Текст книги "Я (не) ваш трофей! (СИ)"
Автор книги: Tommy Glub
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)
7 глава
База на озере оказывается именно тем испытанием, каким ее обещал Гром Палыч, только умноженным на десять.
Подъем в шесть, завтрак, бассейн до обеда, зал после обеда, вечерний разбор игр, отбой в одиннадцать. И так десять дней подряд, без единого выходного, без единой минуты, украденной лично для себя.
Я живу в маленьком щитовом домике вместе с двумя девчонками из группы поддержки, сплю по четыре-пять часов и за эти десять дней узнаю о водном поло больше, чем за всю предыдущую жизнь: тактику прессинга, разницу между сухим пасом и мокрым, имена всех судей области, которых Гром Палыч поминает то с уважением, то с такой руганью, что девчонки краснеют и делают вид, что глухие. На третий день я обнаруживаю, что могу по звуку отличить, кто именно сейчас зашел в воду. На пятый – что знаю, у кого какая аллергия, кто чем мажет плечо и кому нельзя давать кофе после восьми, иначе он всю ночь будет ходить по домику и разговаривать.
На седьмой Гром Палыч говорит мне через плечо, не отрываясь от планшета:
– Крылова, если ты уволишься, я уволюсь следом.
– Это угроза?
– Это признание в любви, – сообщает он и уходит орать на Дэна.
Но узнаю я на этих сборах и кое-что другое. То, чего совершенно не планировала узнавать.
Узнаю, например, что Лев в свободные полчаса между тренировками уходит на берег один. Садится на перевернутую лодку и смотрит на воду с таким выражением лица, будто решает задачу, которая не поддается решению.
На четвертый день я прохожу мимо с сеткой мокрых мячей, и он вдруг окликает меня.
– Крылова.
– М?
– Тяжело?
Я останавливаюсь. Собиралась пройти мимо – и вместо этого почему-то опускаю сетку на песок и сажусь рядом с ним на нагретое солнцем дерево.
– Тяжело, – признаюсь я. – Но я справляюсь.
– Знаю, – коротко отвечает он.
И впервые за эти дни в его голосе слышится что-то похожее на настоящее тепло, а не привычная ледяная ровность.
– Ты справляешься лучше, чем кто-либо до тебя. Если почувствуешь, что не справляешься, скажи мне.
– Почему тебе? И зачем?
Он молчит несколько долгих секунд, глядя на воду, и я уже думаю, что ответа не будет.
– Потому что я, кажется, слежу за тем, справляешься ты или нет, внимательнее, чем следовало бы капитану, – произносит он наконец так тихо, что мне приходится податься к нему, чтобы расслышать.
Я открываю рот. Закрываю.
– Это была фраза или предупреждение? – уточняю я.
– Это была информация, – говорит Лев и поднимается с лодки. – Через двадцать минут в зал.
И уходит, оставив меня сидеть на берегу с сеткой мячей и совершенно расплавленным мозгом.
Узнаю я и то, что Марк на сборах превращается в главного заводилу базы.
Вечерами у костра он травит анекдоты так, что даже угрюмый Богдан хохочет в голос. Подначивает Тему нырять в холодное озеро на спор – Тема ныряет, вылезает синий и счастливый, и потом три дня рассказывает об этом всем подряд. Организует турнир по настольному теннису на щелбаны и проигрывает его дяде Славе, после чего ходит с красным лбом и видом человека, потерпевшего поражение от судьбы.
А еще он ловит меня за руку каждый раз, когда я пытаюсь незаметно улизнуть от общего костра к своим бумагам.
– Работа подождет до утра, – заявляет он, всовывая мне в руки кружку с чаем и садясь так близко, что наши плечи соприкасаются.
– Не подождет.
– Подождет.
– Марк, у меня…
– Крылова. – Он поворачивается ко мне, и в отсветах костра его глаза кажутся почти золотыми. – Эти десять дней больше не повторятся. Так что прости, я тебе уработаться не дам.
– Кто-то же должен следить, чтобы все не развалилось, – упрямо возражаю я.
При этом я почему-то придвигаюсь ближе к костру. И, что уж там, к нему.
– Развалится – соберем заново, – легко отмахивается он и подает мне печенье с таким видом, будто вручает медаль. – Ешь. Ты сегодня обедала?
– Обедала.
– Крылова.
– Я ела яблоко.
– Яблоко – это не обед, это десерт к обеду.
– Марк, я взрослый человек.
– Ты взрослый человек, который весит как мокрое полотенце, – сообщает он и лезет в карман за вторым печеньем.
Я ем оба. Потому что, если честно, я действительно с утра ничего не ела и от чая с сахаром у меня уже слегка кружится голова.
На восьмой день случается то, после чего я перестаю притворяться перед собой, что держу ситуацию под контролем.
Вечер у нас условно свободный: Гром Палыч уехал в город за какими-то документами, и вся команда, пользуясь моментом, устраивает заплыв в озере. Вода в конце сентября уже такая, что от одного взгляда сводит зубы, но четырнадцать здоровых лбов орут, брызгаются и ведут себя так, будто они на Мальдивах.
Я сижу на мостках с блокнотом, потому что кто-то должен считать, все ли вылезли.
– Крылова! – орет из воды Дэн. – Ты чего сидишь, залезай!
– У меня нет купальника.
– Отговорка!
– У меня нет купальника и очень много дел!
– Двойная отговорка! – радостно сообщает Дэн и уходит под воду, получив по затылку от Богдана.
Я смеюсь и возвращаюсь к блокноту. А через минуту мостки под моими ногами едва заметно качаются, и я поднимаю голову.
Слева на доски подтягивается Марк – мокрый, взъерошенный, с той самой ухмылкой, от которой обычно начинаются неприятности. Справа, чуть дальше, из воды выходит Лев, и я вижу, как он берет полотенце с перил и идет в мою сторону.
– Так, – говорю я, захлопывая блокнот. – Нет.
– Что “нет”? – невинно уточняет Марк.
– Все, что вы придумали – нет. Я вас насквозь вижу.
– Крылова, мы просто вылезли из воды, – сообщает он, усаживаясь на мостки рядом со мной. Слишком рядом. – Это, между прочим, называется «завершить заплыв».
Лев садится с другой стороны. Молча. И вот я снова оказываюсь ровно посередине, между двумя мокрыми плечами, на мостках шириной в полтора метра, посреди озера, вечером, в конце сентября.
– Ребята…
– М? – говорит Марк.
– Вы мне сейчас блокнот намочите.
– Это цена, которую приходится платить за общение с элитой университета, – важно объясняет он.
– Ты сейчас сам себя назвал элитой?
– Меня Гром Палыч так называет.
– Гром Палыч называет тебя разгильдяем.
– В хорошем смысле же… – не смущается Марк.
Я поворачиваюсь к Льву в поисках хоть какой-то поддержки, но он смотрит не на воду. Он смотрит на меня, и от этого взгляда мне сразу становится жарко, несмотря на то, что с двух сторон от меня сидят два ледяных мокрых человека.
– Тебе холодно? – говорит он.
– Мне нормально.
– У тебя губы синие.
– Это освещение.
– Тут нет освещения, – сообщает Лев и, не спрашивая, набрасывает мне на плечи свое полотенце.
Оно мокрое. Оно совершенно бесполезное, если бы он правда хотел меня согреть… Но оно пахнет им…
Потому я его не снимаю.
Оба поворачиваются ко мне одновременно. И вот тут я понимаю, что попала, потому что сидеть между ними на узких мостках, в мокром чужом полотенце, когда оба смотрят на тебя вот так, – это не то положение, из которого выходят с достоинством.
Я поднимаюсь. Быстро. Прижав блокнот к груди.
– Мне надо работать…
– Мы не мешаем ведь… – говорит Лев.
– Я пересчитаю, все ли вылезли из воды…
– Крылова, – Марк ловит меня за край полотенца. Не за руку – за полотенце, что почему-то еще хуже. – Посиди пять минут. Просто посиди. Ты десять дней бегаешь от нас обоих, словно уже что-то случилось… Хотя… Еще ничего не случилось…
Я стою.
Вода плещется о сваи. Где-то на берегу ржет Дэн. Небо над озером совсем малиновое, а от воды тянет холодом.
И у меня в груди происходит что-то очень нехорошее.
Потому что я двадцать лет живу с ощущением, что если я хоть на пять минут остановлюсь, все рухнет. Что я – единственная опора конструкции, и вынимать себя из нее нельзя ни при каких обстоятельствах.
