Текст книги "Я (не) ваш трофей! (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)
21 глава
Девушка рядом со мной представляется коротко и деловито, протягивая узкую холодную ладонь:
– Алина. Администратор принимающего клуба. А вы, значит, новая помощница «Шторма»?
– Злата, – отвечаю я, пожимая руку и стараясь не обращать внимания на странное липкое ощущение, будто меня разглядывают под микроскопом.
– Новая помощница… – повторяет она с едва уловимой, но очень отчетливой интонацией. – Забавно. Я тоже когда-то была новой.
Я не успеваю спросить, что она имеет в виду. Трибуны взрываются ревом, потому что Дэн забивает решающий, и следующие несколько минут тонут в общем ликовании: объятия, крики, Гром Палыч, обнимающий сразу троих игроков, и мои слезы, которые я, как обычно, не сдерживаю.
Когда суматоха немного стихает, Алина оказывается снова рядом, будто специально выжидала момент.
– Хороший у вас капитан, – говорит она, кивая в сторону Льва, выбирающегося из воды. – И вице-капитан ничего. Красивая пара парней. Только вот скажите мне, Злата, – она произносит мое имя с неприятной тягучей мягкостью, – вам никогда не казалось странным, что эти двое всегда, буквально всегда, действуют парой? Спорят вместе, побеждают вместе, добиваются всего вместе?
– Они же друзья с детства, – говорю я, чувствуя, как внутри зарождается тревога. – В этом нет ничего странного.
– Конечно, нет, – легко соглашается она, и ее губы растягиваются в улыбке, которая почему-то совсем не похожа на улыбку. – Спроси их как-нибудь про ставку, милая. Просто из любопытства.
Внутри у меня все обрывается.
– Про ставку я знаю, – говорю я ровно.
Она поднимает брови.
– Правда? – и вот тут в ее голосе впервые появляется что-то, похожее на удивление. – И что тебе рассказали?
– Что если они выиграют районные, я приду на вечеринку королевой вечера, – говорю я.
Алина смотрит на меня несколько секунд молча.
А потом смеется. Тихо, невесело, прикрыв рот ладонью.
– Королевой вечера, – повторяет она. – Господи. Они даже формулировку не поменяли…
– В смысле?
– В прямом, милая. – Она перестает смеяться так же внезапно, как начала, и смотрит на меня уже совсем иначе – без злорадства, с какой-то тяжелой, усталой жалостью, от которой мне становится по-настоящему страшно. – Спросите, с чего эта ставка началась изначально. Не в этом сезоне. Раньше. Может, вам расскажут. А может, снова будут молчать.
Она уходит прежде, чем я успеваю сказать хоть слово, растворяясь в толпе болельщиков, а я остаюсь стоять у бортика с ощущением, будто мне только что аккуратно, хирургически точно всадили в грудь зерно сомнения, которое явно будет только прорастать…
Слова крутятся в голове весь остаток вечера. Пока команда празднует. Пока Гром Палыч произносит речь про то, как гордится каждым. Пока автобус везет нас в гостиницу под нестройное счастливое пение хором.
Я нахожу Льва в коридоре, когда все расходятся по номерам. Он стоит у окна, глядя в темноту, и по напряжению в его плечах я понимаю, что он тоже видел как я общалась с этой девушкой.
– Лев. Кто такая Алина?
Он поворачивается ко мне, и впервые за все время нашего знакомства я вижу на его лице что-то, отдаленно похожее на панику.
– Это долгий разговор, – говорит он, и голос у него непривычно тихий. – Не здесь. Не сегодня, ладно? Дай мне… дай нам с Марком один день. Мы все расскажем. Обещаю…
– Вы оба сегодня ведете себя странно, – говорю я, чувствуя, как тревога разрастается, цепляясь за каждую недосказанность. – Что происходит, Лев?
