Текст книги "Двадцать два несчастья 14 (СИ)"
Автор книги: А. Фонд
Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 4
– Что делать, что делать, – проворчал я, придвигая к себе ноутбук. – Включайте видеосвязь, Александра Ивановна. Раз люди собрались, не по домам же их разгонять.
– Ой, Сережа, золотой вы человек! – обрадовалась она и тут же закричала куда-то в сторону: – Елисей! Елисей, набирай Сергея Николаевича, он согласился!
Я успел застегнуть рубашку поверх домашней футболки и пригладить пятерней волосы, а вот с ужином опять не сложилось, потому что кастрюля с перебранной гречкой так и осталась стоять на плите. Ладно, подумал я, устрою себе сегодня интервальное голодание.
Ноутбук пиликнул, я ответил на вызов, и на экране развернулся актовый зал нашего санатория. Точнее, сначала в кадр влез потолок с новой люстрой, потом чья-то клетчатая рубашка, потом ярко-красное ухо Елисея, и только затем картинка встала на место: ряды стульев, знакомые лица, Елисей со своим ноутбуком у стола, а за его спиной стояла Венера, которая радостно махала мне рукой.
– Серег, привет, – сказал Елисей, заглянув в кадр. Он был категорически счастливый и жизнерадостно улыбался. – Прикинь, тут даже колонки нашлись, причем нормальные такие, я сейчас включу их, так что тебя все услышат. Кстати, слышал, что там произошло с уродской гнидой Лысоткиным, как ты его там на совете разнес. Красавец! Ладно, все, давай, люди долго тебя ждали.
Он отошел, а я услышал взвывшие колонки, когда он их подключил.
– Добрый вечер, Морки! – сказал я.
– Звука нет! – закричали из зала. – Сергей Николаич, вы говорите, а звука нет!
– Это у вас там нажать надо, – солидно сказал кто-то невидимый. – Вон тот значок, где перечеркнуто.
Я ткнул на перечеркнутый микрофон, поздоровался, и зал загудел в ответ. Народу набилось прилично, никак не меньше полусотни: моркинцы сидели в куртках нараспашку, степенно, рядами, а наши, санаторские, стояли вдоль стен. У дверей я разглядел Райку – она сияла и обеими руками держалась за швабру. Полы в зале, кстати, блестели.
– Сережа, вы уж простите меня, дуру старую, – виновато заговорила Александра Ивановна, усаживаясь сбоку от Елисея. – Я же людям к девяти назначила, всем сказала, обзвонила. Одному вам сообщить забыла. Час с лишним сидим, я уж думала, распускать придется.
– И правильно, что не распустили, Александра Ивановна. – Я подвинул ноутбук так, чтобы свет от торшера не бил в камеру. – Только уговор прежний. Я не буду читать лекций, просто отвечу на вопросы. У кого что болит, тот и спрашивает. Кто первый?
Первым, конечно, оказался Анатолий. Он поднялся со второго ряда, одернул свитер и солидно откашлялся и подошел поближе к микрофону компьютера.
– Николаич, у меня продолжение к прошлому разу, – громко начал он. – Помнишь, ты мне тогда давление намерил при всем народе? Я после того клуба в ЦРБ ходил, перемеривал, пока не поверил. Ну и заодно кровь сдал. Так вот, нашли у меня этот, холестерин. Семь и два, говорят. И выписали таблетки, статины называются. А мужики говорят: не пей, Толян, от них печень отваливается. Вот я и спрашиваю: пить или не пить?
– Если б водку прописали, поди, не спрашивал бы, – ехидно сказала со своего места Оксана.
Первым хохотнул Генка, за ним подхватили остальные, а Анатолий отмахнулся от жены и продолжал смотреть в камеру. Очевидно, с надеждой, что я разрешу таблетки не пить.
– Хороший вопрос, Анатолий, – сказал я. – Давай по порядку. Первое. Твои семь и два – это не болезнь, а просто цифра, понимаешь? Врач смотрит не на один этот показатель, а на всего человека сразу: какое давление, курит или нет, сколько лет, кто в родне от чего умирал. Вот скажи, у тебя в родне сердечники были?
– Дядька, – поправил Анатолий. – Инфаркт в пятьдесят девять.
