Текст книги "На дне омута (СИ)"

Автор книги: Таша Траймер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Дьюар приоткрыл дверь в полусонный коридор. Почти все из обитателей замка, постоянных и заезжих, уже разошлись по комнатам, и здесь наконец-то воцарилась благословенная тишина, а также хоть мало-мальски правдивое ощущение того, что слух самих стен ненадолго притупился, сморенный той же дремотой. Дверь в комнату Акилы находилась прямо напротив, стоило лишь миновать несколько других одинаковых дверей вдоль коридора. Она была такой же серой, как все остальные, с отполированной бесконечными прикосновениями круглой ручкой и точно так же не внушала ощущения гостеприимства. Дьюар ненадолго задумался, так уж ли важно ему поговорить с Акилой именно сейчас или лучшее время настанет все же после рассвета, но вспомнил, что утром наставники Ордена придут за Астой, а значит, начнутся долгие прощания, суета и выяснение подробностей, среди которых ни для каких разговоров уже не будет места. И все-таки постучал.

Акила не спал, сидел на кровати со слегка потрепанной книгой, которую дочитал уже до половины. Впрочем, стоило признать, книга не была слишком толстой, а некоторые ее страницы, как заметил Дьюар еще с порога, полностью занимали рисунки. Увидев товарища, травник оживился, на пару мгновений его губы словно сами собой растянулись в привычной мягкой улыбке, но вскоре снова озабоченно сжались. Походило, что он не успел додумать какую-то мысль и сейчас напряженно старался успеть за ней, но она ускользала вместе с последним отсветом заката.

– Мне дал ее один новый знакомый, – Акила приподнял книгу, позволяя рассмотреть обложку с подкрашенной надписью. – Скажи: то, что здесь написано – правдиво?

Дьюар чувствовал стойкое отвращение к книгам с тех пор, как дни и ночи проводил в перелистывании пыльных страниц, попытках разобрать кривые почерки почивших мэтров и бесконечном перечерчивании рунных карт. Наставник считал это полезным – книги занимали ученика, заставляя сидеть на одном месте и удерживая от лишних вопросов, ответы на которые можно было отыскать под их заплесневелыми обложками. Но вот про это конкретное произведение, однажды попавшееся им во время посещения близлежащего городка, он отозвался яснее и красочнее всего – бросил его в огонь после пролистывания первых глав.

– У сочинившего этот трактат болтуна никогда не было некромантского дара, да и дара к магии вообще, – проворчал Дьюар, хотя бы в этой малости соглашаясь с наставником безоговорочно. – Он пишет с чужих слов и то, что ему удалось запомнить, многое путая на ходу.

– Но все же… – Акила покачал головой. Какие-то невысказанные вопросы мучили его слишком сильно, чтобы сдаваться перед первой баррикадой. – Вот тут, про «Печать Загранья». Он говорит, что после соприкосновения с миром мертвых некромант и сам будет как мертвый, пока не «вкусит жизни чистой и всеобъемлющей». Что это значит?

– Вот из-за подобных книжонок некоторые и думают, что мы едим младенцев на завтрак, – с коротким смешком выдал Дьюар. Потому что в этих стенах и со старым товарищем это могло сойти за шутку – плохую, заметно натянутую, но шутку. С незнакомцами приходилось быть осторожнее – могли и впрямь поверить. – Нет никаких печатей, и нет ритуалов, их снимающих… Представь, что смерть как паутина, она прилипает к тебе, если ты ее касаешься. Налипает все больше и больше, пока не скроет своим коконом, поэтому иногда необходим огонь жизни, чтобы ее сжечь. А когда жизнь вспыхивает ярче всего? Последний вздох перед погружением в Загранье и приход в мир из тьмы небытия, рождение и совокупление… Это даже проще, чем жарить младенцев, не находишь?

Акила было закашлялся, невольно скосив глаза на мирно спящую у стеночки Асту, затем слегка покраснел.

– Так ты с тем парнем… Эм… Дело в этом, да?