А тут двое взрослых парней смотрят на меня и говорят мне посидеть с ними. Как будто без меня пять минут действительно ничего не развалится. Я сажусь обратно.
Мы сидим втроем на мостках минут двадцать, пока не темнеет окончательно. Марк рассказывает какую-то бесконечную историю про то, как они с Львом в четырнадцать лет угнали катамаран на школьных сборах и не смогли пришвартоваться. Лев периодически вставляет одну короткую фразу, от которой история становится вдвое смешнее.
Я смеюсь так, что у меня начинает болеть живот. И где-то посреди этого смеха ловлю себя на мысли, от которой мне становится по-настоящему не по себе. Мне хорошо.
С обоими. Именно вот так…
Ничего не чувствую, говорю я себе по дороге к домику. Просто устала. Просто впервые за год кто-то сказал мне «посиди», и организм на это среагировал.
Это физика. Это точно физика.
Десять дней пролетают быстрее, чем я успеваю осознать. Из автобуса я выхожу другим человеком. Чуть загорелой, с мозолями на ладонях и с каким-то новым ощущением внутри, что растет вопреки всякому здравому смыслу и здорово меня пугает.
8 глава
А потом жизнь возвращается в привычную колею. Я снова беру ночные смены у Марины, забираю Нику из школы, когда получается вырваться, и каждый будний день в семь утра вхожу в спортивный комплекс, где меня уже привычно встречают четырнадцать голосов и два взгляда, которые я научилась узнавать спиной.
Ночные смены – это отдельный жанр. Кафе у нас круглосуточное, и после часа ночи сюда стекается специфическая публика: таксисты, студенты после сессий и обычные полуночники. Обычно ничего страшного. Обычно.
В среду, в половине третьего ночи, за третьим столиком сидит мужик, который заказал двойной эспрессо еще сорок минут назад и с тех пор занимается исключительно тем, что рассказывает мне, какая я красивая, каждый раз, когда я прохожу мимо с подносом.
– Девушка, а во сколько вы заканчиваете?
– Я не заканчиваю, – отвечаю я шутливо, не сбавляя шага. – Я тут живу.
– Да ладно вам. Посидим, поговорим.
– Извините, мне нужно разнести… И у нас не положено сидеть с гостями…
– Посуда подождет.
Посуда, к сожалению, действительно подождет, а он – нет. К третьему заходу я уже прикидываю, стоит ли будить повара, который спит в Випке, так как заказов нет, и в этот момент над дверью звякает колокольчик.
Я поднимаю голову. И роняю тряпку.
Потому что в дверях ресторанчика в половине третьего ночи стоит Лев Северин. В темной куртке, с абсолютно непроницаемым лицом, будто он не в круглосуточную забегаловку зашел, а на совет директоров.
– Ты что здесь делаешь? – спрашиваю я, когда он подходит к стойке.
– Кофе хочу, – говорит он.
– Лев, сейчас полтретьего ночи.
– Я в курсе. Но мне не спится и я хочу кофе…
– Ты живешь далеко отсюда, кажется.
– Я бегал… И… Мимо проходил, – сообщает он с каменным лицом.
– Мимо. Проходил, – повторяю я. – В полтретьего. Ночи.
– У меня бессонница, – говорит Лев, и я готова поклясться, что это первая ложь, которую он произнес за все время нашего знакомства, и произносит он ее отвратительно.
Я собираюсь сказать что-нибудь ядовитое, но тут за спиной у меня раздается:
– Девушка! А вы точно не хотите номерок оставить?
Лев поднимает взгляд поверх моего плеча.
И я вижу, как его лицо меняется – нет, не ярость, нет. Оно становится еще спокойнее, еще ровнее, и от этого почему-то делается по-настоящему страшно.
– Не хочет, – говорит он.
– А вы кто такой?
Лев неторопливо разворачивается, опирается локтем о стойку и произносит абсолютно ровным голосом:
– Муж.
Я чуть не роняю тряпку.
– Муж? – недоверчиво переспрашивает мужик.
– Муж, – подтверждает Лев. – Второй год уже женат на этой крошке….
– Что-то вы не похожи на женатых…
– Мы не носим кольца, – невозмутимо объясняет он. – У нее аллергия на серебро, а на золото у меня. Плюс я плаваю, а в бассейне кольцо снимать надо, а если снимать, то обязательно потеряю. Мы это обсуждали. Долго. И решили так.