Он молчит несколько долгих секунд, будто взвешивает каждое слово, а потом делает шаг ближе и берет мое лицо в ладони с такой осторожностью, будто боится, что я рассыплюсь.
– Происходит то, – говорит он тихо, – что я, кажется, впервые в жизни по-настоящему боюсь тебя потерять. И этот страх мешает мне сделать то, что я обязан был сделать еще неделю назад.
– Что именно?
– Сказать тебе правду, – отвечает он.
И в его обычно ледяных глазах сейчас столько неприкрытой боли, что у меня самой сжимается сердце.
– Всю. Без остатка. Просто не сегодня, Злата. Пожалуйста. Дай мне еще один день, чтобы собраться и сделать это правильно, а не второпях в гостиничном коридоре, потому что ты испугалась слов случайной девушки на трибуне.
Что-то в его голосе – усталое, искреннее, надломленное – заставляет меня кивнуть, хотя каждая клеточка моего тела кричит, что настаивать нужно именно сейчас.
– Один день, – соглашаюсь я. – Но потом правда. Вся, Лев. Я устала от недосказанностей…
– Обещаю, – говорит он и целует меня в лоб с такой нежностью, что тревога на мгновение отступает.
Хотя где-то на самом дне этой нежности я теперь безошибочно чувствую что-то похожее на прощание.
Той ночью я долго не могу уснуть, прокручивая в голове слова Алины, взгляд Льва, странную серьезность Марка. А когда сон наконец меня забирает, снится мне вода. Много воды, бассейн без дна, и я плыву в темноте, не зная, в какую сторону берег. И с двух сторон от меня плывут двое, оба зовут меня по имени, и я не могу понять, зовут ли они меня, чтобы спасти или утащить на самое дно…
Завтра, думаю я, проваливаясь наконец в тревожный сон. Завтра я узнаю все.
Я еще не знаю, что этому «завтра» суждено растянуться на самый долгий день в моей жизни.
22 глава
Марк
Закрытие турнира проходит в банкетном зале при спорткомплексе: накрахмаленные скатерти, неловкая музыка из колонок, организаторы в костюмах, вручающие кубки под вежливые аплодисменты. И весь вечер я не могу отделаться от ощущения, что мы с Львом сидим на бомбе с часовым механизмом, который вот-вот сработает.
Мы договорились рассказать ей правду сегодня. Еще утром, встретившись в коридоре гостиницы оба с одинаковыми темными кругами под глазами, договорились твердо, без права на отступление. После банкета. Вместе. Всю правду, целиком, какими бы жалкими мы после этого ни выглядели в ее глазах.
Но за столом, наблюдая, как она смеется над очередной шуткой Дэна, как подкладывает Теме добавку салата, потому что «мальчик совсем не ест», как то и дело ловит мой взгляд через весь зал и застенчиво отводит глаза, – я чувствую, как решимость медленно выходит из меня, будто песок сквозь пальцы.
Потому что я знаю, чем закончится этот разговор. Я слишком хорошо себе это представляю: недоверие в ее глазах, боль, и, вполне вероятно, финал всего того хрупкого и невозможного, что успело уже случиться между нами тремя…
– Ты не ешь, – тихо замечает она, оказавшись рядом со мной, когда я в очередной раз просто гоняю вилкой салат по тарелке.
– Не голоден, – вру я, отставляя тарелку.
– Марк... – она смотрит на меня внимательно, слишком внимательно для человека, который вроде как должен веселиться на банкете. – Вы со Львом весь день ходите так, будто идете не на награждение, а на казнь. Что бы это ни было, просто скажите. Я справлюсь. Я всегда справляюсь…
Она произносит это с такой простой, обезоруживающей уверенностью в собственной силе, что у меня внутри что-то болезненно переворачивается. Потому что именно эта ее уверенность, эта привычка справляться в одиночку с чем угодно, и есть то, что мы со Львом с самого начала могли безжалостно использовать…
Банкет заканчивается ближе к полуночи. Команда шумно разбредается по номерам праздновать до утра, Гром Палыч, вопреки обыкновению, делает вид, что не замечает початую бутылку шампанского в руках у Дэна, – а я нахожу Льва в опустевшем коридоре, и мы вдвоем идем к ее номеру.