Ночные разговоры – странные вещи, потому что умеют в момент оборачиваться совсем не тем, с чего начинались. Не успел и глазом моргнуть, как от безобидного обсуждения дерьмовой книги речь вдруг перетекла к каким-то неуклюжим объяснениям допущенных промахов, и вот уже всем участникам становится страшно неловко. Днем таких превращений обычно не случается, но ночь обнажает многое из того, что должно быть скрыто навсегда.

– С чего вдруг тебе вздумалось разобраться в некромантии, друг мой? – скрежетнул зубами Дьюар, чувствуя, как предательски горят кончики ушей, и ненавидя собственное бессилие над ними. – И заодно в моих связях?

Воцарившееся молчание было резким, как удар молота, и поистине громким, как медвежий рев. Не приходилось напрягать слух, чтобы разобрать шебуршание мыши в стене и нестройный храп в соседней, а может, и соседней с ней комнате, зато собственные мысли умолкли, съежились в голове, оставив звенеть только последнюю произнесенную фразу.

– Видит Мать, я не то хотел сказать, – Акила не отвел глаза, не отвернулся, но на его лице отразилось такое обезоруживающее раскаянье, что парировать было нечем. – Мне поведали кое-что о Лардхельмском чернокнижнике… И если бы я знал раньше, что ты был его учеником, то не просил бы тебя плыть на этот остров, где каждый подозревает…

Ночные разговоры обычно становятся либо очень приятными, утопающими в неге и сладкой откровенности, либо безжалостно вскрывают старые коросты, раздирая их до живого мяса. Этот относился точно не к первым.

– Тебе поведали не все. Тогда магистры предложили мне встать на их сторону, и да, это было очень ценное предложение, которым нельзя пренебречь. Некоторые думают, что я поступил неправильно, но не сомневаюсь, что в ином случае мы бы так и не встретились.

Показалось, что слова падают гулко, как металлические горошины, но облегчения после их выталкивания не наступало. Наоборот, скинутый с ними вес памяти рождал сосущую пустоту, в которой тут же начинали плодиться воспоминания, связанные с орденским замком: как его привели сюда – в место, что когда-то в детстве могло стать ему домом, однако так и не стало – в кандалах, словно преступника, и Дьюар ждал не обвинений даже, а сразу приговора; как вместо этого в зале совета прозвучало простое и твердое «отныне ты станешь служить Ордену». Много воды утекло, так много, что он почти перестал думать о печати, которую поставили магистры, тем более, что с тех пор они больше не требовали его к себе. Можно было даже поверить, что в самом деле отпустили на все четыре стороны… Дьюар не страдал доверчивостью, но все равно больше не вглядывался в каждого встречного, подозревая его в принадлежности к Ордену, не боялся засыпать из-за мысли, что кто-нибудь, тайно поддерживавший Лардхельмского колдуна, но не решившийся высказать свое мнение, обвинит его в выдуманном предательстве. Осталась лишь привычка прятать уши, потому что некромантов по свету все еще бродило много, а вот эльфов-некромантов – несравнимо меньше, но и та постепенно превращалась в размытый призрак прошлого.

Дьюар все еще не верил, что ему хватило смелости не только свыкнуться и сжиться с пугавшими воспоминаниями, но и буквально повилять у них перед носом голым задом – своим появлением здесь, ни много ни мало, в сердце замка, из которого когда-то не чаял унести ноги. Внутри его трясло от бури волнения, ужаса и азарта, которые впервые за долгое время прорвали тщательно выстроенную плотину.

Акила как будто чувствовал то же самое. У него был особый талант к пониманию – не жалкому сочувствию, от которого становится лишь тошнее, а искреннему, человеческому пониманию, что располагало к нему людей больше любой другой из добродетелей. Вот и сейчас он не стал сыпать словами, раздражающими в своем звучании, просто подошел и осторожно, будто приручая дикого зверя, положил руку на плечо. Этого оказалось достаточно, чтобы заставить бурю утихнуть, потому что иногда все, что нужно человеку – знать, что он не один.

***

Когда ты ребенок, мир сужается вокруг тебя в маленькую точку, за пределами которой таится огромная неизвестность. Она и пугает, и манит одновременно, но ее почти невозможно пересечь, если при этом твою ладонь не держит крепкая рука, направляет и ведет. Для Асты мир теперь заключался в двух странноватых взрослых, которые как раз и стремились в эту неизвестность с упорством и нетерпением, от чего она едва поспевала за ними. Один был добр и ласков, почти как отец, второй – молчалив и груб, но не так страшен, как, наверное, казалось ему самому. Страшно Асте делалось только когда эти двое начинали спорить.

Она прижималась к стенке и внимательно слушала тон, которым переговаривались взрослые. Они думали, что девочка спит, поэтому говорили тихо, почти шепотом, но слишком нервно, чтобы не привлекать внимания. В дороге все споры, которые случались между ними, неизменно бывали о ней, и теперь Асту страшило, что именно в этот раз маленький мирок рухнет, оставив ее навсегда среди мрачных стен неуютного, даже почти враждебного замка. Одну.

Взрослые говорили о непонятных, своих взрослых делах, которые вызывали только смутную тревогу, и Аста, стискивая в кулачке гладкий зеленый камешек, изо всех сил старалась вслушиваться. Этот подарок, что добрый дядя дал ей еще при первой встрече, будто наполнял храбростью и отгонял черные тени, злобно зыркающие из углов, от чего становилось почти уютно, и страх уходил. К тому моменту, как разговор оборвался, исчерпав весь свой запал, Аста и впрямь мирно посапывала во сне.

***

Когда ее разбудили, серую комнатку освещали яркие лучи. И пусть перина не была мягкой, а грубая ткань подушки натерла щеку, покидать теплое гнездышко из шерстяных одеял отчаянно не хотелось. Она зажмурилась, спрятала лицо от света и зарылась еще глубже, чтобы продолжить смотреть чудесный сон, в котором они ехали через цветущие летние луга, а не хмурое преддверье осени. Но не тут-то было.

– Поднимайся, соня, сегодня тебя ждет особенный день, – раздалось над ухом прежде, чем с нее стащили одеяло.

Аста замотала головой, но ее безжалостно вытянули из кровати и сразу запустили гребень в спутанные со сна волосы. Прежде этот взрослый всегда позволял ей немного понежиться и покапризничать, но что-то изменилось сегодня утром – его движения стали жестче, торопливее и скованнее. Чуткие пальцы заплетали косы все так же аккуратно, но это не сопровождалось, как бывало раньше, негромким рассказом о диковинных животных южных краев, древних героях с их благородными подвигами или байками из собственных недалеких, но насыщенных событиями странствий. И потому в тишине, заполнившей маленькую комнату, Аста отчетливо услышала ровные, быстрые шаги. Дверь позади нее распахнулась, и девочка завертелась на месте, пытаясь рассмотреть вошедшего, потому что шаги эти не походили на привычную походку хмурого эльфа.

– Вы готовы? – требовательно спросил незнакомый громкий голос.

Тогда Акила выпустил ее косу с неровно повязанной на конце лентой, и Аста смогла посмотреть на высокого, почти достающего головой до дверного косяка, бородатого мужчину в синей мантии.

– Почти. Сейчас придет Дьюар…

– Ему нельзя присутствовать при ритуале, – отрезал бородач. А когда Акила взял Асту за руку, то качнул своей большой головой и сказал: – Вам тоже. Когда наставник будет определять, насколько силен дар ребенка, посторонние маги не должны находиться рядом, иначе это помешает точной оценке. Вам сообщат, сможет ли Орден взять ее на обучение, через два часа.

Из его речи Аста поняла немного: только то, что ее собираются увести куда-то, где она останется совсем одна, как в ночных кошмарах, и ее глаза защипало от обиды. Но Акила крепче сжал руку.

– Я хотя бы провожу ее. Можно?

Лицо бородача в мантии как будто окаменело – и этим сразу не понравилось Асте. Он не повел даже бровью в ответ – молча передернул плечами и развернулся, печатая шаг так же четко и быстро, как пришел. Аста ни за что не захотела бы за ним следовать, но за руку ее держал тот, кому она доверяла, и потому даже узкие коридоры замка колдунов не казались такими страшными.

***

В сам зал, освещенный так ярко, что глаза начинали болеть и слезиться, Акилу не впустили. Он ласково потрепал Асту по макушке и остался на пороге – его взгляд чувствовался спиной до тех пор, пока высокие двустворчатые двери не захлопнулись, и тогда ей захотелось сжаться в клубочек и спрятаться. До сих пор Аста боялась темноты, потому что именно в темноте прятались страшные чудовища из баек, которыми пугают непослушных детей. Темнота оживляла воображение, и темнота же скрывала знакомые лица, создавая иллюзию, будто рядом никого нет. Но здесь, наоборот, не было ни одного темного угла, ни одного укромного местечка. Аста стояла посреди зала вся как на ладони, и прямо на нее сверху лился свет из огромных окон в потолке. Свет отражался от зеркал, покрывавших все стены, от белых блестящих плит пола. Больше вокруг ничего не было.

За одним из зеркал приоткрылась узкая потайная дверь, впуская в зал человека в белой мантии. Аста не знала, что такие одежды носят все наставники Ордена, обучающие молодых магов искусству владения даром, поэтому в первое мгновение он показался ей призраком, сотканным из лучей того же ослепляющего света, и она была готова бежать, но этот «призрак» схватил ее за руку и заговорил вполне человеческим голосом, чуть хрипловатым и спокойным:

– Куда это ты спешишь, будущая адептка? – у человека в белом были совсем седые волосы и частые морщины вокруг глаз. Теперь, когда он стоял так близко, Аста смогла его рассмотреть, и он уже не внушал страха своим видом. – Мы немного пообщаемся прежде, чем ты вернешься к тем важным делам, что ждут тебя за дверью, хорошо? Я покажу тебе несколько картинок.

Его голос звучал, как у фокусника на ярмарке, этим человек в белом наверняка пытался расположить ее к себе, но его глаза вовсе не были такими же добрыми, как глаза Акилы, хотя имели почти тот же серо-зеленый цвет. Старик улыбался только уголками рта, но все остальное его лицо оставалось строгим, а – дети остро, как никто, чувствуют фальшь улыбок. Асте не хотелось верить ему, не хотелось слушать, она думала лишь о том, что за дверью ее и правда ждут.

В сказках о волшебниках и колдунах, которые рассказывал Акила, магия всегда представлялась чем-то ярким и удивительным. Как та ягода, что он сам мог вырастить за пару минут, заставляя крохотное семечко пробуждаться и тянуться вверх, как второе солнце, загорающееся под потолком глубокой пещеры, в которой знаменитые герои отдыхают после сражения с драконом, как сотни оживших статуй, марширующих по дорогам к королевскому дворцу… Но у старика, наверное, были другие представления о ней, потому что он не сотворил даже маленького чуда, только сипло и неразборчиво бормотал что-то, водя руками над головой Асты.

– Смотри, – велел он, поворачивая ее к одному из зеркал.

Смотреть не хотелось, потому что пронзительный свет, разбивающийся на множество лучей, резал глаза, но Аста вдруг обнаружила, что ее голову крепко держат, не давая отвернуться. Она засопела, обиженно кусая губу, попыталась вывернуться – напрасно, словно пичужка из крепких силков охотника. И посмотрела прямо перед собой, в отражение.

Взгляду открылся хоровод зеркал, бесконечно тянущийся вправо и влево, бесконечно повторяющий ее собственное лицо и возвышающегося позади белого старика. Это было совсем не то, что отражение в речной воде или начищенном подносе – чистое, незамутненное, оно в точности повторяло каждую гримасу, каждое малейшее движение, даже каждый встопорщенный волосок на ее голове. Аста вгляделась, впервые изучая себя настолько явно. А потом вдруг увидела другое, взрослое лицо.

Женщина страшно вытаращила глаза и побледнела, губы у нее дрожали.

– Сиди здесь и не высовывайся! – шептала она, заталкивая Асту под опрокинутую телегу. Дыра в борту была тесная и узкая, женщине приходилось расшатывать одну доску, в кровь раздирая ладони, пока девочка, наконец, смогла протиснуться. – Только ни звука, малышка, поняла? Спрячься и молчи, как когда вы играли с папой во дворе. Ни звука!

Она повторила это еще раз, и ее лицо исчезло, оставив Асту одну в полутьме хлипкого укрытия.

Эта сцена всплыла из глубины зеркала, заставив девочку отшатнуться. Губы задрожали сильно-сильно, глаза налились слезами, но ей все еще приходилось смотреть в стекло. Теперь она видела, как прежде симпатичное отражение кривится, как по его щекам ползут мокрые дорожки. Аста словно вновь оказалась там, на твердой и холодной земле, где затем ее окружила сплошная темнота. Она не помнила, как разбилась повозка, не помнила, что случилось после, словно до появления Акилы – тогда еще лишь незнакомца со смешной кожаной тесьмой на голове – пролетела целая вечность. И вечность та была полна страха, непонятных звуков, ржания лошадей, холода от мокрого подола платья, больно царапавших осколков, попадавших то под руки, то под живот…

Она затопала ногами, но старик не отпускал, а картинка в зеркале не менялась. Стебельки травы мельтешили прямо перед глазами, что-то хрустело, булькало и стучало снаружи, а девочка упрямо зажимала рот грязными ладонями, потому что в ее голове еще стоял последний строгий наказ: «Молчи, не звука!». Она послушно молчала и когда вокруг сгустилась темнота. Совсем не такая мягкая и прозрачная, какая бывает по ночам, а плотная, как будто голову накрыли черным покрывалом, холодная и враждебная. Аста не видела даже собственных рук – до тех пор, пока рядом не возникло едва различимого свечения. Если прикрыть глаза и сильно-сильно потереть веки, то в темноте начинают появляться цветные пятна – вот именно такое пятно, чуть зеленоватое и постоянно перетекающее из одной формы в другую, проплыло перед Астой, а за ним еще одно, и еще…

Старик резко убрал руки с ее головы, и она чуть не упала. В носу противно щипало и хлюпало, через него стало трудно дышать, а ниже, в горле, поселилась густая тошнота, которая уже бы вырвалась наружу, успей девочка съесть хоть что-нибудь на завтрак. Аста попеременно то шмыгала носом, то пыталась проглотить мерзкий комок, то терла влажные от слез глаза, лелея страх от внезапно проснувшихся воспоминаний и теперь уже искренне радуясь яркости солнца. Стоило прикрыть глаза, как та самая тьма с зеленоватыми щупальцами вставала перед ними, и потому Аста старалась держать их широко открытыми, как только могла.

Старик громко позвал кого-то. Она даже не поняла этого, но потайная дверь вновь раскрылась, пропуская теперь синие мантии – такие же, как были на бородаче. Их отражения заплясали в стенах, и Аста вздрогнула – ей показалось, в зал вошла огромная толпа, но стоило тем приблизиться, как они превратились всего лишь в двух совершенно не запоминающихся людей.

– В чем дело, наставник Гарен? У вас возникли проблемы?

– У нас у всех проблемы, друг мой! Эта девчонка – совсем не то, что мы думали!

Они говорили прямо над ее головой, но каждое брошенное слово несло какой-то смысл лишь само по себе – целиком он ускользал от Асты, к тому же, громко хлюпающий нос мешал разбирать сипящий голос наставника.

– В ней вовсе нет никакого магического дара, она вляпалась в… Некогда такие вещи называли «аквар-мор-нон». Это скверна, но живая скверна.

– Наставник Гарен, что вы такое говорите?

– Это часть… души, если можно так назвать. Часть того, что остается после гибели некоторых существ нематериальной природы. Высших духов, например. Ее нельзя обнаружить так же просто, как настоящего подселенца, но она, несомненно, обладает некоторыми его свойствами и может влиять на своего носителя, иногда очень сильно влиять!

– Ничего не понимаю, наставник. Что делать с этим «аквар-как-там-его»? Нам готовить ритуал для изгнания?

– Ух, недоучки. Нельзя! Ее нельзя изгнать, она намертво срастается с душой человека! Можно только избавиться от самого носителя, пока то, что сперва приняли за дар, не выйдет из-под контроля. Вы поняли? Хватайте ее и заприте где-нибудь, пока я обсуждаю с магистрами этот случай.

У нее не было укрытия в пустой зеркальной комнате, и когда толпа отражений двинулась к ней, Аста просто плюхнулась на пол. Ее без труда вздернули обратно, аккуратно, но крепко взяли за руки и повели к выходу, к высоким створкам единственных видимых дверей. От этого в ней тут же всколыхнулась надежда – она ненадолго увидела Акилу. И пусть он был не самым сильным, но он всегда защищал ее, рядом с ним делалось спокойно, безопасно, уютно… Он не успел подойти, потому что ему навстречу тут же бросился один из синих мантий, на ходу что-то объясняя и взмахивая руками, преградил дорогу, пока второй быстро уводил Асту прочь. Ей не хватало силы сопротивляться: даже если она пыталась упираться, подошвы ее новеньких сапожков просто скользили по гладкому полу, уводя в темную неизвестность за гранью знакомого мира. Губы сами собой раскрылись в отчаянном крике, в призыве помощи… совершенно беззвучном призыве.

========== Глава 5 ==========

Акила ворвался словно очумелый: без стука, без оклика даже, растрепанный и побледневший, – можно было подумать, что по коридору за ним гналась стая безумных призраков. В его глазах плескался такой ужас, какого не бывало ни во время встречи с лесной тварью, убившей родителей Асты, ни прежде, сколько Дьюар его знал.

– Они собираются… Ох. Мы должны что-то сделать! Найти… Пресветлая Мать, как же так можно?..

Он начал говорить – торопливо, задыхаясь, глотая звуки, и сам же умолк, сообразив, что в его словах нет никакой связи. Бессильно опустил руки и сник с какой-то детской растерянностью.

Дьюар только и смог, что изобразить немой вопрос, потому что прочих эмоций в нем не осталось. Мысленно он уже всходил на палубу корабля, отплывающего с острова не позже, чем сегодня вечером, однако надеждам, как всегда, не суждено было сбыться.

– Они не приняли Асту?

На очевидное предположение Акила яростно затряс головой, но это по крайней мере заставило его собраться с мыслями.

– Они хотят ее убить! Дьюар, мы не можем этого допустить. Просто не можем.

Почему-то самые страшные новости всегда звучат самыми простыми словами. Услышав их, Дьюар уставился на Акилу, как будто разом перестал понимать его речь.

– С чего бы? Хочешь сказать, Орден начал приносить в жертву детей?

– Нет-нет. Они сказали что-то про скверну… Про «аквар-мор-нон». Ты знаешь, что это?

Слово знакомо зудело на языке, точно и не в первый раз слышалось, но Дьюар не мог припомнить о нем совершенно ничего. Возможно, это был именно тот единственный момент, когда стоило пожалеть о непрочтенных старых книгах, однако времени на жалость не осталось. Акила нетерпеливо дернул его за рукав.

– Они собирались устроить какой-то совет… Может, нам повезет отыскать Асту за это время. Ты ведь со мной?

И Дьюар просто не мог сказать «нет». Даже понимая, насколько безрассудна и самоубийственна эта затея, он не мог остаться, потому что тогда Акила пошел бы без него – несмотря на то, что справиться в одиночку у него было бы еще меньше шансов.

– Я знаю, куда нам нужно. Идем, пока время действительно есть.

***

На лестничных площадках солнце, проглядывающее сквозь узкие зарешеченные окна, высвечивало яркие квадраты, как будто размечая границы этажей. Четвертый. Третий. Второй… На этот раз они шли вниз, следуя за соседями по этажу, что как раз начали просыпаться и один за другим приступали к незавершенным накануне делам. Две чародейки в дорогих платьях, шедшие прямо перед ними и негромко щебетавшие всю дорогу, свернули на втором – как раз там через несколько коротких переходов обустроились местные торговцы. Сгорбленный старик юркнул в почти незаметную узкую дверь, торчащую буквально посреди лестницы – издалека она больше походила на пятно облезлой штукатурки. С торопливыми извинениями мимо протиснулся долговязый юноша в неряшливо накинутом дорожном плаще и побежал дальше, за спиной у него болталась объемистая сумка. В следующий момент навстречу попался беловолосый эльф, зажавший под мышкой сразу три футляра для свитков – этот точно шел со стороны прославленной орденской библиотеки, где хранились без малого все существующие книги о магии и алхимии. На очередной площадке под окном склонились друг к другу два старика, каждый из которых рьяно доказывал свою правоту в каком-то невероятно важном для них вопросе – пришлось постараться, чтобы обойти их, не получив в лоб жестикулирующей рукой.

Истертые, отполированные сотнями и тысячами шагов, ступени скользили под ногами, и числа им попросту не было. Когда Акиле уже показалось, что этот спуск вовсе не закончится, Дьюар остановился. Лестница продолжалась дальше – в подвал, освещенная уже не утренним солнцем, а редкими факелами в настенных кольцах, и хотя по всей логике пленницу должны были держать где-то там, в мрачной полутьме подземелья, Дьюар повел товарища вдоль первого этажа.

Перед ними предстал светлый коридор, оказавшийся гораздо шире таких же с верхних этажей. Именно он соединял две части здания, одна из которых была отведена для временно пребывающих на острове гостей, а вторая – для учеников Ордена, постигающих аспекты магии. Пестрые одежды первых смешивались здесь с одинаково-серыми мантиями вторых, создавая оживленную толпу даже в столь ранний час. Дьюар, весь в черном, скользил между ними как тень от одной из многочисленных колонн, поддерживающих свод первого этажа, и Акиле приходилось спешить, чтобы не потерять его. Они нырнули в один поворот, затем в другой, разминувшись с целой сворой галдящих ребят. Прямо навстречу из открытых дверей пахнуло свежим хлебом, так аппетитно и сильно, что рот сам собою наполнился слюной. Сладкий аромат печеных яблок потянулся шлейфом, уже не оставляя никаких сомнений насчет того, что впереди их ждет кухня, вот только…

– Дьюар, сейчас совсем не время для перекуса! Пока Аста в опасности…

Тот ненадолго замедлил шаг.

– Да, но человек, которого мы ищем, никогда не упускает возможности перекусить. А его помощь нам просто необходима.

***

Их встретила абсолютно круглая лысина, опушенная седоватыми волосами лишь по бокам. Человек был настолько увлечен своей трапезой, что не обратил внимания, даже когда к нему подошли совсем вплотную и встали рядом, – казалось, даже зажевал быстрее, причмокивая и шумно прихлебывая из большой кружки.

– Мастер Ривад? Нам нужен ваш совет.

Мастер заработал ложкой еще усерднее, так, словно от этого зависела целостность его последних волос.

– Мастер Ривад!

Когда Дьюар наклонился почти к самому его уху, того, наконец, проняло.

– А? Что? Ребята, вы что-то хотели?

Их все-таки удостоили взглядом. Лицо мастера имело такую же круглую форму, как и его лысина, маленькие глаза утопали в складках румяных щек, на лбу уместилось небольшое родимое пятно, похожее на кляксу от чернил.

– Дьюар? Ужели? Давненько ты не заглядывал, да-а-а, давненько… Может, пирога? Кваску?

Голос его прозвучал тонко, почти по-женски, а щеки чуть сдвинулись, давая место радушной улыбке. Пожалуй, первой радушной за все время пребывания здесь.

– Только поговорить, – кивнув Акиле, Дьюар опустился на свободный стул. – Мы просим вас о наставлении, как одного из старейшин орденского Совета.

– Ну что ты, парень, – Ривад отмахнулся надкусанным пирогом так, что из него выпал кусочек яблока. – Я давно отошел от дел, доживаю свои деньки простым смотрителем библиотеки.

По кухне пролетел грохот чугуна – опускаемой печной задвижки – и Акила живо представил, как с таким же звуком ставится точка в разговоре. Или точка в их побеге? Он не был уверен, придумал ли Дьюар в самом деле какой-то план или действовал наобум, как это часто с ним случалось, но до сих пор во взгляде эльфа сохранялась уверенность, теперь вдруг пошатнувшаяся. Вместе с ней потеряла опору и надежда Акилы – единственная соломинка, которая удерживала его от полного отчаянья, от самобичевания за то, что не сумел сберечь доверенного ему судьбой ребенка.

– И вы так просто отошли от дел? Значит, у вас не осталось и Ключа… – сквозь рой испуганных мыслей донесся голос Дьюара. Ключ… Ну конечно, если у Ордена есть темница, то она просто обязана запираться на самые прочные замки. Акила сник еще больше.

– Дай-ка подумать. Определенно, я ведь все-таки смотритель, у меня должны быть ключи от библиотеки и… Но ты ведь говоришь не о них? – Ривад пожевал губами, словно хотел откусить пирога, но забыл. Как же долго он думал! Это ожидание было еще томительнее того, когда Акила стоял под дверью зеркального зала. Он едва удержался от того, чтобы встряхнуть забывшегося мастера, пока тот бесцельно пялился в пустоту. – Ах, КЛЮЧ! – наконец воскликнул Ривад. – Помню-помню. Да, у меня есть один. Я ведь был членом совета, ты знаешь?

Если бы Акилу не занимало беспокойство за Асту и мысленные поиски хоть какого-то выхода из сложившейся ситуации, он бы глубоко удивился тому терпению, что впервые на его глазах проявлял вечно раздраженный Дьюар.

– Мастер Ривад, конечно знаю. Ведь он есть у каждого члена совета – тот самый кристальный ключ, который открывает все двери замка. Верно?

– О, конечно! Правда, я давно им не пользовался, но он точно был где-то здесь, – мастер с сожалением отложил пирог, чтобы вытряхнуть содержимое своих необъятных карманов.

На стол легло несколько помятых платочков, круглая ракушка, маленький серый конверт, кисет для табака, моточек тонких ниток… Дьюар поймал откатившуюся монету и щелчком отправил ее в растущую кучку вещей. Деревянный кругляш с рунами, клочки разорванной записки и, наконец, искомый камень – как награда за долгое и томительное ожидание. Его острые грани переливались алым, а в самой глубине как будто трепетал живой белый огонек. От кристалла веяло магией: спокойной, еще сонной, но холодной, как весь остров.

– Вот! Старый пердун Гарен хотел его забрать, но я припрятал. Хватит с него и того, что он занял мое кресло в Совете, хотя бы маленькую безделушку я должен был себе оставить! Пусть в библиотеке и нет дверей, которые запирались бы столь тщательно, этот ключ служит мне напоминанием о том, что некогда я был важным человеком.

– Мастер, не согласитесь ли вы одолжить ключ мне? – тут же поинтересовался Дьюар. Акила мог поклясться, что еще не слышал его голос таким вкрадчивым. – Мастер Гарен об этом точно не узнает. И ему не понравится то, что мы будем делать…

Наступила недолгая, но тягостная из-за нервозного ожидания пауза. Ривад немного подумал – в этом ему помогало тщательное пережевывание пирога – и щедро протянул кристалл, почти утонувший в его пухлой ладони.

– Так и быть. Мне он все равно без особой надобности… А вот вы двое чего задумали? Твой друг стоит с таким лицом, будто лягушку проглотил!

– Я не… – Акила впервые вмешался в эту беседу, но так и не придумал, что сказать. – Мы привезли девочку, но она… эм…