444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Tommy Glub » Я (не) ваш трофей! (СИ) » Текст книги (страница 4)
Я (не) ваш трофей! (СИ)
  • Текст добавлен: 13 ноября 2026, 05:30

Текст книги "Я (не) ваш трофей! (СИ)"


Автор книги: Tommy Glub



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

11 глава

Марк

Я не идиот. Я видел, как на нее смотрит вся команда, и не только Лев. Дэн через раз оказывается рядом с бутылкой воды, которую нужно передать именно ей. Тема краснеет каждый раз, когда она обращается к нему напрямую, и путает после этого элементарные подходы у бортика. Даже дядя Слава, у которого дома жена и двое детей, вдруг начал отпускать при ней отеческие шуточки с теплотой, которой я у него прежде не замечал ни к одному человеку в команде и вообще.

Что уж говорить обо мне. Я с самого начала не притворялся, что мне не все равно на нее, и, кажется, единственный из всех даже не пытался это скрывать.

Но одно дело – команда, которая вздыхает по новой ассистентке издалека. И совсем другое – Лев, который никогда в жизни ничего не хотел настолько сильно.

Я заметил это еще на озере. Заметил, как он подгадывает свободные полчаса между тренировками так, чтобы пересечься с ней у берега. Как он вдруг стал задавать вопросы, вообще не свойственные его характеру…

Лев, который три года смотрел на людей вокруг как на функции. Соперник, партнер по атаке, зритель на трибуне. И вдруг начал смотреть на конкретного человека как на человека. Как на девушку. Меня это должно было насторожить куда раньше, чем я позволил себе признать.

Потому что Лев, если чего-то хочет по-настоящему, не останавливается на полпути. Никогда не останавливался. Три года без поражений в личном зачете – это не везение. Этот парень просчитывает партию на десять ходов вперед и идет до конца, чего бы это ни стоило.

И когда я предложил ему эту ставку – полушутя, если честно, скорее чтобы прощупать, насколько далеко у него зашло, – я меньше всего ожидал, что он согласится на это. С той холодной, не терпящей возражений уверенностью, с какой обычно выходит на финальный бросок при равном счете.

Вот тут-то мне и стало по-настоящему тревожно.

Потому что одно дело – соревноваться с приятелем за то, кто первым рассмешит девушку или поднесет ей кофе. Невинная игра, в которой оба знают правила и оба готовы в любой момент отступить с улыбкой. И совсем другое – понять, что твой лучший друг всерьез решил, что после районных Злата Крылова будет принадлежать ему.

По-настоящему, целиком, так, как Лев умеет и привык получать желаемое. Без права на отступление.

А потом она нас услышала. И вот тут началось самое интересное, потому что я, честно говоря, ждал слез, или скандала, или хотя бы хлопнувшей двери. Или что она нас сдаст. Вместо этого она от нас закрылась.

За неделю. Спокойно, методично, без единого повышенного тона. Ввела правило по стирке, от которого Дэн ходит до сих пор с лицом человека, потерпевшего личное поражение. Повесила объявление про полотенца. Перестала оставаться одна в помещениях, куда мы могли зайти. Начала уходить ровно в девять – не в девять ноль пять, а в девять, я проверял…

Лев говорит, что это защитная реакция.

Может быть.

Я вижу еще и другое. Она за неделю сделала то, чего мы с ним не сделали за два года. Она посмотрела на ситуацию, оценила свои риски и разобрала ее на пункты.

И решила все за всех сама.

Я двадцать один год живу так, будто главное в жизни – вовремя пошутить. А она в двадцать уже тянет на себе младшую сестру, две работы и учебу и при этом еще умудряется составлять план по нейтрализации двух великовозрастных идиотов.

Я лежу сейчас на верхней койке в домике на закрытой базе, слушаю, как за стеной завывает ветер, и понимаю одну вещь совершенно отчетливо. Дело даже не в ставке…

Дело в том, что я не хочу выиграть. Я хочу, чтобы она однажды перестала от меня закрываться. Это, если разобраться, гораздо более сложная задача, и в ней, к сожалению, нет ни правил, но и, к счастью, ни проигравших.

12 глава

– Так, внимание, – Гром Палыч собирает команду в спортзале утром пятницы, за два дня до районных, с торжественным выражением лица. – Меняем план. Едем на базу за городом на два дня. Последний закрытый сбор перед стартом. Никакой прессы, никаких лишних глаз. Отработаем финальную тактику, а рано утром в воскресенье выезжаем прямо оттуда на районные.