Она открывает дверь в домашней пижамке, с распущенными волосами, и, увидев нас двоих сразу, вопросительно приподнимает брови.
– Похоже на делегацию, – говорит она с попыткой пошутить, хотя в глазах у нее уже плещется тревога.
– Можно войти? – спрашивает Лев, голос у него непривычно неуверенный для человека, который обычно не задает вопросов, а ставит перед фактом.
Она молча отступает, впуская нас обоих, и дверь закрывается с тихим щелчком, отсекая весь остальной мир.
Мы садимся: она на край кровати, мы с Львом напротив, на двух неудобных гостиничных креслах. Я открываю рот, чтобы начать, чтобы наконец произнести вслух то, что репетировал весь вечер, но вместо заготовленных слов из меня вырывается совершенно другое:
– Я не знаю, как это сказать так, чтобы не разрушить все, что между нами есть. Поэтому просто скажу как есть, а там как получится.
Она молчит, сцепив пальцы на коленях, и по ее напряженной позе я вижу: она уже готовится к худшему.
– Все началось с игры, – говорю я, и слова даются мне тяжелее, чем любой финальный бросок за всю мою карьеру. – Циничной, глупой игры, которую мы придумали после того, как Льва бросила девушка, с которой он был в серьезных отношениях.
– Стоп, – тихо перебивает она, и голос у нее дрожит. – Про ставку я же все знаю.
– Это было не все, – хрипло вставляет Лев, и я вижу, чего ему стоят следующие слова. – Королева вечера – прикрытие. То, что мы сказали тебе, потому что не решились сказать правду сразу. На самом деле правила были жестче. Гораздо жестче.
Злата медленно бледнеет.
– Какие правила? – спрашивает она едва слышно.
Я открываю рот, чтобы наконец произнести это до конца – что план изначально заключался не в вечеринке, а в том, чтобы добиться ее вместе, а после победы охладеть, разойтись, будто ничего и не было, – но в эту секунду телефон Льва на столике взрывается настойчивым звонком, разрывая тишину номера, будто выстрел. Лев, чертыхнувшись, смотрит на экран, и его лицо мгновенно белеет.
– Это Гром Палыч, – говорит он глухо, послушав секунд десять. – Внизу, в холле, скандал. Кто-то из принимающей стороны требует немедленно поговорить с тобой, Злата. Говорит, что у нее документы, которые ты должна увидеть сейчас же.
Мы переглядываемся втроем.
И я знаю, кто это. Знает и Лев. Знает, кажется, уже и она сама, судя по тому, как у нее вмиг перехватывает дыхание.
Алина не стала ждать, пока мы наберемся смелости.
23 глава
Алина ждет нас в опустевшем холле, сидя в кресле с прямой спиной, будто давно репетировала это все перед зеркалом. Когда мы спускаемся втроем, она поднимается навстречу с папкой в руках – спокойная, собранная, страшная в своей ледяной сдержанности.
– Наконец-то, – говорит она, глядя не на меня, а на Льва и Марка по очереди, с тем выражением, с каким смотрят на давних должников. – Я уж думала, снова смолчите. Как всегда.
– Алина, не надо, – глухо произносит Лев.
Я впервые вижу его настолько потерянным: весь его ледяной контроль рассыпается прямо у меня на глазах.
– Не надо? – она невесело усмехается, и в этом смехе столько застарелой боли, что даже мне, посторонней в их истории, становится не по себе. – Не надо было полтора года назад, Лев. А теперь, извини, надо. Потому что я молчать, глядя, как эту схему прогоняют по новой девочке, я не собираюсь.
