Текст книги "Я (не) ваш трофей! (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)
Тома Глуб
Я (не) ваш трофей!
Пролог
Все события, герои, названия организаций, заведений и иных объектов являются вымышленными. Любое совпадение с реально существующими людьми или местами – случайность.
В тексте присутствуют откровенные сцены, эмоциональные моменты и нецензурную брань.
Автор не преследует цели пропаганды нетрадиционных отношений. И подчеркивает, что произведение является художественным вымыслом.
Бассейн после вечерней тренировки по особенному тихий. Хлорка щиплет глаза даже здесь, в коридоре у раздевалок, вода еще гудит эхом где-то в трубах, из плохо закрученного крана в дальней душевой мерно капает, и весь воздух пропитан тем особенным запахом – мокрый кафель, резина, перемешанные запахи мужского пота… Пара месяцев тут и мне уже все равно даже на это, ведь мне хорошо платят за мою работу.
Я тащу баул с формой на плече. Четырнадцать комплектов, потому что кто-то опять забыл сдать свой вчера. И уже сворачиваю к сушильной, когда слышу голоса за углом.
Знакомые. Слишком знакомые…
– Ставка простая, – говорит Лев, и даже не видя его, я узнаю этот голос: низкий, ровный, без единой лишней интонации. – Выигрываем районные и новая сладкая помощница – наша.
Я замираю с баулом на плече, чувствуя, как внутри что-то одновременно обрывается и подскакивает к горлу.
– Согласен, – отзывается Марк, и в его голосе слышна та самая улыбка, от которой на переменах подкашиваются колени у половины факультета журналистики. – Только чур в этот раз ты не слиняй. Знаю я тебя, потом отвертишься… и мне одному потом проблемы решать. А она и правда… сладкая… так что!
– Я никогда тебя не бросаю, – холодно роняет Лев. – В отличие от некоторых.
Я стою за углом, вцепившись пальцами в лямку баула так, что белеют костяшки, и чувствую, как во мне медленно закипает то самое чувство, которое обычно предшествует у меня очень необдуманным поступкам.
Она. Сладкая помощница… Они говорят про кого-то в третьем лице, безлико, будто про кубок, который можно выиграть и поставить на полку. И что-то внутри подсказывает раньше, чем я успеваю додумать эту мысль до конца, что «она» и «сладкая помощница» – это, вероятнее всего, я…
Я выхожу из-за угла с баулом в руках, и оба замолкают на полуслове.
– Простите, – говорю я максимально ровным голосом, хотя внутри все дрожит от возмущения, – не подскажете, о ком речь? Просто любопытно, кого именно вы собираетесь выигрывать, как холодильник в лотерею.
Повисает пауза и я вижу, как Лев с Марком переглядываются между собой с абсолютно синхронным выражением лиц, в котором нет ни капли смущения.
Ни малейшего!
– Тебя, Крылова, – говорит Марк первым, даже не пытаясь соврать или дать заднюю. – А то ты не в курсе, что вокруг тебя вьется половина команды.
– Простите? – Щеки у меня начинают гореть, но не от смущения, а от чего-то куда более взрывоопасного. – Я не приз в вашем споре, вообще-то. Я работаю здесь. За зарплату! И… И… Вообще!
– Никто и не говорит про приз, – Лев делает шаг ближе, и я невольно отступаю, упираясь спиной в холодный кафель стены. Он выше меня на голову с лишним, и когда он смотрит вот так прямо, без единой эмоции на лице, мне физически трудно дышать ровно. – Мы говорим про… командную традицию. Если выигрываем районные – ты приходишь на нашу победную вечеринку как королева вечера. Весь вечер будешь нашей… королевой.
– И что, я обязана? – я вскидываю подбородок, стараясь звучать увереннее, чем чувствую себя на самом деле, потому что от близости Льва по коже бежит совершенно предательская дрожь. А еще я вижу как он на ходу сочиняет этот бред!
– Не обязана, – легко пожимает плечами Марк, подходя с другой стороны, и теперь я стою между ними двумя, как в тисках, только тиски эти пахнут хлоркой и почему-то очень хорошим парфюмом. – Просто по-честному. Мы вкалываем весь сезон. Ты весь сезон подгоняешь наше расписание, таскаешь форму и выслушиваешь наше нытье. Разве мы не заслужили чего-то приятного?
Звучит до обидного разумно. Настолько разумно, что я, не успев толком опомниться, киваю.
– Ладно. Выиграете районные – приду на вечеринку. Как гостья. Не как какая-то королева или приз.
– Как трофей, – тихо поправляет Лев, и в его голосе мелькает что-то темное и очень довольное, отчего мурашки по спине бегут.
– Называйте как хотите, – отмахиваюсь я, разворачиваясь и уходя с баулом на плече быстрее, чем следовало бы, – лишь бы вы наконец пошли тренироваться, а не трепались в коридоре.
Я иду по коридору, чувствуя спиной их взгляды, и убеждаю себя, что согласилась просто прийти на вечеринку. Просто на вечеринку, ничего больше.
Это же просто вечеринка? Или Златка глупая и наивная девчонка, которую купили сейчас двое и даже не почувствовали сопротивления?!
1 глава
Пару месяцев назад.
Объявление я нахожу на доске у деканата, между рекламой репетитора по матанализу и фотографией кота, которого потеряли в общаге еще в прошлом семестре.
«Университетская команда по водному поло „Шторм“ ищет ассистента. Почти полная занятость, оплата достойная, опыт не обязателен, стрессоустойчивость обязательна».
Я фотографирую бумажку раньше, чем успеваю подумать, надо ли мне это. «Оплата достойная» для меня сейчас звучит примерно как «выиграйте квартиру», потому что чаевые в кафе плюс базовая ставка дают ровно столько, чтобы мы с Никой не голодали, и ни рублем больше.
Спортивный комплекс встречает меня гулким эхом, запахом хлорки, въевшимся, кажется, в бетон, и плеском воды, которую одновременно молотят десятки рук. Кабинет тренера я нахожу по указателю, стучу – и меня встречает мужчина лет пятидесяти с фигурой, которая недвусмысленно намекает, что бывших спортсменов не бывает.
– Крылова? – он вскакивает из-за стола так, будто я не на собеседование пришла, а привела подкрепление в осажденную крепость. – Геннадий Павлович. Но меня тут все зовут Гром Палыч, привыкай сразу, чтобы потом не путаться. Садись, рассказывай, чего умеешь.
Я сажусь и рассказываю, что учусь на менеджменте, организованная, ответственности не боюсь. Он слушает и кивает с таким энтузиазмом, будто я зачитываю речь на вручении премии, а не перечисляю пункты из резюме, которое сама писала полчаса назад.
– Отлично, отлично, – он потирает руки. – Значит, слушай, что тебя ждет. Я никого не обманываю, работа адова. Подъем в шесть, потому что первая тренировка в семь. Стирка формы – четырнадцать комплектов, парни у меня здоровые, потеют как кони. Автобусы на выезды, бронь бассейнов на сборах, съемка тренировок на видео для разбора техники. А еще, – он делает драматическую паузу, – тебе придется мирить капитана с вице-капитаном минимум раз в неделю. Эти двое спорят обо всем, начиная от тактики и заканчивая тем, чья очередь ставить музыку в раздевалке.
– Звучит исчерпывающе, – осторожно говорю я.
– Звучит как лучшая работа твоей жизни, – торжественно поправляет он. – Ты пойми, Крылова, «Шторм» – это не просто студенческая команда. Это лицо универа. Мы единственные за пять лет привозим медали, мы приносим спонсорские контракты, о нас пишут в газетах, ректор нас на каждом собрании поминает как гордость вуза. Эти парни звезды. Их в кафе узнают и кофе бесплатно наливают.
– А ассистенту кофе наливают?
– Ассистенту платят, – усмехается он и называет цифру.
Я моргаю дважды, чтобы убедиться, что не ослышалась.
Этого хватит. Хватит на аренду. Хватит на продукты нормальные, а не «что дешевле». Хватит на репетитора по алгебре для Ники, на куртку ей к зиме, на все то, что я последние полгода считаю по копейке, лежа ночью с калькулятором в телефоне вместо того, чтобы спать, как нормальный человек в двадцать лет.
– А если не потяну совмещать с учебой? – спрашиваю я, потому что честность мне сейчас важнее, чем выглядеть идеальной кандидаткой.
– Потянешь, – отрезает Гром Палыч с уверенностью человека, который уже посмотрел мое будущее. – Я четверть века беру студентов на эту должность и с первой минуты вижу, кто сломается через неделю, а кто выдержит сезон. Ты из вторых. У тебя взгляд собранный. Как у моих ребят перед стартом.
Я не спрашиваю, что именно он там разглядел. Подозреваю, что ответ мне не понравится, потому что собранность эта появилась у меня не от хорошей жизни, а ровно с того года, когда расслабляться стало нельзя.
– Я согласна, – говорю я.
И это чистая правда, причем не только из-за денег.
Я вообще довольно спокойно отношусь к тому, что моя жизнь выглядит как расписание завода. Учеба, кафе, теперь еще бассейн, между ними Ника, ее домашка, ее настроение и ее вечное «мне ничего не надо». Меня иногда спрашивают, не тяжело ли. Тяжело, конечно. Но у меня в голове с детства сидит одна очень простая арифметика: сколько вложишь, столько потом и вынешь. Не сразу. Не через месяц. Но вынешь.
Мне двадцать. У меня впереди целая жизнь, в которой я планирую спать по восемь часов, ездить в отпуск и покупать куртку, не глядя на ценник. И вот за эту жизнь я сейчас плачу вперед – недосыпом, хлоркой и четырнадцатью комплектами чужой формы.
Меня это, если честно, устраивает.
– Вот и славно! – Гром Палыч хлопает в ладоши так громко, что я вздрагиваю. – Пошли, познакомлю с командой, пока не разбежались.
Он ведет меня по коридору к смотровому окну, из которого весь бассейн виден как на ладони – огромная чаша бирюзовой воды, свистки, брызги, взлетающие фонтаном каждый раз, когда очередной парень выпрыгивает за мячом. Я прилипаю к стеклу почти против воли.
Команда оказывается именно такой, какой я представляла себе элиту универа, только внушительнее. Рыжий парень с веснушками гогочет так, что слышно через стекло, и обрызгивает соседа с ног до головы. Рядом – гора мышц, которая перемещается по воде с неторопливостью ледника. Тощий парнишка лет восемнадцати суетливо гребет к бортику под насмешливые крики старших.
– Дэн, Богдан и Тема, – комментирует Гром Палыч. – Первый болтает, второй молчит, третий пока боится.
Но взгляд у меня цепляется за двоих, стоящих чуть в стороне от общей суматохи, у самого бортика. И от одного взгляда на них у меня пересыхает в горле.
Первый – высокий, с плечами, которые сужаются к талии так резко, что кажется, будто его чертили по линейке. Мокрая кожа блестит под лампами, темные волосы облеплены после заплыва, скулы резкие, почти хищные, а глаза светло-серые и абсолютно ледяные. Он смотрит на воду с таким сосредоточенным холодом, что я чувствую этот взгляд даже сквозь толстое стекло. Он не улыбается. И почему-то именно это цепляет сильнее любой улыбки.
– Это Лев, наш капитан, – с гордостью комментирует Гром Палыч. – Три года без поражений в личном зачете. Характер тяжелый, но результат говорит сам за себя.
Второй ниже на пару сантиметров и сложен иначе – он такой же широкий и большой, но как будто более гибче. Темно-русые волосы вьются от воды и падают на лоб, а когда он смеется над шуткой рыжего, все лицо освещается так открыто и заразительно, что у меня самой дергаются уголки губ, хотя я слышу его впервые в жизни.
У него ямочки. Настоящие, глубокие, совершенно соблазнительные ямочки, из-за которых даже самая наглая ухмылка выглядит обезоруживающе.
Капли воды стекают по его шее к ключицам, и я ловлю себя на том, что слежу за этим уже неприлично долго.
– А это Марк, вице-капитан, – Гром Палыч усмехается уже теплее. – Разгильдяй редкостный, зато вода его любит так, будто он в ней родился. И девчонки, само собой, тоже… любят…
– Заметно, – бормочу я, отлипая наконец от стекла.
И, конечно, ровно в эту секунду тренировка заканчивается. Команда шумной мокрой толпой вываливается к бортику, а через полминуты дверь смотровой распахивается, и внутрь заходят те самые двое – все еще вытирая волосы полотенцами, все еще пахнущие хлоркой.
– Гром Палыч, это новая? – Марк замечает меня первым, и его взгляд скользит по мне сверху вниз с таким откровенным, ничуть не смущенным любопытством, что мне хочется одновременно съежиться и вскинуть подбородок повыше.
– Знакомьтесь, – Гром Палыч хлопает меня по плечу с видом человека, представляющего команде секретное оружие. – Злата, наш новый ассистент. Отныне все жалобы на расписание к ней. Ко мне не надо. Меня бы вообще больше не трогать, и я бы отдохнул от вас…
– Очень приятно, – Марк протягивает руку и, когда я ее пожимаю, задерживает мою ладонь на секунду дольше положенного. – Надеюсь, ты выносливее предыдущей. Она продержалась три недели.
– Я выносливее, чем выгляжу, – отвечаю я, стараясь звучать спокойно, хотя от близости обоих у меня почему-то сбивается дыхание.
Лев руки не протягивает. Он просто смотрит на меня своим прямым изучающим взглядом, каким, наверное, оценивают соперника на старте, и роняет одно слово:
– Посмотрим.
Одно слово. А звучит так, будто он уже вынес какой-то приговор, содержание которого мне пока знать не положено.
– Ну что, Крылова, – Гром Палыч смотрит на меня с прищуром, в котором мне мерещится что-то подозрительно похожее на понимание. – Выходишь завтра?
– Выхожу, – киваю я.
Посмотрим еще, кто из нас тут выносливее.
2 глава
Будильник вырывает меня из сна в половине шестого, и первая мысль, которая приходит вместе с этим кошмарным звуком, – что Гром Палыч ни капли не преувеличил. За окном темно, город спит, и вылезать из-под одеяла почти физически больно.
Я на цыпочках прохожу мимо комнаты Ники, выпиваю кофе почти залпом, обжигая язык, и натягиваю первую попавшуюся толстовку, потому что красоваться сегодня решительно не перед кем и незачем.
В семь ровно я вхожу в спортивный комплекс ощущая себя так, словно иду не на работу, а на войну, к которой не успел подготовиться. Воздух здесь утром другой – резкий, концентрированный, будто хлорка за ночь настоялась, – и от одного вдоха у меня немедленно проясняется в голове.
Паника, впрочем, оказывается лишней.
Расписание я выстраиваю за час: четыре тренировки в день, три автобуса на выезд через неделю, бронь бассейна на воскресенье. Легко – потому что человек, который полгода складывал смены в кафе так, чтобы хватило и на аренду, и на тетради сестре, может составить расписание чего угодно с закрытыми глазами. К обеду я знаю по именам всех четырнадцать, различаю их голоса через стену раздевалки и умудряюсь выбить у отеля на выезде скидку, о которой прошлый ассистент даже не заикался.
– Крылова, ты богиня, – резюмирует Гром Палыч, заглядывая в мой блокнот. – Первый день, а уже разложила то, на что у меня уходила неделя.
– Просто привыкла разбираться с хаосом кардинально, иначе он будет везде… – пожимаю плечами я.
Это чистая правда. Откуда именно у меня такой богатый опыт разгребания чужого хаоса, я, конечно, не уточняю.
Днем выясняется, что должность моя подразумевает не только бумажки. К обеду нужно отвезти сумку с медикаментами юниорам на соседнюю площадку, разнять Дэна с Богданом, которые спорят из-за очередности чего-то, что я так и не смогла идентифицировать, и найти запасные шапочки, которые кто-то очень надежно спрятал.
После обеда я стою с секундомером на бортике и замеряю время заплывов. Лев проплывает очередную стометровку, выныривает ровно у бортика, стягивает очки на лоб и бросает коротко:
– Время?
– Пятьдесят восемь и четыре, – чеканю я без запинки.
Он смотрит на меня секунду дольше, чем нужно, и в его глазах мелькает что-то похожее на одобрение.
– Хорошо, – говорит он и уходит под воду.
Я стою с секундомером и почему-то улыбаюсь как дура.
К вечеру, когда последняя тренировка заканчивается и парни шумно расползаются по раздевалкам, я иду проверить душевые. Просто убедиться, что краны закрыты и никто не бросил на полу полотенце, на котором завтра кто-нибудь непременно навернется.
Убираться в душевых – не моя обязанность. Для этого есть тетя Галя, и она придет через полчаса. Но я не могу спокойно смотреть на целое озеро воды, натекшее от четырнадцати человек, поэтому беру швабру и начинаю сгонять ее к сливу.
Это глупо, я знаю. Никто меня не просил. Просто я так устроена: если вижу беспорядок, который могу убрать за пять минут, я его убираю, а не хожу мимо, убеждая себя, что это не моя проблема. Так было с квартирой год назад, когда я драила ее сутками, чтобы у опеки не нашлось ни единого повода усомниться, гожусь ли я в опекуны. Привычка контролировать хоть что-то намертво въелась мне под кожу и уходить, судя по всему, не собирается.
Я так увлекаюсь, водя шваброй в такт какой-то мелодии в голове, что не слышу шагов за спиной.
– Осторожно.
Я оборачиваюсь так резко, что швабра с грохотом падает на кафель, – и упираюсь взглядом прямо в грудь Льва. Он стоит слишком близко, в одном полотенце, обернутом вокруг бедер, с каплями воды, все еще стекающими по прессу, и от этого зрелища у меня мгновенно отключается способность формулировать связные мысли.
– Что осторожно? – переспрашиваю я, отступая на полшага и упираясь спиной в холодный кафель.
Отступать больше некуда. Это, кажется, становится в моей жизни системой…
– Пол мокрый, – говорит он, делая шаг вперед, и его ладонь опирается о стену прямо рядом с моей головой. – Ты чуть не упала.
– Я стою абсолютно ровно.
– Теперь да, – соглашается он.
– Я и до этого стояла ровно, Лев.
– Значит, показалось, – кивает он совершенно невозмутимо и руку не убирает.
Я стою, зажатая между кафелем и человеком, от которого пахнет хлоркой и почему-то это совсем не противно, и понимаю, что дышу через раз. Он смотрит на меня сверху вниз своим ледяным сосредоточенным взглядом, в котором сейчас, впервые за день, мелькает что-то далеко не ледяное.
– Хорошо справилась сегодня, – говорит он.
– Спасибо, – выдавливаю я, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла.
Он наклоняется чуть ближе, и я успеваю разглядеть капли на его ресницах и отблеск лампы в светло-серых глазах. На одну оглушительную секунду мне кажется, что сейчас произойдет то, к чему я совершенно не готова.
Здравый смысл, спасибо ему огромное, срабатывает быстрее эмоций. Я ныряю у него под рукой, подхватываю с пола швабру и отступаю на безопасное расстояние.
– Мне надо доделать расписание, – бормочу я и почти бегом вылетаю в коридор.
Я иду быстрым шагом, прижимая швабру к груди, будто она способна меня от чего-то защитить, и повторяю себе, что это была случайность. Вежливость. Он просто испугался, что я поскользнусь.
Я почти верю – ровно до тех пор, пока не вспоминаю, как медленно, будто нехотя, он убирал руку со стены.
В тренерской меня трясет еще минут десять. Не от страха. От чего-то совершенно незнакомого, что накрывает тело с головы до ног и никак не унимается, сколько холодной воды я ни выпью из кулера. Я сажусь за стол, открываю блокнот и минут пять тупо смотрю в него, не в силах вспомнить, зачем открыла.