– Тем более. Считается все вместе, и когда риск высокий, таблетки назначают не от цифры твоего холестерина, а чтобы ты до инфаркта не дожил… – Я осекся и поправился: – Чтобы инфаркт до тебя не добрался. Оговорился, прошу прощения, время позднее.
– Да мы поняли, Николаич! – крикнули из зала. – Ты дальше давай, про печень!
– Про печень – миф, – веско сказал я. – Точнее, так. Печень эти таблетки задевают настолько редко, что врачи давно перестали проверять ее у всех подряд. Сдал анализ разок для порядка, а дальше живешь спокойно. Печень, Анатолий, не отваливается молча. Если что-то пойдет не так, это будет видно по анализу. Тогда врач сменит дозировку или препарат, но повторяю, за все время моей практики я никогда не видел, чтобы от статинов у кого-то пострадала печень.
– А Петруха говорит, у него от них ноги крутило, – не сдавался Анатолий. – Бросил, говорит, и прошло.
– И такое бывает, – согласился я. – Только вот какая штука. Когда для исследований собрали таких, как Петруха, и стали давать им то настоящую таблетку, то пустышку, не говоря, где какая, ноги у них крутило одинаково и от того, и от другого. Голова у нас, Анатолий, сильнее эффекта от таблетки: он наслушался ужастиков – вот и крутит. Если мышцы всерьез заболели, об этом врачу говорят, и он, опять же, меняет таблетку или дозу. А бросать втихую – это худшее из всего, что ты можешь сделать для себя. Хуже, чем вообще не начинать.
– Это почему же? – не понял Анатолий.
– А потому что сосуды твои привыкают к защите, а ты ее убираешь и никому не говоришь. Врач думает, что ты защищен, ты думаешь, что ты умный, а инфаркт тем временем незаметно подкрадывается. – Я помолчал и добавил: – Пей статины, Анатолий. И на контроль сходи, когда назначено, а не когда Ксюша погонит.
– Погоню, – клятвенно пообещала Оксана, и в зале прошелестели смешки.
Анатолий сел, что-то бурча себе в бороду, но, судя по довольному лицу, уже принял мои доводы. Следом поднялась Лариса Степановна Макматова – я, честно говоря, даже удивился, потому что наша медсестра обычно сама раздает советы направо и налево, а тут начала мяться и теребить пуговицу на кофте.
– Сергей Николаевич, я не про себя спросить хочу, – чуть замявшись, заявила она. – Я про подругу. Подруге моей пятьдесят два года, и с ней что-то неладное творится. То ее жаром обдает среди зимы, то сердце колотится на ровном месте, то она ночь не спит и утром на всех кидается. И плачет, главное, без причины. Она уж думала, что с ума сходит. Что ей делать, подруге моей?
По залу пробежал смешок, и громче всех хмыкнула тетя Нина. Уж ее-то ехидный голос я узнаю из тысячи.
А Виктор, муж Ларисы Степановны, повернулся к жене.
– Чего ты сказала? Про кого? – громко переспросил он.
– Про подругу! – отчеканила ему в здоровое ухо Лариса Степановна. – Сиди, Витя.
– Вопрос серьезный, – сказал я.
Смешки улеглись.
– Передайте подруге, Лариса Степановна, самое главное: она не сходит с ума. Это гормоны. Возраст подошел, организм перестраивается, и жар, и сердцебиение, и бессонница, и слезы – все это одна и та же перестройка. Она не придумывает и не распустилась, у нее все по-настоящему.
– А само пройдет? – тихо спросила Лариса Степановна.
– У кого-то проходит за год-два, а у кого-то тянется годами. И вот тут второе: терпеть не обязательно. Раньше считалось: все бабы терпели, и ты терпи. А сейчас с этим вполне эффективно работают врачи, и работают хорошо. Есть гормональное лечение, и для женщины, которой пятьдесят два и у которой перестройка только началась, оно как раз вовремя: там есть свое окно, первые годы, пока не стукнуло шестьдесят. Дальше уже сложнее. Только назначает лечение врач после осмотра, а не соседка и не интернет.
– А без таблеток никак? – с надеждой спросила она.
– Без таблеток тоже есть чем помочь, только честно скажу: сон, ходьба, гантельки, творог – это все больше для костей, для веса и настроения. Кости в эту пору сыплются первыми, и вот их беречь надо обязательно. А сам жар гимнастикой, к сожалению, не потушишь. Если приливы ломают жизнь, нужно идти к врачу, к женскому эндокринологу. И еще одно запомните, это важно: если у женщины все уже закончилось, год-два тишины, и вдруг снова кровит – вот с этим не ждут ни дня. Ни в коем случае не ждать, что само пройдет! Сразу идти и проверяться. Срочно! Чаще всего там ерунда, но проверить обязательно.
В зале стало тихо. Лариса Степановна кивнула и сказала:
– Я передам подруге.
– Передайте, – сказал я. – И скажите ей, что она молодец, что спросила.
Виктор снова повернулся к жене, и Лариса Степановна, наклонившись, что-то долго говорила ему на ухо. Что именно, я не слышал, но Виктор вдруг взял ее за руку и больше не отпускал.
– Следующий! – объявила Александра Ивановна. – Да не толпитесь вы, всех спрошу… Вот из Чукши товарищ.
К камере вышел кряжистый мужик лет сорока с чем-то на вид. Я его раза два в Чукше видел. Система, к сожалению, по видеосвязи не работала. Мужик потоптался и стянул шапку.
– Изерге я, тракторист из Чукши, – представился он. – Меня в декабре прострелило, спасу нет. Свозили на снимок, а там грыжа. Врачиха сказала, что, мол, не поднимай ничего тяжелее ведра и лежи. А как мне лежать, доктор, если у меня хозяйство, трактор? Мне что теперь, инвалидность оформлять?
– Погодите с инвалидностью, Изерге, – сказал я. – Сначала я вас удивлю. Спорим, что, если сейчас всех, кто в этом зале сидит и у кого ничего не болит, отправить на такой же снимок, у половины найдут точно такую же грыжу? Я вам это гарантирую, потому что спина после сорока на снимке у всех, скажем так, изношенная. Это возраст, но не катастрофа! Лечат не картинку, а человека. Болит у вас сейчас?
– Сейчас чуток отпустило, – признался Изерге. – Побаливает, если крутанусь. А так ниче.
– Вот и славно. Тогда слушайте. Лежать неделями при спине – самое вредное, что придумали в прошлом веке. То же самое говорил Арсению Лукичу Чепайкину, только про колени, а сейчас повторю: спина кормится движением. Ходите, работайте, только с умом. Если поднимаете что-то, приседайте и поднимайте ногами, а не спиной, груз держите ближе к животу, ну и поднимайте аккуратно, не рывком. Прострелит опять, так вы пару дней щадите, а потом снова расхаживайтесь, потому что прострел – это чаще всего мышца, а мышца отходит так или иначе.
– А грыжа-то как же? – не унимался Изерге.
– А грыжа ваша, скорее всего, так и будет, пока не придумает наука что-то более щадящее, чем операция. Например, научатся когда-нибудь уколом ее подсушивать, чтобы не давила на нерв, или сам диск заново выращивать – такие работы уже вовсю идут. Скажу больше, в США идет уже третья фаза процедуры регенерация диска клетками. Если коротко, в диск вводятся клетки-предшественники, способные восстанавливать его структуру. Результаты по этому исследованию ожидаются после 2027 года. А пока запомните простую вещь, Изерге. Если ноги ходят, ничего не немеет, сила не пропадает, ночью внезапно температура не поднимается, и жить вам эта грыжа особенно не мешает, так и нечего ее трогать. Пусть себе красуется на снимке.
– Понял, – сказал Изерге и вдруг повернулся к камере спиной, задирая телогрейку. – А вот тут, гляньте, где болело-то…
– Изерге, я вас не вижу, вы спиной камеру закрыли! – засмеялся я. – Не вижу, но верю. Садитесь и… ничего не поднимайте с земли рывком, договорились?
Зал грохнул, Изерге сконфуженно натянул шапку и сел. А к камере уже пробиралась старушка в белом платке – та самая, что на первом собрании Клуба здоровья спрашивала про свой молчащий камень в желчном. Я ее узнал и обрадовался: значит, ходит и ей не хуже.
– Сергей Николаич, у меня вопрос житейский, – начала тараторить она, поправляя платок. – У нас соседка на святках упала у колонки. Шейка бедра, увезли, лежит. А ей всего-то семьдесят два. И я теперь хожу и боюсь: сегодня она, завтра я. Ты мне скажи, милок: есть какая таблетка от падения?
– От падения таблетки нет, – сказал я. – А вот защита есть, целых три. Первая – кости. Вам, бабушка, положено раз в несколько лет проходить одно исследование, когда просвечивают кости и смотрят, крепкие ли. Называется денситометрия, в Йошкар-Оле делают, Александра Ивановна поможет с направлением. Если кости рыхлые, это хорошо лечится. И ешьте белок: мясо, творог, яйца. В вашем возрасте белка нужно больше, чем молодым, а едят его старики обычно меньше. И кальций. Мел грызть не надо, а вот творог, кефир – желательно каждый день.
– А витамин этот, дэ? – вспомнила старушка. – Дочка из города привезла банку, велела пить.
– А вот с банкой не торопитесь. Витамин этот нужен не всем, а тем, у кого его по анализу не хватает. Здоровому человеку лишняя банка ни костей не укрепит, ни от перелома не спасет – это уже проверено на десятках тысяч людей. Сдайте анализ и, если врач скажет пить, пейте. Сама по себе банка с витаминами не защитит вас от переломов. Вторая защита куда сильнее: сила и равновесие. Вот вам упражнение, самое простое на свете: стойте на одной ноге, когда у плиты возитесь, только за стол держитесь. Каждый день, по минутке на каждую ногу. Хорошая тренировка для координации, баланса и мышц. И со стула вставайте без рук, вот прямо с сегодняшнего вечера начните. Кто устоял на одной ноге у плиты, тот и на льду удержится.
– А третья защита? – спросила старушка. Судя по сосредоточенному лицу, она мысленно уже стояла на одной ноге у плиты.
– А третья – ваш собственный дом. Удивительно, но статистика не врет. Падают старики чаще всего не на улице, а дома, споткнувшись о задравшийся ковер, о провод, о порожек… Пройдите по дому и уберите все, обо что можно споткнуться. И песочка у крыльца не жалейте.
– Это мы устроим! – заявила из зала тетя Нина. – Чепайкин завтра же пройдет по дворам, где лед у крыльца, у него теперь моцион, ему Сережа ходить велел!
– Меня-то спросили? – крякнул Чепайкин, но по голосу было ясно, что завтра он пройдет по всем дворам.
– А камень мой молчит, Сергей Николаич, – довольно доложила старушка уже на пути к месту. – Как вы и сказали, так и молчит.
– И пусть молчит дальше, – улыбнулся я.
Следом поднялся сухонький дед с окладистой бородой, которого я раньше не видел. Он вышел к камере со своей табуреткой и уселся напротив.
– Эчан меня зовут, я с пасеки, за Чукшой мои ульи стоят, – представился дед. – Доктор, я мед ем всю жизнь, каждый день, и всем советую. Мед! Он же от всего! И от простуды, и для желудка, и для крови. Я его по банке в день умять могу. А еще люблю свежий мед со стакана пить. А снохе моей в городе врач сказал: у вас, говорит, сахар пополз, преддиабет, меду поменьше. Это как же так? Мед – и вдруг поменьше? Он же не сахар, он же природный!
– Дед Эчан, я вас сейчас огорчу, только вы с табуретки не упадите, – сказал я. – Мед – это и есть сахар. Самый настоящий, только с хорошей репутацией. Пчелы, конечно, старались, и витаминов там на донышке есть, но для организма ложка меда и ложка сахара – почти одно и то же. Поэтому весь вопрос в количестве. Пара ложек к чаю – на здоровье, я и сам люблю. А банка в день… это все равно что банку сахара съесть. Прямая дорога к диабету.
– Да как же… – растерялся дед. – Я же пасечник. Мне же свое, чистое…
– Свое и чистое, – согласился я. – И пусть таким остается, просто ешьте ложками, а не банками. А снохе вашей передайте хорошую новость. Преддиабет – это еще не болезнь, это последнее предупреждение, его можно обратить. Меньше сладкого, особенно в напитках, в чае и в компотах, десять минут ходьбы после каждой еды – и риск, что предупреждение станет болезнью, срежется вдвое безо всяких лекарств. Ну и сахар проверять раз в год, раз уже подполз. Если же хочется чего-то более надежного, чтобы наверняка, я в прошлый раз рассказывал: сократить питание до двух-трех раз в день, никаких перекусов, а если подкрепить интервальным голоданием, то уже через месяц-два результаты придут в норму.
– Надо же, – растерянно протянул дед, поднимаясь и забирая табуретку. – Ладно, скажу. А банку, стало быть, растягивать…
– На месяц, – подсказал я. – Как раз до следующего клуба хватит.
Он ушел на место под смех зала, качая головой, и мне даже стало его немного жалко, ведь я только что покусился на дело всей его жизни. Впрочем, переживет. Здоровье важнее.
– Ну, кто еще? – спросила Александра Ивановна, оглядывая зал. – Смелее, Сергей Николаевич не кусается, он вон где, аж в самой Москве.
И тут со своего места у стены поднялась Тайра Терентьевна. Вот уж от кого я вопроса не ждал: за все время нашего знакомства она, по-моему, ни разу ни на что не пожаловалась.
– Сергей Николаевич, я спрошу, раз такое дело, – сконфуженно сказала она. – У меня в глазах мушки летают. Черненькие такие, вроде ниточек. Я молчала, думала – начну жаловаться, скажут: старая, слепнет, на пенсию пора. А они летают и летают. Я слепну, да?
– Давно?
– Так, почитай, уже лет двадцать.
– Двадцать лет, Тайра Терентьевна? – переспросил я. – Столько лет вы с этим ходите и молчите?
– Ну а кому говорить-то было? – пожала она плечами. – Сначала боялась, что уволят, потом санаторий стоял пустой, я да стены.
– Тогда слушайте, и пусть весь зал слышит, потому что мушки эти летают у каждого третьего после сорока. Сами по себе они безобидны: внутри глаза есть прозрачный студень, он с возрастом становится неоднородным, и его ниточки отбрасывают тень. Мозг к ним привыкает и перестает замечать. Двадцать лет с мушками – это как раз такой случай, потому что, если бы там было страшное, оно бы себя давно показало.
– Так я не слепну? – уточнила она.
– От мушек – нет. Ничего страшного с вами не происходит. Страшное выглядит иначе: если мушек вдруг высыпало сразу много, целый ливень, если в глазу засверкали вспышки, будто кто-то фотографирует, или с краю поля зрения поползла темная занавеска – вот с этим терпеть нельзя. Это может быть отслоение сетчатки, и там счет на часы. А просто мушки, старые знакомые, – пусть летают.
– Ливень, вспышки, темная занавеска, – повторила Тайра Терентьевна, загибая пальцы. – Запомнила.
– И еще одно, раз уж заговорили про глаза. Все, кому за шестьдесят: показывайтесь глазному врачу раз в год-два, даже если ничего не беспокоит. А у кого сахар повышенный – каждый год обязательно. И катаракту, если кому ставили такой диагноз, «дозревать» не надо оставлять. Сейчас ее оперируют тогда, когда она мешает жить, а не когда совсем стемнеет. Операция эта отработана так, что делают ее за считаные минуты. Я гречку дольше варю. Кстати, я сам недавно маму свою возил с катарактой, так там больше переживаний было.
– А что у вас с гречкой, Сергей Николаевич? – тут же спросила Александра Ивановна.
– А ничего, – ответил я, вздохнув. – В том и беда, что ничего. Стоит на плите с девяти вечера, перебранная.
Александра Ивановна хохотнула, Диана прыснула у стены, а тетя Нина всплеснула руками так, что Валера, дремавший у нее на коленях, вскинул голову.
– Так ты не ужинал, Джимми! – закричала она. – Люди добрые, он там с утра на ногах, по ученым советам ходит, а мы его вопросами мучаем! А ну, кто там еще с вопросами, – все на следующий раз! Сереженька, ты на себя в зеркало смотрел? С лица спал, скулы одни торчат! Кто тебя там кормит вообще?