По залу прокатывается гул одобрения, а Гром Палыч находит меня взглядом с той хитринкой, которая всегда предвещает мне дополнительную головную боль.

– Крылова, само собой, тоже едет. Собирай сумку, автобус в шесть.

Я киваю, чувствуя, как внутри поднимается знакомая паника: снова договариваться с соседкой насчет Ники, снова отпрашиваться у Марины с ночной.

И еще одно чувство, куда более тревожное. Потому что два дня на закрытой базе – это два дня, в которые мой прекрасный план «не оставаться с ними в замкнутом пространстве» превращается в тыкву…

Автобус подбрасывает на каждой яме разбитой загородной дороги, я держу блокнот двумя руками, будто он способен меня от чего-то защитить. От тряски вряд ли. От двух пар глаз, которые я чувствую на себе, даже не поднимая головы, – тем более…

База встречает нас темнотой, запахом мокрой хвои и одиноким фонарем над крыльцом главного корпуса. Гром Палыч выгружает команду с энергией человека, высаживающего десант, раздает ключи, читает лекцию про режим, отбой и «никакой самодеятельности», после чего исчезает в своем домике, прихватив термос.

Самодеятельность начинается через сорок минут.

– Крылова, – Дэн подлетает ко мне в дверях столовой с горящими глазами. – У нас традиция. Последний вечер перед решающими сборами – костер и «Крокодил». Без вариантов, ты обязана.

– Мне нужно еще закончить дела, – вру я.

На самом деле, с тех пор, как я поняла свой комфортный темп, мне стало легче работать.

– Подождет, – раздается сзади, и по коже сразу пробегает знакомая дрожь.

Лев стоит в дверях, скрестив руки на груди, в темной толстовке.

– Ты вообще умеешь просить или нормально говорить, а не приказывать? – вырывается у меня раньше, чем я успеваю сдержаться.

По его губам скользит что-то отдаленно похожее на улыбку.

– Крылова, пожалуйста, – произносит он с интонацией человека, читающего вслух инструкцию к пылесосу.

– Ужасно…

– Я стараюсь.

– Иди, Крылова, – это уже Марк, появляющийся из-за плеча Льва с двумя кружками, одну из которых он сует мне прямо в ладони, не спрашивая согласия. – Какао. С корицей. Опасное искушение, я знаю.

Я сдаюсь. Не столько под напором, сколько потому, что смертельно устала сопротивляться собственному желанию хоть один вечер побыть человеком.

Костер разводят на поляне за домиками, и вечер быстро перестает быть томным.

Дэн изображает разъяренного дельфина настолько убедительно, что Богдан хохочет и роняет кружку. Тема путается в жестах и вместо «акулы» умудряется показать что-то похожее на утюг, за что немедленно получает прозвище на весь сезон. Дядя Слава травит байки про свою первую большую воду, приукрашивая с каждым разом все сильнее.

Я смеюсь так, что у меня начинает болеть живот. Искренне, без остатка, впервые за очень долгое время.

Лев весь вечер держится чуть в стороне – сидит на бревне, смотрит на огонь, изредка роняет короткую реплику, от которой у остальных случаются приступы хохота, потому что ирония у него максимально сухая. Но каждый раз, когда я поднимаю взгляд, оказывается, что смотрит он не на огонь…

Марк, наоборот, весь вечер крутится рядом. То подкладывает полено, то поправляет плед у меня на плечах, то щелкает меня по носу веточкой, когда я слишком долго смотрю вдаль вместо костра.

– Ты обещала один вечер без мыслей о работах своих, – напоминает он тихо, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую тепло его дыхания на щеке.

– Я ничего не обещала.

– Ты взяла какао. Это юридически значимое действие.

– Марк…

– Не жульничай, Крылова.

– Я не жульничаю, – бормочу я. – Я просто привыкла думать обо всем сразу и держать контроль.

– А что, если сегодня контроль возьмет кто-то другой? – тихо спрашивает он.

И в его голосе, обычно легком, как воздух, вдруг слышится что-то куда более тяжелое, взрослое, от чего у меня в груди становится тесно.

Я не успеваю ответить. Из темноты появляется Гром Палыч в спортивном костюме и с тем самым выражением лица, которое не предвещает ничего хорошего, хлопает в ладоши и объявляет отбой с суровостью человека, повидавшего слишком много сорванных сборов.

Команда расходится по домикам, а я задерживаюсь у почти прогоревшего костра – собираю разбросанные кружки, тушу угли веткой, привычно навожу порядок там, где меня об этом никто не просил. Марк уходит одним из последних, но у самой тропинки оборачивается.