Она поворачивается ко мне, и ее голос неожиданно смягчается. Не из сочувствия, кажется, а из какой-то мрачной солидарности.
– Злата, да? Присядь. Стоять совсем не обязательно, когда услышите все.
Я сажусь, потому что ноги у меня и правда уже подкашиваются. Лев с Марком остаются стоять – оба бледные, оба будто окаменевшие, оба впервые в жизни не находящие слов, чтобы себя защитить…
– Ставка, о которой ты знаешь, родилась не в этом сезоне, – начинает Алина, открывая папку. – У этих двоих есть традиция. Выбирают девушку, которая приглянулась обоим. Договариваются добиваться ее вместе, соревнуясь, кто окажется быстрее и убедительнее. А после того, как приз получен, синхронно остывают. Оба сразу. Без объяснений, без прощаний, будто по команде. Полтора года назад этим призом была я…
Она протягивает мне распечатку.
Я вижу переписку между Львом и Марком. Циничную, короткую, ужасающе будничную.
«Она наша, если выиграем полуфинал»
«Идет, только не сливайся в этот раз»
«Через месяц заскучаем, как обычно»
Дата – почти двухлетней давности. У меня внутри что-то холодеет настолько резко, что я почти физически чувствую этот холод, разливающийся от груди по всему телу.
– Это было раньше, – хрипло произносит Марк, делая шаг вперед. – Алина, клянусь, с ней все по-другому…
– Конечно, по-другому, – перебивает она с горькой острой усмешкой. – Мне тоже так говорили. Причем этими же самыми словами, слово в слово. Я это точно помню, потому что записывала в дневник, как последняя дура, наивно надеясь, что когда-нибудь пригодится доказать себе, что не сошла с ума… Я хочу, чтобы у вас ничего не получилось в этот раз.
Она захлопывает папку и смотрит на меня в упор, ее голос теряет холодную выверенность, дрожит настоящей болью.
– Я не знаю, что там у вас уже произошло за эти месяцы, Злата. Может, и правда что-то настоящее могло случиться. Со мной, видит бог, поначалу тоже казалось, что все настоящее. Но план изначально был не про любовь. План был: добиться, получить, а потом красиво, синхронно исчезнуть, оставив тебя разбираться с этим в одиночку, как с досадным недоразумением. И они, – она снова смотрит на парней, – они оба знали это с первого дня. И оба молчали… Но в конечном итоге, они тебе испортят всю твою жизнь. Всю. Без преувеличения, всю.
В холле повисает тишина, оглушительная, ватная, в которой слышно только мое собственное слишком частое дыхание.
Я вспоминаю коридор у раздевалок. Себя, такую умную, такую взрослую, с планом и с объявлением про полотенца. Себя, которая думала, что перекрыла им кислород и закрыла вопрос…
Я тогда решила, что переиграла двух мальчишек. А я просто не знала правил.
– Это правда? – спрашиваю я наконец, глядя на Льва.
Почему-то именно от него мне важнее всего услышать ответ.
Он молчит слишком долго. Настолько долго, что молчание само становится ответом громче любых слов.
– Да, – произносит он наконец, и это единственное слово выбивает у меня из-под ног последнюю опору. – Да, Злата. План изначально был именно таким. Я не буду врать тебе еще раз, хватит с тебя. Но все, что случилось после, все, что я чувствую сейчас, не имеет никакого отношения к тому первому вечеру у раздевалки. Это правда. Клянусь тебе, это единственная правда, которая имеет значение…
– Значение имеет то, – говорю я, и голос у меня звучит на удивление ровно, хотя внутри все дрожит крупной неконтролируемой дрожью, – что вы оба с самого начала видели во мне не человека. Вещь, которую можно выиграть, а потом красиво списать со счетов, когда наскучит. И то, что где-то по пути вы, может, действительно начали чувствовать что-то настоящее, не отменяет того, с чего все началось.