Мужик моргает.
– Свадьбу играли в июне, – продолжает Лев тем же тоном, каким обычно зачитывает тактическую схему команде. – Небольшую. Тридцать восемь человек. Тамада был лишний, я до сих пор об этом жалею. Моя мама подарила нам сервиз, которым мы не пользуемся, потому что он белый, а мы неаккуратные. Еще вопросы?
Я стою за стойкой, зажав рот, и умираю от едва сдерживаемого смеха.
– Да я это… я ничего, – мужик поспешно поднимается, роняя стул. – Я не знал.
– Теперь знаете, – кивает Лев.
– Извините, пожалуйста.
– Извиняйтесь перед ней, – говорит Лев и отходит в сторону, освобождая ему обзор.
Мужик действительно извиняется. Дважды. Потом оставляет на столике двести рублей чаевых, и уходит.
Колокольчик звякает. Я держусь ровно три секунды, а потом складываюсь пополам от смеха прямо за стойкой.
– Тридцать восемь человек! – выдавливаю я. – Лев! Тридцать восемь!
– Круглые цифры звучат неправдоподобно, – совершенно серьезно объясняет он, усаживаясь на барный стул. – Тридцать восемь самое то.
– А тамада?!
– Тамада – это боль, знакомая каждому. Она вызывает сочувствие.
Я хохочу так, что у меня начинают болеть ребра, а он смотрит на меня с абсолютно невозмутимым видом, только уголок губ едва заметно дергается.
– Ты страшный человек, – говорю я наконец, вытирая глаза.
– Я подготовленный человек.
– Ты соврал ему в лицо про сервиз…
– Я не соврал. У меня в семье действительно есть белый сервиз, который никто не использует. – Он пожимает плечами. – Все остальное – контекст…
Я наливаю ему кофе. Он платит, хотя я говорю, что не надо, и остается сидеть за стойкой до конца моей смены – молча, глядя в чашку, изредка задавая короткие вопросы про Нику и про то, во сколько я утром выхожу.
В шесть, когда заканчивается моя смена, он подвозит меня домой. Я почти сплю на переднем сиденье.
– Лев, – говорю я уже у подъезда, когда он глушит двигатель.
– М?
– Ты не мимо проходил…
Он молчит.
– Марк тебе сказал, да? Про кафе.
– Марк много говорит, – уклончиво отвечает он.
– Лев…
Он поворачивается ко мне, и в полумраке салона его светло-серые глаза выглядят почти темными.
– Ты работаешь ночами в круглосуточной кафешке на первом этаже дома, где на входе не работает камера, – говорит он ровно. – И возвращаешься одна в шесть утра. Мне не нравится ни один пункт из этого предложения…
– Это не твое дело.
– Знаю, – соглашается он. – Но ты не обязана отвечать за мои или Марка поступки. Все… Все, что мы делаем, все только на нашей ответственности.
Я не нахожусь с ответом.
А потом иду домой, поднимаюсь по лестнице и всю дорогу до квартиры глупо улыбаюсь в темноту подъезда, повторяя себе, что это ничего не значит.
Тридцать восемь человек на нашей свадьбе… Господи.
9 глава
Гром Палыч объявляет дату районных на итоговом собрании команды, она через три недели, и с этого дня интенсивность тренировок взлетает так резко, что даже Дэн перестает шутить в перерывах, а Богдан начинает засыпать прямо в раздевалке между подходами.
– Три недели, – повторяет тренер, обводя команду тяжелым взглядом. – Три недели до того, как мы либо привезем медали, либо будем объяснять ректору, куда делись обещанные спонсорские контракты. Так что никаких развлечений, никаких дурацких сборищ и телочек, полная концентрация.
Лев и Марк переглядываются в этот момент так, что я, стоящая чуть в стороне с блокнотом, машинально фиксирую этот взгляд боковым зрением. Что-то в нем похоже на молчаливый уговор…
Додумать я не успеваю, потому что Гром Палыч тут же зовет меня разбираться с автобусами. Эти три недели оказываются самыми выматывающими и одновременно самыми странными в моей жизни, потому что чем ближе соревнования, тем очевиднее становится: что-то между Львом и Марком изменилось.
Раньше их вечное подначивание ощущалось как нормальная динамика двух друзей, слишком похожих характерами, чтобы не соперничать по любому поводу. Теперь во взглядах, которыми они обмениваются, стоит мне пройти мимо со стопкой полотенец, появляется что-то куда более острое. Азартное. И они, при всей своей занятости, будто соревнуются, кто окажется рядом со мной первым: кто донесет баул, кто подаст руку на скользком бортике, кто первым принесет кофе.
– Ты в курсе, что ребята уже ставки делают, кто тебе сегодня кофе принесет? – фыркает Лиза, встречая меня в коридоре универа между парами. – Дэн вчера картинно уступил очередь Марку. Дэн! Который последний раз кому-то уступал очередь в детском саду.
– Не говори ерунды, – отмахиваюсь я привычно.
Щеки у меня при этом предательски теплеют, потому что кофе от Марка на прошлой неделе действительно был, и я, кажется, слишком долго думала о том, что он запомнил, без сахара мне или с одной ложкой. Особенно ярко это соперничество проявляется в среду, когда я задерживаюсь в инвентарной, пересчитывая мячи перед выездом, и слышу, как в дверях сталкиваются оба.
– Я донесу сетку, – говорит Лев тем самым ровным, не терпящим возражений тоном, забирая у меня тяжелую сумку раньше, чем я успеваю возразить.
– А я как раз собирался проводить ее до автобуса, – тут же вклинивается Марк, вставая с другой стороны от меня с видом человека, который отсюда никуда не уйдет.
И вот я снова стою между ними двумя. Это, кажется, становится моей естественной средой обитания.
– Я вообще-то способна донести сумку и дойти до остановки сама, – напоминаю я обоим, переводя взгляд с одного на другого. – Мне еще инвентарную закрывать, а не участвовать вот в этом всем вашем…
– В соревновании, – с готовностью подсказывает Марк.
В его голосе столько неприкрытого веселья, что я невольно фыркаю, хотя внутри у меня в этот момент творится что-то совершенно необъяснимое.
– За что именно вы соревнуетесь? – уточняю я, хотя часть меня отчаянно не хочет знать ответ.
Они снова обмениваются тем самым взглядом – быстрым, заговорщицким, – и впервые за все время я вижу, как Лев, обычно невозмутимый до полного отсутствия эмоций, позволяет себе едва заметную улыбку одними уголками губ.
– Узнаешь после районных, – говорит он, закидывая сетку на плечо. – Обещаю.
Марк вместо ответа мне подмигивает, и оба уходят, оставив меня одну в инвентарной с абсолютно ясным ощущением, что вокруг меня плетется что-то, во что меня демонстративно не посвящают.
Той же ночью, лежа в темноте, я честно пытаюсь убедить себя, что это не мое дело. Что у мальчишек свои внутрикомандные приколы, к которым ассистентка отношения не имеет.
Получается плохо. Получается настолько плохо, что я засыпаю с одной фразой, крутящейся по кругу: узнаешь после районных.
Дни сжимаются в плотный ком тренировок, стирки, ночных смен по выходным и вечеров с учебниками, которые я открываю все реже. Но даже в этой круговерти я успеваю заметить, как меняется атмосфера в команде. Дэн начинает нарочито громко комментировать, кто из парней сегодня «удачно» столкнулся со мной в коридоре у раздевалок.
– Крылова, держись подальше от этих двоих, если жизнь дорога, – полушутя советует он мне однажды после тренировки, вытираясь полотенцем у бортика.
– С чего вдруг?
– Они если во что-то вцепятся, друг другу глотки перегрызут. А достается потом почему-то всегда мне.
– О чем ты вообще?
– Да так, – Дэн машет рукой с наигранной беспечностью. – Наблюдение постороннего человека с богатым жизненным опытом. Проехали.
– Дэн.
– Проехали, Крылова, – повторяет он уже без всякого веселья и уходит в раздевалку.
Расспросить его подробнее я не успеваю: Гром Палыч в очередной раз зовет меня разбираться с автобусом, и разговор тонет в привычном вихре дел. Вот только фразу Дэна я почему-то так и не могу забыть.
10 глава
Последняя тренировка перед районными заканчивается поздно. Гром Палыч гоняет команду до седьмого пота, вымуштровывая последние тактические связки, и когда он наконец объявляет отбой, часы показывают почти десять вечера.