– Не засиживайся, Крылова. Завтра тяжелый день. И… – он делает паузу, будто взвешивает, стоит ли договаривать. – Я рад, что ты сегодня вечер провела с нами…

Он уходит, а я стою еще пару минут, глядя на тлеющие угли и пытаясь унять то странное тепло, что разлилось внутри от одной этой фразы. Домики распределены по двое-трое, но мне, как единственной девушке, достается отдельный – крохотный, с одной комнатой и печкой, которую я, конечно же, не умею растапливать. Минут десять я безуспешно вожусь со спичками, проклиная и дрова, и собственную беспомощность в вопросах, далеких от бумажной работы, когда дверь скрипит без стука.

На пороге, чуть пригнувшись под низкой притолокой, стоит Лев.

– Дым видно через полдвора, – говорит он вместо приветствия, окидывая взглядом мои жалкие попытки. – Ты либо спалишь домик, либо всех передушишь. Дай сюда.

– Я справляюсь… вот почти зажгла уже…

– Ты дымишь, в домике уже не продохнуть… ты хоть представляешь как это опасно?.

– Я почти научилась… Иди спать.

– Крылова…

Я послушно отступаю, скрещиваю руки на груди и наблюдаю, как он опускается на корточки у печки. Уверенные, скупые движения, ни единого лишнего жеста – и через пару секунд пламя весело трещит в топке, разгоняя по комнате тепло и запах смолы.

– Спасибо, – говорю я тихо.

Он поднимается на ноги и оказывается вдруг очень близко, потому что комната крохотная и отступать особо некуда. С его-то габаритами…

– Ты всегда так? – говорит он, и в его голосе странная смесь раздражения и чего-то куда более мягкого. – Тушишь чужие костры, стираешь чужую форму, разводишь чужой огонь, если он вдруг не разгорается. А кто разведет огонь для тебя, Крылова?

Вопрос застает меня врасплох настолько, что я на секунду забываю, как дышать.

Никто и никогда не спрашивал меня об этом так прямо.

– Я справляюсь сама, – говорю я, но голос предательски садится до шепота.

Расстояние между нами сейчас можно измерить в сантиметрах. Печка отбрасывает на его скулы теплый, дрожащий свет, и обычно ледяное лицо Льва вдруг кажется совсем живым – мягким, голодным, настоящим. Хочется коснуться. Просто провести пальцами по этой теплой линии, почувствовать, как под кожей бьется кровь.

– Знаю, – тихо отвечает он и поднимает руку. Осторожно, будто боится, что я исчезну от одного лишнего движения. Убирает прядь волос с моего лица, и кончики его пальцев касаются щеки дольше, чем нужно. – Именно поэтому мне до дрожи хочется хотя бы раз сделать что-то за тебя. Просто так. Без списка причин.

Вот сейчас, говорю я себе. Вот сейчас надо сказать «спокойной ночи», открыть дверь и лечь спать. У меня даже план был. Хороший такой план, на неделю расписанный…

Его пальцы задерживаются на моей щеке. Я, вместо того чтобы отстраниться, как делала уже дважды, вдруг сама подаюсь навстречу. На чуть-чуть. Не больше.

Этого хватает.

Он целует меня медленно, почти осторожно – так не вяжется с его вечной резкостью, с его льдом в глазах. Губы теплые, чуть сухие, и он целует так, будто боится, что я вот-вот передумаю и убегу. Но я не убегаю. Я цепляюсь пальцами за ткань его толстовки и тяну на себя, и его сдержанность ломается разом, целиком. Три месяца ледяного контроля обрушиваются в одну секунду.

Он низко и глухо стонет мне в рот и целует уже по-другому. Глубже. Жаднее. Язык скользит, исследуя, требуя ответа, и я отвечаю. Отвечаю всем телом. Прижимаюсь ближе, чувствую, как твердеет он сквозь одежду, как горячо дышит мне в губы.

– Злата… – выдыхает он. И в том, как звучит мое имя в его голосе – впервые без единой льдинки, только хрип и жажда, – столько всего, что у меня подгибаются колени.

– Дверь, – шепчу я едва слышно. – Закрой дверь.

Он смотрит еще секунду, проверяя. Увидев ответ в моих глазах, поворачивает щеколду одним движением, не отпуская меня другой рукой ни на мгновение. Печка за нашими спинами трещит, разгоняя по маленькой комнате тепло, которое впервые за долгое время не имеет никакого отношения к хлорке, расписаниям и чужим проблемам.