– Тетя Нина, меня там…
– Никто его там не кормит! – сообщила она залу, поднимая Валеру на руки, и тот уставился в камеру нахальными глазами. – Вон, Валера, смотри, твой хозяин. Отощал в своей Москве. Я ему шанежек с оказией передам, Генка в пятницу в Казань поедет, а оттуда…
– Тетя Нина, шанежки до Москвы не доедут, – засмеялся я, но меня уже никто не слушал, потому что зал наперебой принялся решать, как меня кормить: бабка с молчащим камнем предлагала гуся, дед Эчан – мед, а Изерге зачем-то картошку, целый мешок.
Я сидел перед ноутбуком в пустой московской квартире Алены Петровны, смотрел, как полсотни человек за семьсот километров спорят о моем питании, и молчал, потому что говорить мне что-то мешало. Видимо, голод.
– Все, все, отпускаем доктора! – Александра Ивановна поднялась и захлопала в ладоши. – Следующий клуб через неделю, список вопросов я веду, кто не спросил – записывайтесь. Сергею Николаевичу спасибо!
Зал зааплодировал, потянулся к выходу, и я минуты три смотрел, как они прощаются, машут в камеру, надевают шапки. Райка у дверей вытирала шваброй натоптанное и светилась так, что было видно даже через мой экран. Завтра, наверное, прочитает письмо.
Когда зал опустел, к ноутбуку Елисея подсел Самарцев.
– Николай Борисович, задержитесь на минуту, – попросил я. – Разговор по вашей части.
– Догадываюсь, – сказал он. – Про Богачеву?
– Про нее. Мне от нее письмо пришло сегодня. Пишет, что после второй дозы ей стало плохо не сразу, а ночью: трясло и рвало. Выпила утром, а накрыло, получается, к ночи. И главное, вот что выяснилось: на ногах ей легче, чем лежа. Ходит по комнате – терпимо, ложится – накрывает. Вам она этого не сказала, потому что побоялась, что отстраните.
Самарцев помолчал, и по его лицу я видел, что он уже прикидывает то же, что и я.
– Отсроченная реакция и зависимость от положения тела, – проговорил он наконец. – Интересно. Очень интересно. Сергей Николаевич, а ведь у той тройки алкашей я ничего такого не спрашивал. Лежали они или ходили – у меня в журнале этого нет.
– Вот именно. Поэтому с завтрашнего дня, Николай Борисович, прошу вас записывать в журнал не только дозу и симптомы, но и часы. Во сколько принял, во сколько накрыло, что делал в этот момент – лежал, ходил, сидел. И дозу Райке на ночь не давайте, пусть пьет с утра, чтобы худшее приходилось на день, когда она на ногах и под присмотром. Дробить ли дозу – решим, когда соберем больше данных. Райка сама к вам завтра придет и все расскажет, я ей велел. Вы уж ее не ругайте.
– Не буду, – проворчал Самарцев. – Ее и не поругаешь. Золото, а не сотрудник! Сегодня весь зал до блеска отдраила, между прочим. С обеда пыхтела. Все переживала, что ты увидишь по видео, что пол грязный, и расстроишься.
– Увидел, что пол чистый, – улыбнулся я. – Передайте ей, что увидел.
Мы попрощались, Самарцев потянулся к ноутбуку и отключился. Я откинулся на спинку стула и посидел немного в тишине. И тут перед глазами развернулось:
Получено очков социальной значимости за заботу о здоровье общины: 220.
На текущем уровне набрано: 4 580 / 11 000.
Надо же, удаленные консультации тоже считаются за благо обществу. А впрочем, какая разница?
С этими мыслями я вернулся к гречке.
И стоял над кастрюлей с ложкой наперевес, когда телефон коротко звякнул. Я, помешивая, открыл сообщение одной рукой.
Писала Нина Шишкина:
«Сергей, простите за то, что беспокою в поздний час. Инвесторы прилетели раньше, чем планировали, и очень торопятся. Встреча завтра в 10:00, офис на Пресне, адрес пришлю утром. Пожалуйста, подготовьтесь, так как они летели именно ради ваших патентов».
Я посмотрел на часы: половина первого ночи. Нет, нужно ложиться. Гречка подождет.
Уже засыпая, я подумал: и что же им так не терпится, что они прилетели раньше срока?