Бассейн после вечерней тренировки по особенному тихий. Хлорка щиплет глаза даже здесь, в коридоре у раздевалок, вода еще гудит эхом где-то в трубах, из плохо закрученного крана в дальней душевой мерно капает, и весь воздух пропитан тем особенным запахом – мокрый кафель, резина, перемешанные запахи мужского пота… Пара месяцев тут и мне уже все равно даже на это, ведь мне хорошо платят за мою работу.
Я тащу баул с формой на плече. Четырнадцать комплектов, потому что кто-то опять забыл сдать свой вчера. И уже сворачиваю к сушильной, когда слышу голоса за углом.
Знакомые. Слишком знакомые…
– Ставка простая, – говорит Лев, и даже не видя его, я узнаю этот голос: низкий, ровный, без единой лишней интонации. – Выигрываем районные и новая сладкая помощница – наша.
Я замираю с баулом на плече, чувствуя, как внутри что-то одновременно обрывается и подскакивает к горлу.
– Согласен, – отзывается Марк, и в его голосе слышна та самая улыбка, от которой на переменах подкашиваются колени у половины факультета журналистики. – Только чур в этот раз ты не слиняй. Знаю я тебя, потом отвертишься… и мне одному потом проблемы решать. А она и правда… сладкая… так что!
– Я никогда тебя не бросаю, – холодно роняет Лев. – В отличие от некоторых.
Я стою за углом, вцепившись пальцами в лямку баула так, что белеют костяшки, и чувствую, как во мне медленно закипает то самое чувство, которое обычно предшествует у меня очень необдуманным поступкам.
Она. Сладкая помощница… Они говорят про кого-то в третьем лице, безлико, будто про кубок, который можно выиграть и поставить на полку. И что-то внутри подсказывает раньше, чем я успеваю додумать эту мысль до конца, что «она» и «сладкая помощница» – это, вероятнее всего, я…
Я выхожу из-за угла с баулом в руках, и оба замолкают на полуслове.
– Простите, – говорю я максимально ровным голосом, хотя внутри все дрожит от возмущения, – не подскажете, о ком речь? Просто любопытно, кого именно вы собираетесь выигрывать, как холодильник в лотерею.
Повисает пауза и я вижу, как Лев с Марком переглядываются между собой с абсолютно синхронным выражением лиц, в котором нет ни капли смущения.
Ни малейшего!
– Тебя, Крылова, – говорит Марк первым, даже не пытаясь соврать или дать заднюю. – А то ты не в курсе, что вокруг тебя вьется половина команды.
– Простите? – Щеки у меня начинают гореть, но не от смущения, а от чего-то куда более взрывоопасного. – Я не приз в вашем споре, вообще-то. Я работаю здесь. За зарплату! И… И… Вообще!
– Никто и не говорит про приз, – Лев делает шаг ближе, и я невольно отступаю, упираясь спиной в холодный кафель стены. Он выше меня на голову с лишним, и когда он смотрит вот так прямо, без единой эмоции на лице, мне физически трудно дышать ровно. – Мы говорим про… командную традицию. Если выигрываем районные – ты приходишь на нашу победную вечеринку как королева вечера. Весь вечер будешь нашей… королевой.
– И что, я обязана? – я вскидываю подбородок, стараясь звучать увереннее, чем чувствую себя на самом деле, потому что от близости Льва по коже бежит совершенно предательская дрожь. А еще я вижу как он на ходу сочиняет этот бред!
– Не обязана, – легко пожимает плечами Марк, подходя с другой стороны, и теперь я стою между ними двумя, как в тисках, только тиски эти пахнут хлоркой и почему-то очень хорошим парфюмом. – Просто по-честному. Мы вкалываем весь сезон. Ты весь сезон подгоняешь наше расписание, таскаешь форму и выслушиваешь наше нытье. Разве мы не заслужили чего-то приятного?
Звучит до обидного разумно. Настолько разумно, что я, не успев толком опомниться, киваю.
– Ладно. Выиграете районные – приду на вечеринку. Как гостья. Не как какая-то королева или приз.
– Как трофей, – тихо поправляет Лев, и в его голосе мелькает что-то темное и очень довольное, отчего мурашки по спине бегут.
– Называйте как хотите, – отмахиваюсь я, разворачиваясь и уходя с баулом на плече быстрее, чем следовало бы, – лишь бы вы наконец пошли тренироваться, а не трепались в коридоре.
Я иду по коридору, чувствуя спиной их взгляды, и убеждаю себя, что согласилась просто прийти на вечеринку. Просто на вечеринку, ничего больше.
Это же просто вечеринка? Или Златка глупая и наивная девчонка, которую купили сейчас двое и даже не почувствовали сопротивления?!
Однако… Я не устраиваю скандалов и не бегу жаловаться. Я вообще человек не скандальный, я человек спокойный.
Поэтому уже на следующее утро я захожу в раздевалку за пятнадцать минут до тренировки, когда там сидят Дэн, Богдан и Тема, и говорю ровно и буднично:
– Мальчики, у нас новое правило. Кто ставит на меня, тот стирает свою форму сам. Все десять дней сборов. Вручную.
– Э, – говорит Дэн.
– Что «э»?
– Ты откуда знаешь?
– Я знаю все, – сообщаю я.
Богдан молча поднимает руки, будто сдается. Тема краснеет до ушей и клянется, что он вообще ни при чем, он только слушал. Дэн торгуется минуты две, потом сдается и обещает распустить среди своих, что тема закрыта.
Дальше начинается суровый режим.
Я перестаю задерживаться после тренировок. Полотенца больше не собираю: вешаю на стену объявление «Мокрое на пол не кидать, я не тетя Галя» и ухожу ровно в девять. Пересчет мячей переношу на утро, когда в комплексе людно. Стирку сдаю по описи, под подпись, чтобы не оставаться в сушильной одной и допоздна.
Я не сажусь в машину ни к одному из них. Не остаюсь в инвентарной. Не хожу по пустым коридорам. На все попытки поговорить у меня заготовлена одна фраза: «У меня работа горит».
Гром Палычу я, разумеется, ничего не говорю. Не потому что защищаю этих двоих, а потому что прекрасно понимаю, чем закончится такая жалоба для меня. Скандал в команде, которая приносит универу деньги, – это всегда скандал, из которого вылетает тот, кто дешевле обходится. А дешевле всех тут я.
Так что я просто перекрываю кислород.
И знаете что? Это работает.
Почти. Потому что примерно на пятый день моего блестящего плана Марк подкарауливает меня у выхода из комплекса – там, где я объективно не могу сказать «у меня работа горит», потому что работа так называемая, в виде заметок и расписаний, у меня в этот момент лежит в сумке и совершенно точно не горит… Я все равно освобождаюсь только когда выполню все, что планирую…
– Крылова…
– Я тороплюсь.
– Ты пять дней торопишься, – он делает шаг вбок, перекрывая мне дорогу, и упирается ладонью в косяк. – Причем очень организованно. Даже объявление про полотенца повесила. Ты вообще в курсе, что это самое обидное объявление в истории этого здания?
– Я в курсе, – я не сдержала смешка.
– Ты нас наказываешь?
– Я себя защищаю, – говорю я и смотрю ему прямо в глаза. – Это разные вещи, Марк. Ты можешь проиграть эту вашу ставку и пойти дальше жить. Я проиграю гораздо больше. Так что я вам не дам так просто меня выиграть. Я не собираюсь проигрывать вообще….
Он молчит. И улыбка с его лица сползает окончательно.
– Мы не собирались…
– Собирались, – обрываю я. – Я слышала все, ну правда…
Он проводит ладонью по лицу.
– Слушай…
– Отойди, пожалуйста.
Он отходит. Но когда я прохожу мимо, говорит мне в спину:
– Ты права. Прости.
Я не оборачиваюсь.
А ночью лежу и с ужасом понимаю, что самое противное во всей этой истории даже не ставка. Самое противное – что мне не хочется, чтобы все это прекратилось. Я хочу провокаций, мне нравится этот интерес красивых пловцов…
Тебя ищут глазами, когда ты входишь. Что кто-то помнит, сколько тебе сахара. Что двое взрослых красивых парней устраивают детский сад в дверях инвентарной из-за того, кто донесет сумку.
Мне двадцать. Я год не была на свидании. Я год только и работаю…
Так что я немного хочу этого сама…
Просто позволить себе этого не могу ни морально, никак...
Или...




