– Злата…
– И не отменяет того, что вы оба месяцами смотрели, как я влюбляюсь, и молчали, потому что признаться было слишком неудобно.
– Пожалуйста, дай нам шанс объяснить, – Марк делает шаг ко мне, протягивая руку.
– Не трогай меня, – отступаю я, и голос у меня наконец срывается. – Просто не трогай меня сейчас.
Я поднимаюсь, чувствуя, как ноги едва держат, и иду к лифту, не оборачиваясь, хотя спиной чувствую два взгляда, полных отчаяния, и один – Алины – полный какой-то усталой невеселой правоты, которой она, кажется, совсем не рада.
В номере я запираю дверь на цепочку, сползаю по стене на пол и плачу так, как не плакала даже год назад, подписывая документы на опеку. Не от бессилия перед системой. А от того, что позволила себе, вопреки всякому здравому смыслу, поверить, что заслуживаю быть чьим-то выбором, а не чьей-то ставкой.
Автобус домой уходит завтра утром.
24 глава
Дорога домой – самая долгая дорога в моей жизни. Я сижу у окна, специально выбрав место подальше от команды, и всю трассу смотрю на мелькающие за стеклом голые осенние поля, стараясь не думать ни о чем, что не касается расписания на следующую неделю.
Получается плохо. Получается настолько плохо, что к концу поездки у меня раскалывается голова, а глаза саднят от слез, которые я упрямо не даю себе выплакать при свидетелях.
Лев и Марк весь путь сидят порознь и оба избегают смотреть в мою сторону с той нарочитой аккуратностью, которая ранит больнее любого прямого взгляда…
Дома меня встречает Ника. Соскучившаяся, повисшая у меня на шее еще в дверях.
– Ты какая-то не такая, – тут же считывает она, отстраняясь и вглядываясь в мое лицо. – Что случилось?
– Просто устала, – вру я привычно.
Она, кажется, не до конца верит, но из деликатности не давит, за что я мысленно благодарю ее сильнее, чем когда-либо прежде.
Они приходят на третий день.
Я вижу их из окна кухни – обоих, у того самого фонарного столба, где когда-то стоял с букетом Ярик. Только у этих двоих в руках нет ничего. Просто стоят под моросящим дождем в куртках, промокших на плечах, и смотрят на мои окна.
Я стою за занавеской минут двадцать и честно надеюсь, что они уйдут. Они не уходят. На двадцать пятой минуте я беру ключи и спускаюсь вниз, потому что дальше это уже начинает походить на цирк, а мне тут еще жить…
– Вы оба уже промокли, – говорю я вместо приветствия.
– Заметили, – кивает Марк.
– Идите домой.
– Пять минут, – тихо просит Лев.
– У вас была пара месяцев, – говорю я. – Вы ими не воспользовались.
– Злата…
Я смотрю на них – на двоих взрослых красивых парней, которые стоят под дождем во дворе панельной девятиэтажки и выглядят так, будто их только что вытащили из воды и забыли вытереть, – и понимаю, что не смогу закрыть перед ними дверь на глазах у всего подъезда.
– Пять минут, – говорю я. – Ника у подруги… Разувайтесь в коридоре.
Мы садимся на моей крохотной кухне. За тот самый шаткий стол с отколотым уголком столешницы, за которым я столько раз плакала и столько раз собирала себя заново.
Марк сидит на табурете, который под ним предательски скрипит. Лев не помещается в мою кухню целиком: ему приходится сдвинуть колени под стол, и от этого он выглядит совершенно нелепо. Я ставлю на стол чайник, потому что руки надо чем-то занять.
– Мы хотим рассказать все, – говорит Марк. – С самого начала.
И они рассказывают.
Про отца Льва и его холодную формулу «проигрывать можно раз» и его вечную гонку в лидеры. Про бывшую, про то, как боль от предательства превратилась в броню, а броня – в жестокую циничную игру, где чувства были объявлены вне закона задолго до того, как я вообще переступила порог смотровой комнаты. Про то, как Марк, глядя на такого друга, придумал не оставить его, а разделить с ним этот путь, потому что не знал другого способа удержать рядом человека, стремительно теряющего себя.