Он прижимает меня спиной к двери. Целует уже не осторожно – жадно, глубоко, будто хочет выпить весь воздух из моих легких. Руки скользят под мою кофту, горячие ладони ложатся на талию, поднимаются выше, касаются кожи под бюстгальтером. Я вздрагиваю, когда его большие пальцы проводят по нижней линии груди, и он сразу замечает. Останавливается, дышит тяжело, смотрит в глаза.

– Можно? – тихо спрашивает.

Я киваю. Не могу выговорить ни слова.

Он стягивает с меня кофту медленно, почти благоговейно. Бросает на стул. Раздевает дальше… бюстгальтер, джинсы, белье, и каждый раз останавливается, чтобы поцеловать открывшуюся кожу. Губы на ключице. На внутренней стороне запястья. На животе, чуть ниже пупка. Я дрожу. Не от холода.

Когда я остаюсь совсем голой, он просто смотрит. Долго. Молча. Глаза темные, почти черные в полумраке.

– Боже… – выдыхает он. – Ты…

Не заканчивает. Просто подходит ближе и целует снова. Уже не сдерживаясь. Руки гладят, сжимают, исследуют. Одна ладонь скользит вниз, между бедер, и я всхлипываю, когда пальцы находят влагу. Он стонет мне в шею, будто это его самого пронзает.

– Ты такая…

Он снимает свою толстовку одним движением. Потом штаны. Я вижу его – твердого, тяжелого, и внутри все сжимается от предвкушения. Он поднимает меня, я обхватываю его ногами, и он несет меня к узкой кровати. Кладет на спину, нависает сверху, целует грудь, берет сосок в рот, посасывает, слегка прикусывает – и я уже не могу молчать. Стону, выгибаюсь, цепляюсь за его плечи…

Он спускается ниже. Целует живот, внутреннюю сторону бедер, и потом касается языком. Медленно и горячо. Он облизывает, втягивает, кружит, и я теряю счет. Руки сами впиваются в его волосы, бедра дрожат, и когда оргазм накрывает, я кусаю губы, чтобы не кричать слишком громко.

Он поднимается, целует меня в губы и входит медленно, сантиметр за сантиметром. Я чувствую, как растягивает, как заполняет до предела. Когда он оказывается во мне полностью, мы оба замираем. Дышим. Смотрим друг на друга.

– Злата… – снова шепчет он. Голос сорванный. – Боже, как ты…

Он начинает двигаться. Сначала медленно, глубоко, почти нежно. Каждый толчок – до конца. Я чувствую его всем телом. Потом темп нарастает. Он берет сильнее, жестче, но все равно будто контролирует каждое движение, будто боится сделать больно. Я поднимаю бедра навстречу, впиваюсь ногтями в его спину, и он наконец отпускает себя. Утыкается мне в шею и низко стонет. Кровать скрипит. Печка трещит. Я уже не сдерживаю голос – стону его имя, прошу еще, сильнее…

Второй оргазм накрывает внезапно, жестко, и я сжимаюсь вокруг него так сильно, что он рычит и кончает следом дрожа всем телом и едва выйдя из меня…

Мои руки гладят спину, бедра… он целует мои ключицы и шею..

Той ночью я узнаю, что Лев Северин умеет быть невероятно, оглушительно нежным, и одновременно жадным, горячим, почти звериным. Узнаю, что его руки, такие уверенные и резкие в воде, здесь, в темноте маленькой комнаты, становятся почти благоговейными. Узнаю, что когда он шепчет мое имя между поцелуями и толчками, у меня внутри что-то окончательно переворачивается…

Мы занимаемся любовью еще дважды до рассвета. Медленнее. Глубже. Словами и без них. Он целует каждую родинку, каждый мой шрам, каждую линию. Я засыпаю под утро, уткнувшись лицом в его плечо и слушая, как ровно бьется его сердце. Последняя мысль, с которой я проваливаюсь в сон, до смешного проста.

У меня был такой хороший план.

Наверное, хорошо, что он с треском провалился…

13 глава

Лев

Я не умею проигрывать. Это не прикольная фраза и не спортивная бравада – это диагноз, который мне поставили еще в двенадцать, когда я впервые разбил в кровь костяшки о бортик после того, как уступил заплыв мальчишке на голову выше себя. Отец сказал тогда:

«Проигрывать можно один раз. Дальше работай так, чтобы это не повторилось».

Я работал. Три года без поражений в личном зачете – не потому что повезло, а потому что я давно перестал позволять себе роскошь в виде расслабления.

Сегодня ночью я впервые за очень долгое время не контролировал вообще ничего. Она спит у меня на плече, и я лежу без движения, боясь дышать слишком часто, и смотрю в низкий потолок домика, слушая, как за окном шумит ветер, а внутри у меня медленно рассыпается на части все, что я выстраивал последние два месяца.