«Это просто физика, – говорю я про себя строго, захлопывая блокнот. – Красивый парень стоял слишком близко. Организм среагировал. Ничего личного здесь нет и быть не может».
Объяснение отличное. Проблема только в том, что даже мне самой оно кажется откровенно неубедительным.
3 глава
Домой я добираюсь затемно, вымотанная так, что ноги гудят при каждом шаге. Голова тоже гудит, только по совершенно другому поводу, и я всю дорогу от остановки старательно убеждаю себя, что мне показалось.
У подъезда меня, разумеется, уже ждет Ярик. Прислонился к перилам с видом человека, который считает свое присутствие здесь чем-то само собой разумеющимся.
– Привет, – он отталкивается от перил и преграждает мне дорогу. – Я тебе третий раз пишу. Ты игнорируешь специально?
– Ярик, я устала, – говорю я как можно спокойнее, хотя терпение у меня сегодня и без того на нуле. – У меня был длинный день.
– У тебя каждый день длинный, – усмехается он, но в усмешке уже проскальзывает что-то колючее. – Может, дело не в дне, а во мне?
– Может, и в тебе, – соглашаюсь я. – Может, мне просто не хочется встречаться. Ни с тобой, ни с кем-либо еще. У меня работа, учеба и сестра, за которую я отвечаю сама. У меня физически нет времени на цветы и разговоры у подъезда.
– То есть дело не во мне, а в твоих вечных отговорках, – цедит он, и голос у него становится жестче. – Ты вообще умеешь сказать «да» хоть раз в жизни, или всегда прячешься за это свое «мне некогда»?
– Дело в том, – говорю я, чувствуя, как закипает злость, накопившаяся за три месяца, – что «нет» – это законченный ответ, Ярик. Не отговорка. Не повод для тебя попробовать еще раз через неделю. Просто нет. И если ты не способен это услышать, то проблема точно не во мне.
– Знаешь, что смешно? – он кривит губы в подобии улыбки, но глаза при этом не смеются совсем. – Ты строишь из себя недотрогу, а сама небось со своими спортсменами кокетничаешь напропалую. Я слышал, куда ты устроилась. Небось выбираешь, кто покрасивее да с деньгами…
Внутри у меня все сжимается в тугой комок, и вежливость заканчивается окончательно.
– Ты серьезно решил, что имеешь право обсуждать мою работу? – я делаю шаг вперед, и он, что характерно, отступает. – Я туда устроилась таскать воду и стирать чужую форму. А если бы и выбирала – тебя это не касается, потому что ты мне никто. Ни бывший, ни настоящий, ни будущий. Просто человек, который третий месяц не слышит слова «нет».
– Ладно-ладно, – он вскидывает руки, будто сдаваясь, но глаза остаются неприятно колючими. – Просто скажу как есть… ты пожалеешь еще…
– О чем именно? – я скрещиваю руки на груди, глядя на него в упор. – О том, что не встречаюсь с человеком, который вместо «до свидания» говорит «пожалеешь»? Уж поверь, не пожалею.
Он смотрит на меня несколько секунд молча, и по его лицу пробегает целая гамма от обиды до злости и обратно, а потом просто разворачивается и уходит. Я выдыхаю, только когда его шаги стихают за углом.
Дома пахнет жареной картошкой – единственным запахом на свете, способным меня сейчас успокоить. Ника стоит у плиты в моей старой футболке, которую я год собираюсь выбросить и так и не выбросила, потому что сестре она нравится больше новых, и помешивает сковородку с таким сосредоточенным видом, будто работает над диссертацией.
– Ты рано, – удивляется она, оборачиваясь. – Обычно позже приходишь.
– Новая работа, – говорю я, скидывая куртку и падая на табурет. – Расписание другое теперь.
Она молча пододвигает мне тарелку, и я смотрю на нее. На острые ключицы, которые год назад были еще острее, на то, как уверенно она теперь держится у плиты. И в груди у меня что-то теплое и болезненное сжимается одновременно.
Год назад, когда я забирала Нику из той грязной, прокуренной квартиры, где мама то плакала, то кричала, а отец либо не появлялся неделями, либо появлялся так, что лучше бы не появлялся… я даже примерно не представляла, насколько это будет тяжело. Опека, справки, суды, разговоры с людьми, которые смотрели на меня, двадцатилетнюю студентку, с нескрываемым сомнением, мол, потянет ли, не сломается ли через месяц, не вернет ли сестру обратно, как неудачную покупку.
Я помню ту комнату для заседаний с облупившейся краской на подоконнике. Помню, как у меня тряслись руки, когда я подписывала документы. И помню взгляд Ники в тот день – не благодарный, не радостный, а испуганный, потому что она тогда еще не верила, что кто-то может забрать ее насовсем, а не просто на выходные.
Родители, к счастью или к сожалению, живы. У них бывают периоды просветления, звонки, редкие встречи за чаем на нейтральной территории. Доверить им подростка я не могу и, скорее всего, не смогу никогда уже. Прощать их я тоже пока не научилась, хотя очень стараюсь хотя бы не сорваться при Нике.
Так что теперь нас двое…
И вот что самое интересное… Я об этом не жалею ни секунды.
Мне часто говорят, что я себя гроблю. Лиза говорит, Марина говорит, соседка снизу говорит. А я смотрю на Нику, которая делает уроки за нашим столом с отколотым уголком столешницы, и понимаю очень простую вещь, что все, что я сейчас вкладываю, никуда не девается. Оно копится. Год такой жизни – и у нас появилась квартира, пусть съемная. Еще год – появится нормальный репетитор и куртка не с рынка. Еще несколько – и у меня будет диплом, работа, и будущее… И все будет. Просто нужно время.
Я не мученица. Я инвестор, хах… Просто валюта у меня пока – это часы и недосып.
– Как новая работа? – спрашивает Ника с набитым ртом, явно пытаясь спрятать за бытовым вопросом настоящую тревогу.
– Странная, – честно признаюсь я. – Но платят хорошо. Теперь точно хватит и на репетитора, и на куртку тебе к зиме.
– Мне куртка не нужна, – упрямо мотает головой она.
– Нужна.
– Не нужна.
– Ника, это не обсуждается… Дотерпишь, пока рукава по локоть будут?
– Это модно, – сообщает она с достоинством, и я фыркаю прямо в тарелку.
Мы ужинаем, болтая о всякой ерунде: о школьных учителях, о сериале, который она смотрит по ночам тайком, думая, что я не знаю, о соседском коте, который снова забрался на наш подоконник и требовательно орал полдня. И впервые за этот сумасшедший день что-то внутри меня отпускает, потому что за этим шатким столом мне не нужно ничего никому доказывать.
– Ты какая-то другая сегодня, – вдруг говорит Ника, отодвигая пустую тарелку и разглядывая меня с той взрослой проницательностью, которая появилась у нее после всего пережитого. – Не грустная другая. Просто задумчивая.
– Устала, – отмахиваюсь я, чувствуя, как предательски теплеют щеки.
– Ага, конечно, – фыркает она с видом человека, который прекрасно понимает, что ему врут, но из вежливости не настаивает.
В этой ее интонации столько наигранной взрослой невозмутимости, что я невольно фыркаю в ответ, и мы обе смеемся.
Уже ночью, лежа в темноте и слушая, как за стеной тихо посапывает сестра, я неожиданно для себя вспоминаю не Ярика с его претензиями, а совсем другое: ладонь Льва на кафельной стене в миллиметре от моей щеки. Тепло его кожи. Запах хлорки и чего-то еще…
А следом, совсем некстати… ямочки Марка и то, как капли воды стекали по его шее…
Красавцы. Оба. Опасно, до неприличия красивые, и оба, судя по всему, прекрасно об этом осведомлены…
Это последняя мысль, с которой я засыпаю. Стыдно мне за нее почему-то не становится совсем.




























