– Ты же с ним одной породы, – сказал я. – Репортерской. Только трущобы у вас разные.
Она раскрыла книгу, и из-под обложки выскользнула карточка. Таисия прочитала написанное молча, закрыла книгу и на секунду прижала ее к груди вместе с карточкой.
– Ты меня просчитал, Сережа, – тихо проговорила она. – Так нельзя. Это вообще-то мое оружие.
– Какое?
– Считывать людей.
Она бережно, двумя руками, отложила книгу на стол.
– Хорошее оружие, – согласился я.
– Знаешь, почему я тебя позвала? – Она смотрела на меня, чуть склонив голову набок и прищурившись. – Не сегодня. Вообще – в программу, сюда. Я половину жизни сижу напротив людей, которые чего-то от меня хотят. Денег, эфира, рекламы, мести бывшему мужу. Я их считываю до того, как они закончат фразу. А тебя не считала. Ты сидишь напротив и не хочешь ничего. Так не бывает, Сережа. Мне нужно было понять, где у тебя кнопка.
– Поняла?
– Нет, – призналась она. – Стало хуже. Теперь мне просто нравится смотреть на тебя, я даже перестала ее искать.
От этого прищура у меня защемило за грудиной, потому что в прошлой жизни так на меня смотрела только одна женщина, и было это очень давно. Я понимал, куда качнулся вечер, еще когда садился в машину. И знал, что делаю, знал, чем это может обернуться, и все-таки остался. Пусть хотя бы одна глупость в этой второй жизни будет моей собственной, выбранной с открытыми глазами.
– О чем ты сейчас думаешь? – спросила Таисия.
– О том, что мне на самом деле шестьдесят восемь лет, – ответил я чистую правду.
– Ну да, а мне девяносто три, – фыркнула она. – Мы, старики, рано не ложимся. Бессонница у нас. Так что иди сюда, Сережа.
Кто из нас шагнул первым, я потом так и не вспомнил.
Поцелуй она начала по-хозяйски, первой, но почти сразу сбилась с этого начальственного тона, задышала чаще и позволила вести мне. Губы у нее оказались горячие и отдавали бергамотом. Я запустил пальцы в короткие волосы у нее на затылке, она выдохнула мне в губы что-то неразборчивое, и от этого выдоха меня повело всерьез, я как будто захлебнулся чужой страстью и ощутил, как нарастает собственная.
– Погоди. – Она уперлась ладонью мне в грудь и отстранилась ровно настолько, чтобы видеть глаза. – Скажи прямо: у тебя кто-то есть? Там, в этой твоей лесной сказке?
– Нет, – сказал я. – Уже давно.
– Законченное предложение, – прошептала она и улыбнулась. – Мое любимое.
И потянула меня за руку из гостиной, на ходу щелкнув выключателем торшера.
До спальни мы добирались дольше, чем требовала география квартиры. Ее жакет остался на подлокотнике кресла в гостиной. У книжного стеллажа она на секунду прижала меня спиной к полкам, привстала на носки и торопливо и почти сердито поцеловала сама. За моей спиной глухо повалилось какое-то собрание сочинений. Я нашел у Таисии на спине замочек молнии и повел его вниз не торопясь, позвонок за позвонком, чувствуя ладонью, что по коже у нее бегут мурашки.
– У тебя нежные руки, – прошептала она.
– Руки хирурга, – ответил я.
– Сережа, – сказала она уже в дверях спальни, стягивая с уха вторую сережку, – если об этом завтра напишут какие-нибудь телеграм-каналы со сплетнями, я буду знать, кто проболтался.
– Я никому ни слова, – пообещал я. – Мне, поверь, нет резона.
В спальне сквозь неплотную штору горел только уличный фонарь. На пороге Таисия остановила меня, положив обе ладони на грудь, и с полминуты молчала, слушая, что творится у меня под ребрами.
– Колотится, – удивилась она. – А в студии я решила, что тебя вообще нельзя пробить.
– Сто десять в минуту, – сказал я. – Если тебе интересно как врачу.
– Мне интересно не как врачу, – сказала Таисия и потянула меня за собой в темноту.
Платье ее с тихим шорохом стекло на пол, и в полосе фонарного света она повернулась ко мне, теплая и вдруг притихшая. Я целовал ее плечи и слушал, что дыхание у нее сбивается все чаще, а потом мир сузился до ее пальцев, стиснувших мое плечо, и до шепота, в котором мое имя звучало то приказом, то просьбой. На двоих нам в ту ночь было сто шесть лет, но я бы не дал и половины.
Телефон в моем пиджаке, брошенном в гостиной на кресло, за ночь глухо вибрировал еще дважды, но из какой-то другой, дневной жизни.
Мне было не до него…