Я слушаю молча. До конца.
– Мы искренне верили, что делаем это без жертв, – тихо говорит Марк, вертя в руках пустую кружку. – Что раз правила знаем только мы, значит, никто по-настоящему не пострадает. Мы ошибались. Каждый раз ошибались, а тебе достались последствия этой ошибки…
– Спасибо, – говорю я.
Оба поднимают на меня глаза с одинаковой осторожной надеждой.
– Правда спасибо, – повторяю я. – Мне это было нужно. Я три дня думала, что сошла с ума и все придумала…
– Злата…
– А теперь я скажу, – перебиваю я, и оба замолкают.
Я ставлю кружку на стол. Очень аккуратно, потому что если поставлю резко, она разобьется, а другой такой у меня нет…
– Знаете, что я делала в тот вечер, когда впервые вас услышала? Я не злилась и не думала как вам отомстить… Я думала, чтобы это, господи, не стоило мне работы.
Марк открывает рот.
– Дай договорить, – прошу я, и он закрывает.
– Я не жалуюсь. Я просто хочу, чтобы вы поняли одну вещь, которую вы, кажется, до сих пор не поняли. – Я обвожу рукой кухню. – Вот это все. Это моя жизнь. Она у меня одна, она у меня очень сложная, и в ней нет запаса прочности на игры…
– Мы теперь знаем, – тихо говорит Лев.
– Не знаете, – качаю головой я. – Если бы знали, вы бы остановились. Вы бы остановились в ту ночь на базе. Или в гостинице… Но вы каждый раз выбирали не останавливаться, потому что вам было страшно признаваться, и потому что признаваться было неудобно. Я же не останавливала вас только потому, что четко знаю, что если завтра вы вдруг исчезнете, моя жизнь не изменится.
– Это правда, – говорит Лев.
Он произносит это ровно, глядя мне в глаза, и почему-то именно от этого мне становится больнее всего.
– И знаете, что самое обидное? – Я слышу, как у меня начинает дрожать голос, и ненавижу себя за это. – Я ведь все сделала правильно. Я не полезла. Я закрылась. Я закрыла ставки в команде, я перестала оставаться одна, я перестала брать у вас кофе. У меня был план, и он работал.
– Крылова…
– А потом я все равно открыла дверь, – говорю я. – И вот с этим мне теперь жить.
Тишина на кухне становится такой плотной, что слышно, как капает из плохо закрученного крана.
– Что нам сделать? – тихо спрашивает Марк.
– Ничего.
– Злата…
– Ничего, Марк. – Я поднимаюсь. – Вы не сделали мне ничего такого, что можно исправить. Вы просто с самого начала смотрели на меня и видели пункт в договоре. И даже когда перестали действовать – вы все равно молчали, потому что вам было удобнее. Сейчас же лучше будет, если вы оба отступите и сможете мне дать жить свою жизнь.
Лев тоже поднимается.
– Дай нам время доказать…
– Нет, – говорю я, и в моем голосе появляется что-то, чего я сама от себя не ожидаю. Сталь, которая осталась у меня после года судов, справок и бессонных ночей. – У меня нет времени. У меня его вообще ни на что нет, Лев. Я живу по расписанию, где каждый час чем-то занят, и я не собираюсь выделять в этом расписании отдельную строку под то, чтобы вы двое доказывали мне, что вы хорошие.
Марк опускает голову.
– Уходите, – говорю я. – Оба. Пожалуйста.
Они уходят. Слушаются, опустив головы и принимая мой выбор.
Я сейчас не готова к этому. И еще долгие годы не буду готова. К отношениям и к ним обоим…




