В тот вечер, когда моя бывшая стояла в дверях моей квартиры с чемоданом и сказала, что нашла кого-то, «кто хотя бы иногда способен на нормальные человеческие эмоции», и закрыла дверь так тихо, что это было страшнее любого крика… Я…

Я тогда полгода собирал себя по кускам, притворяясь перед командой, что ничего не изменилось. В какой-то момент это собирание превратилось не в заживление, а в броню. Я решил, что раз чувства делают человека уязвимым, я просто перестану их себе позволять. Буду брать то, что хочу, ровно столько, сколько хочу, и уходить первым, прежде чем кто-то успеет уйти от меня.

Марк знал об этом лучше всех. Он видел, как я менялся, и вместо того чтобы остановить – а он мог, если бы захотел, – решил, что раз я все равно иду по этой дорожке, то пусть хотя бы не иду по ней в одиночку.

Так у нас появилась игра. Простая, циничная, работавшая безотказно: выбираем цель, добиваемся вместе, соревнуясь, кто окажется убедительнее, – а потом, добившись, остываем одновременно, и теряем к ней интерес. Раз, другой, третий… Я даже не помню имен. Не потому что их было много, а потому что я специально запрещал себе их запоминать.

Так не больно.

Алина Реброва была последней перед долгим перерывом. Одна из новых помощниц тогда так же попала под раздачу…

Все и тогда прошло по плану. Все, кроме одного: она восприняла это всерьез. Плакала у меня под дверью раздевалки так, что даже Гром Палыч потом месяц мрачнел при виде меня.

Я тогда сказал себе, что это ее проблема. Что она не должна была влюбляться в человека, который честно предупреждал о правилах игры, которых она даже не знала.

Удобная ложь. Я в нее почти поверил…

А потом появилась Крылова с баулом формы на плече и абсолютно неприступным лицом, и я, увидев ее впервые через стекло смотровой, ощутил тот же самый холодный азарт. Новая цель. Новое соревнование. Еще одна победа, которую можно занести в список и забыть.

Я предложил Марку ставку в тот же вечер. По привычке. На автопилоте.

Только вот расхотеть или остыть не вышло даже сейчас, когда я вроде как выиграл. С каждым «время?», брошенным ей у бортика, с каждым разом, когда она чеканила ответ без запинки, глядя на меня без страха, план рассыпался кусок за куском. Я слишком поздно заметил, что уже не притворяюсь равнодушным, а действительно жду семи утра только ради того, чтобы увидеть, как она входит в бассейн…

А потом она нас услышала. И вместо того чтобы устроить сцену, за неделю выстроила вокруг себя оборону, которую я, при всем своем опыте просчитывать соперника, не смог пробить вот так срагу.

Я должен был остановить ставку в тот же вечер. Сказать Марку забыть.

Не сказал. Отчасти из гордости: признать перед лучшим другом, что я второй раз в жизни теряю контроль, оказалось страшнее, чем я готов был признать даже себе. Отчасти потому, что где-то на дне этой брони еще живет тот самый двенадцатилетний мальчишка, который так и не научился отступать на середине пути…

Сегодня ночью, когда она сама подалась мне навстречу, весь мой хваленый контроль обрушился окончательно. Я целовал ее и думал не о ставке, не о победе и не о трофее. Я думал только о том, что готов разнести к чертям весь наш с Марком договор ради одной этой ночи…

Но правда в том, что рано или поздно она узнает про Алину. Про игру, которая началась не в этом сезоне, а гораздо раньше. И когда она узнает, никакие мои нынешние чувства не отменят того, с чего все началось.

И что самое удручающее… С ней будет то же самое. Я не могу дать будущего. Мак тоже. И потому это игра буквально в одни ворота…

Я смотрю на нее в полумраке. На то, как ровно поднимается и опадает ее грудь, на то, как хмурится ее лоб даже сейчас, будто и во сне она продолжает решать чью-то чужую проблему…

Мне страшно…

Не проиграть матч. Страх потерять единственное, ради чего я вообще еще способен разучиться себя контролировать…

За тонкой стеной скрипит крыльцо соседнего дома. Марк, судя по всему, тоже не спит, и мне на секунду становится физически тошно от мысли, что он лежит, сидит или стоит там и думает ровно о том же…

Я скажу ей правду. Обязательно скажу – как только пойму, как сделать это, не разрушив единственное, что у меня когда-либо было ценнее победы.

Просто не сегодня…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю