Текст книги "Убогая"

Автор книги: Олег Чернышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

И еще. Мы всегда думаем о том, что будет в будущем, то есть всегда о том, что еще не настало. Сегодня думаем о завтра, а завтра, какими станем через год, а вот настанет этот год, и мы думаем о следующем, и так постоянно. Здесь, по-моему, тоже половина правды, как и о заботе о себе. Я на своем опыте знаю, что жить настоящим намного приятнее: когда хорошее настроение, конечно. Тут даже больше, чем приятнее. Не знаю, как у других, но я становлюсь живее; я ощущаю себя такая, какая есть и мне это нравится.

Вот, получается, к чему я пришла: жить не только для себя, но и для других, а иногда больше для других, чем для себя; и жить не только будущим, но и настоящим, и настоящим иногда больше чем будущим.

Вот у меня есть подруга. Она – хороший человек, только она очень несчастна, как и я, когда у меня плохое настроение; только у нее это настроение, кажется, постоянно. Я стараюсь понять причину ее несчастья, но у меня пока не получается, а ведь мне так хочется сделать ее хоть немного счастливее. Иначе с ней невозможно! Каждая минута общения с Анькой становится испытанием. Но не в этом только дело: она же сама страдает, а из-за чего? Вот я и дала себе слово, что приложу все силы, а помогу ей. Все же она моя подруга и я не могу все это вот так вот просто оставить. Я пока не знаю, как сделаю ее счастливее, но я уверена, что смогу. Просто, когда около несчастный человек, то и сам будто бы становишься несчастнее. Вот я и подобралась к моей основной мысли: если сделать одного человека счастливее, то весь мир на чуточку становится лучше. Наивно – согласна. Но я уверенна на все сто, что это правда!

Вышло то уже больше четырех страниц, а ведь волновалась, что и одной не будет. Я даже легенду свою напишу! Меня все это так воодушевило, что я чувствую в себе огромное желание все мои выводы предварить в свою жизнь – сделать много хорошего и полезного. Сделать счастливее всех-всех, кто меня окружает!

Спасибо, Татьяна Петровна! Таких заданий давайте нам по-чаще.

Но а теперь легенда…

Не дочитав, Аня с размахом швырнула тетрадь о стену, и та, расправив и шелестя в воздухе страницами, упала на кровать к ногам. Перевернувшись со спины на живот, она уткнулась лицом в подушку и застонала, словно раненый, от боли рассвирепевший зверь. Горло сжалось, словно в судороге, а к глазам подступили слезы, которые Аня из всех сил старались сдержать.

Что-то непонятное, неуклюжее зашевелилось внутри, упераясь в стенки и причиняя боль – расшатывая привычные грани. Хотелось отдасться слезам, излить хотя-бы в подушку какую-то странную, горячую, а не холодную – как это всегда и было – боль. Но казалось Ане, что в этих слезах, в факте самой боли есть что-то постыдное, нечто такое, что и в одиночестве нельзя обнаружать. Ревом и стонами она сдерживала слезы и заглушала боль; с силой сжала покрасневшие от напряжения веки глаз.

Аня тихо всхлипнула – через минуту громче. Сердечко ее билось все больнее, сжатое в пламенных тисках. К горлу подступала горечь, а во рту разлился соленый привкус смываемый с души коррозии. Аня громко всхлипнула и не в силах больше сдерживать себя, отпустила горячие свои слезы, и они, впитываясь, потекли в сухую подушку, делясь с ней секретами, о которых не должен знать никто во всем мире. Это слова одиночества и мечты, холода и любви, страха и надежды; слова маленького, но горячего сердечка Ани.

***

Отца своего Аня никогда не видела. Она им и не интересовалась; не желала знать, кто он такой, кем был или кто есть, если жив. К нему – этому незнакомому, чужому человеку, она чувствовала абсолютное безразличие. К сожалению, Аня убедила себя, что ребенок она нежеланный, а зачата была даже не случайно, а вопреки.

Мать клялась и умоляла Аню с содрогающимся голосом поверить, что она неправильно все поняла – надумала себе ужасные вещи. Да – говорила она, – отец и вправду бросил их почти сразу после рождения Ани; уехал куда-то далеко на восток страны: точно неизвестно. Но Аня была зачата – говорила мать – в любви и согласии. Так и повторяла: «в любви и согласии». Утверждала, что если бы знала наперед, что так оно выйдет и муж ее все равно бросит, то ни за что бы не отступала назад, потому что – поясняла мама – родилась она – «чудесная моя Анечка». Но Аня ничего не хотела слышать и не смотря на все мольбы матери, категорически не желала поверить в какие-то непонятные согласие и любовь, «как и бог – вымышленных для тупых уродов». В итоге, она себя окончательно убедила, что мир, в котором родилась Аня, вовсе не ее мир – здесь нет и никогда не было приготовлено ей места. Появилась она даже не по ошибке, а как бы в насмешку. О, это особенно было ей больно ощущать! Этим она и злила саму себя, намеренно раздражая и укоряла за один только факт, что живет, что она существует. Ничто не сравнится с болью от сознания этой злой насмешки Судьбы, разве что мысль о своей ненужности или оставленности. Но если в последнем случае можно ощущать только страдание, в насмешке же есть нечто страдальчески-злобное.

Более того, зачем-то убедив себя, что рождена была вне брачного закона, вопреки здоровым, тесным отношениями между мужчиной и женщиной, она словно ставила и саму себя, всю свою природу, до мельчайшей клеточки, вне закона как такового. Подобно тому, как Аня считает, что земля сама по себе чиста и невинна, и только человек виноват, что извратил, осквернил ее – так же и она, Аня – есть людская грязь, само воплощение скверны, которая по существу не имеет право на жизнь: на хорошую, счастливую, чистую, вне скверны жизнь. На это она не имеет никакого права, да и вообще – к большому сожалению, считала она – совсем не способна. Хотя Аня и родилась в насмешку и вопреки в «прогнившей банке», а добрую жизнь вести не в состоянии – не по природе, но на скверную то, извращенную – говорила она себе – еще как способна. И не только те, кому надо будет пожалеть, сокрушатся о ее появлении на свет, но и сама Судьба, так зло взирающая на Аню, постоянно ухмыляющаяся, не менее всех их пожалеет о своем решении породить нелепицу под именем Воскресенская Аня.

***

Так и заснула она на своей влажной подушке, сначала задремав и тем успокоившись, пока совсем не провалилась в сон без сновидений – самый лучший и целительный. Спала она неподвижно, среди разбросанных по кровати разноцветных мятых фантиков от съеденных конфет, до самых пор, пока не разбудил ее стук входной двери. Сегодня Дарья Николаевна пришла немного раньше обыкновенного – ближе к шести часам.

Сонная, с залипающими глазами, Аня слушала, как мать по привычке, подобно старухе, ежеминутно вздыхает: поставит на пол пакет – вздохнет, повесит куртку – еще громче, протяжнее; и так будет вздыхать еще с час и более – готовя ужин, протирая полы, пока не усядется напротив телевизора или не ляжет спать. Вопреки своему непокорному раздражительному характеру, который будто вовсе лишен всякого чувства смирения, в этом случае Аня отступила, признав бессильным весь свой арсенал, состоящий из язвительных укоров, игнорирования, того или иного способа бойкота, неповиновения и множества других манипуляций, ею используемых.

Дарья Николаевна долго переодевалась, медленно двигаясь и тяжело от усталости дыша. Пройдя в комнату, она, не зажигая свет, легла на диван и наконец закрыла глаза. Этой минуты она ждала долго, с самого обеда, хотя казалось, что день прошел за два. Ноги уже еле держали ее стройное, но плотное тело. По Дарье Николаевне сразу было видно, что женщина долгие годы зарабатывает на хлеб физическим трудом, при чем на износ. Выглядела она старше своих сорока лет: лицо покрылось морщинами, и если бы не худые в кистях руки, можно было бы сказать, что скорее они принадлежат мужчине, нежели женщине. Она давно перестала ухаживать за собой: ни кремов, ни косметики, за исключением дешевого тюбика для кожи рук. Муж ее бросил, когда Ане было с пол годика и с тех пор она все меньше следила за собой, переключив внимание на крохотную дочку и низкооплачиваемую работу, которую только и могла получить женщина с неполным средним образованием.

Этим днем, около обеда, у Дарьи Николаевны сильно, до тошноты закружилась голова. Пришлось среди рабочего дня закрыться в подсобке, где хранится инвентарь уборщицы и с пол часа посидеть в темноте, дожидаясь, пока не пройдет головокружение. Она боялась, что ее могут увидеть без дела, совершенно не надеясь на чье-либо понимание. Немного спустя головокружение ослабло, но полностью не оставило, а дополнилось общей слабостью тела, в особености ног. Несмотря на страх перед начальством, ей все же приходилось время от времени где-нибудь садиться или облокачиваться о стену, чтобы хоть маленько отдохнуть. К несчастью, сегодня же надо было идти на вторую работу, где точно также пришлось взять в руки швабру с наполненным ведром.

– Анюта, ты здесь? – устало спросила прикованная к дивану мама. Она знала, что дочь дома: в прихожей стоят эти грубые, совсем не для девочек ботинки, а на вешалке висит ее куртка. Дарья Николаевна ни как не могла привыкнуть к этой сооруженной Аней «ширме» – посреди комнаты рваной простыни, отягчающей и без того невзрачный вид квартиры. – Приготовь нам ужин, пожалуйста. Я сегодня не в состоянии. Приболела немного.

– Я не голодна, – резким, нервным тоном раздался голос Ани. Она была раздражена так нещадно оборваным сном, хлопком входной двери. Очень спать хотелось, но и вставать надо – уже вечер.

– Небось только конфеты и ела, – сказала Дарья Николаевна не открывая глаза и со сложенными на груди руками. – Я там еще прикупила, но твоих любимых не было. – Аня ничего не ответила. Воздух снова замер.

– Анечка, пакет я оставила в коридоре, – через минуту сказала мать. – Приготовь нам, пожалуйста. Я сама сегодня не обедала. Грипп что-ли…

Демонстрируя свое недовольство, Аня шумно, через ноздри выдохнула, и бросая по очереди ноги на пол, сползла с кровати. Резким движением руки она отдернула простыню, и голодная, раздраженная, шаркая тапочками пошла в коридор, словно принужденная выполнять чужую работу.

– Пакет у двери, – повторила мама. – Не дай Бог заболела, тогда вообще без денег останемся. У нас там осталось что-нибудь от гриппа, не знаешь, доча?

Шуршание пакета, который понесла на кухню Аня, оборвалось стуком об пол. Она выскочила обратно в комнату. Дыхание ее стало чаще и глубже, в глазах блеснула злоба. Аня взглядом впилась в маму, продолжавшую неподвижно лежать с закрытыми глазами и сложив руки на груди.

– Не останемся, мамочка. Если что, я уже завтра на панель могу пойти, – язвительно сказала дочка.

– Что же ты такое говоришь! – вздрогнула мама, поднимаясь с дивана. – Анюта, что ты говоришь! – Дарью Николаевну затрясло, а по коже пробежал мороз; никогда еще дочь так не разговаривала.

– А что? – будто удивилась. – Ничего сложного! Только раздвигай ножки, мамочка!

– Прекрати! – ударила она ослабевшей рукой по дивану

– Или ты думаешь, что и на панели меня никто не возьмет? – не прекращала Аня.

– Замолчи! – повторяла мама, не сколько гневаясь, сколько лично оскорбляясь словами дочери. Дарья Николаевна хотела встать с дивана, но ноги подкосились и она сползла с него, не сильно ударившись об пол. Аня презрительно окинула мать взглядом и пошла обратно в коридор. Подбирая пакет и неся его на кухню, она все сильнее травила чувства матери.

– И денег у нас больше будет. Раза в три, наверное, чем ты приносишь. А если еще и ты со мной пойдешь… Как думаешь? Мне кажется и на тебя любители найдутся.

Мать, сжала челюсти, чтобы только не закричать. Ей вдруг просто захотелось закричать, как кричать от бессилия. Зажмурив глаза и ухватив голову обеими руками, она повалилась боком на пол. Дарья Николаевна и представить не могла, как ядовиты могут быть слова дочери; как метко она всегда целится, если хочет задеть мать. Но не это самое страшное. Матери тяжелого было понять: бросается ли дочь словами только ради того, чтобы побольнее ее уколоть, или же говорит серьезно. Вспоминая взгляд Ани, ее лицо, казалось, что говорит она решительно и хоть завтра… Нет! Даже и подумать об этом страшно.

Из кухни доносились удары посуды: с грохотом упала на плиту кастрюля, столовые приборы непрерывно звенели. Аня не била посуду, но швыряла на стол, в раковину, с шумом ставила на плиту налитый водой чайник, резко отодвигала ящики и открывала дверцы шкафчиков, чтобы потом с силой их закрыть.

Спустя время, Дария Николаевна, осторожно, чтобы не повалиться и не упасть, села за стол, на котором стояла тарелка с едой. Аня находилась у плиты.

– Садись доча, не стой, – тихим, нежным голосом сказала мама. Но Аня взяла свою тарелку с вилкой и размашистыми шагами ушла к себе, на кровать, за «ширму».

– Все будет хорошо, доча, – сказала мама уходящей Ане. – Все будет хорошо, – успокаивала она себя.

3

Как обычно, Аня, не замечая ничью другую боль, а жалея только себя и за себя одну переживая, думая только о себе и своих выдуманых проблемах, собиралась с шумом и грохотом. К этому времени Дарья Николаевна уже вернулась к дивану и рухнула на него как без чувств. Дочь и не помыслила ходить из комнаты в коридор и обратно хоть немного тише. Оденет куртку, зашнурует свои тяжелые ботинки, а потом с грохотом в них побежит обратно за забытой сумкой с изображением птицы на уголке передней стенки. Выдвинет ящик тумбочки и начнет шумно копаться в своих вещах. Ищет, перебирает; не находит нужное – громко ругается. Она никак не могла найти свой серебристого цвета складной автоматический ножик с фронтальным выбросом лезвия. Оказался он в другом месте, где не должен был лежать, что навеяло на Аню мнительные подозрения. Щелкнув кнопкой, она с довольством оглядела его – острый, сантиметров в пятнадцать длиной с двойной заточкой клинок. Как и ботинками, она была очень довольна этим удачным приобретением – самым лучшим за всю жизнь.

Уходя, Аня хлопнула дверью. Стены квартиры затряслись и застонали, но Дарья Николаевна ничего не расслышала сквозь глубокий сон.

***

Ночь находила на город все еще рано, а улицы его опустошались еще скорее. Для кого светили всю ночь, с самого вечера эти безобразные металлические столбы, она ни как не могла понять. По Ане, так с ними как-то более жутковато, особенно когда идешь одна по длинной улице, а вокруг никого – только она, словно призрак, выходит из тени на свет, чтобы снова скрыться в сумраке. Порой, возникает ощущение, что кто-то следит за ней, пока она одна, спешит, быстро семенит ножками по тротуару. Становится не по себе – просыпается неуверенность, а брови наползают на глаза. Аня вообще боится темноты, но страшнее всего, когда приходится переходить из тени на свет и обратно. Тогда она совсем теряется, особенно с этой навязчивой мыслью, что кто-то может за ней наблюдать. Как и сейчас, в таких случаях, Аня старалась держаться подальше от фонарей. Это не помогает, но во всяком случае немного утешает.

Дорогой она вспомнила, что забыла поставить телефон на зарядку, и пока Аня доставала его из кармана, успела обрушить на свою рыжую голову множество бранных слов – удивительно быстро, как скороговоркой и не повторяясь. Хватило бы и половину из того, как она себя обругали, потому как не так все и плохо – еще половина зарядки. Не хорошо, конечно, и этого мало, но вполне сойдет, если экономить заряд.

Аня спешила на этажку и уже свернула с улицы Ветхая в переулок – по нему метров двести, потом направо, а там уже и покажется мертвый череп великана. Проходя переулком, Аня услышала какое-то странное цоканье – слишком необычное для этого места. Она припомнила этот звук, но слышала его не здесь, а кажется, на Речной. Цоканье раздавалось все отчетливее и как бы нарастало, удваивалось и утраивалось с каждым шагом. Аня быстро огляделась влево, вправо, а потом обернулась назад. В ее сторону бежала стая собак – обитателей Речной, столь ей знакомых. Но сюда они никогда не заходили, Аня то знает – лучше нее никому не ведом этот город.

Испугавшись, Аня прижалась спиной к стене дома, будто от этого она станет для собак менее заметнее. Возникло ощущение, что ее сейчас застали на чем-то непристойном, на какой-то невинной, но омерзительной шалости. Странно то, что там, на Речной, она могла спокойно наблюдать вблизи, как эти собаки бегает, что-то ищут, лаем переговариваются между собой; одну она как-то даже гладила, а теперь… Теперь Аня испугалась, словно это уже не те псы, и они далеко не ее друзья, как она себе фантазировала.

Пробегая мимо, все, кроме одного, как не заметили ее присутствия, будто Аня действительно стала для них невидима. Тот же, единственный, оскалил на нее зубы: не останавливаясь, на бегу, посмотрел на Аню и зарычал, глядя в ее сторону. Когда стая скрылась из виду, Воскресенская, стыдясь своей трусости, ругая себя за нее, злая и хмурая лицом, продолжила идти к этажке, по прежнему держась стороной округлых островков света фонарей.

Через минуту, свернувши и уже подходя к черепу гиганта, Аня замерла. Где-то на короткое время затерявшиеся, на дорогу вновь выбежали собаки – подбежали прямиком к забору этажки: крутились, бегали, некоторые обнюхивали ржавую сетку. Одна из них громко зарычала, звучно гавкнула – второй, третий раз; и залилась стая собачьим шумом и гамом, неистово лая на забор, на постройку поодаль от него. Метались, гавкали, рычали псы, словно презирая и боясь черных глаз черепа, нависшего над немощным городком.

Увлеченные чем-то незримым, только им ведомым, собаки не заметили проскользнувшую влево вдоль забора Аню. Только минует она лазное место забора, в кровь тут же вливается порция холодного страха, от которого слабеют ноги, а сердце заводится как от адреналина. А вдали собаки все лают, и видит отсюда Аня, как они продолжают бегать не стоя на месте. Ей это не нравилось, и псы уже надоели – поднимают шум, почем зря.

– Уроды, – как всегда сказала она, злобно косясь на зверей под светом фонарей.

Не хотелось сразу заходить внутрь. Она пошла кругом, обходя череп и по началу всматриваясь в редкие черные глазницы гиганта. Но быстро поняла, что скорее Аню кто-то увидит, нежели она, если, конечно, есть кто в этой непроглядной тьме. Должны быть – иначе Воскресенская не пришла бы сюда в такое время. Столько мусора в этой мертвой бетонной коробке: окурки, бутылки, шприцы и детские игрушки, которые иногда замечала Аня.

А собаки все рычат, гавкают, надрывают свои глотки, но когда Воскресенская, обходя, проходила со стороны дороги, где суетились псы, они умолкли; все разом посмотрели на нее, как бы спрашивая: «Что ты здесь делаешь? Зачем ты, глупая, туда пошла?» Одна собака подбежала впритык к забору и жалобно заскулила, словно умоляя Аню убежать оттуда, скрыться. После, встав на задние лапы уперлась передними в сетку и продолжила гавкать, но уже по другому, без страха и ненависти: обращаясь к Ане как к другу.

– Еще твоей жалости не хватало, – сказала Аня и подняла первый попавшийся камешек под ногами, занесла его над головой, но не бросила; скинула его обратно на землю и пошла внутрь этажки.

Очень не хочется, но придется идти внутрь. Может кого и найдет Аня; не зря же приходила. Сжав рукоятку ножика в кармане куртки, она включила тусклую подсветку телефона и перешагнула через порог, из темени вступив во тьму.

– Ты не виноват, – осторожного ступая, стараясь не нарушить застоявшуюся тишину, говорила себе Аня. – Бедный, тебе приходится жить в грязи, которой мы испачкали… и продолжаем пачкать землю. Заперт с нами, как в клетке. Чем я тебе помогу? – продолжала она, всматриваясь в тусклый свет под ногами.

Когда бормочешь себе под нос, тишина и мрак теряют силы и не могут проникнуть в сердце. Шепот лишает их могущества – это Аня заметила давно, совершенно случайно. Вечером же здесь особенно страшно, и без шепота и отвлеченных мыслей, казалось, она не выдержит, и тот час убежит, или, что хуже: мрак и тишина в краткие мгновения возьмут над нею вверх и она замрет, станет неподвижено посреди, не двигаясь и почти не дыша. Но ей приходилось периодами останавливаться и прислушиваться: вот бы чей раздался голос, или хотя-бы шорох.

Подходя к лестнице, ведущей наверх, она продолжала разговаривать с собакой, которая осталась за забором.

– Я тоже заперта, хоть и человек. Ты не смейся, мне от самой себя противно. – Ступала она по ступенькам вверх. – На твоем месте я бы убежала отсюда – из этого города. Ты тоже, наверное, видишь, как он надевает маску, закрывается ширмой. Он становится приличным, как все эти приличные лицемеры. Уходи. Беги отсюда, друг, – сказала Аня и заметила, что уже дошла до лестничного пролета второго этажа. Она замерла, прислушалась – никого. Словно завороженная она стояла и слушала – проникала в тишину. Казалось, тишина хочет что-то сказать Ане. Опомнившись, Воскресенская дернулась, словно выбиваясь из невидимых рук, облепивших ее разум. Нельзя стоят и слушать пустоту! Надо идти дальше, либо уходить. Ясно, что здесь никого нет, а если и есть, то его уже забрали тишина и мрак, и теперь человек этот не принадлежит этому миру.

Второй этаж. «Давно я не была там», – мелькнула мысль. Ее интересовала не сама комната, а рисунок Наумова, сделанный им за месяц до смерти. Он очень гордился этим рисунком, всякий раз находя повод заговорить о нем, посветить фонариком и объяснить некоторые детали, постоянно пополняющиеся новыми и новыми смыслами. Но Аня мало чего понимала из его слов, так как к тому времени была уже изрядно пьяна, последовательно опустошая бутылку портвейна. Наумов то предпочитал водку и его юный, крепкий организм переносил ее вполне стойко.

Желание уйти и как можно скорее покинуть эти холодные стены схлестнулось с тягой посмотреть, обновить в памяти, своего рода прикоснутся к рисунку и, возможно, вспомнить некоторые объяснения Наумова, что, конечно, на вряд-ли. Страх нарастал в разы от воспоминаний, когда-то вынесенным убегающей из комнаты с истошным криком со свечой в руке Аней. Тогда она чудом не сломала руки или ноги, без оглядки выбегая оттуда.

Аня присела у стены и пока холод медленно пробирался к спинному мозгу, она пыталась разобраться – какое из двух желаний сильнее. Но медлить было нельзя – с каждой секундой молчания, находясь в покое без движения, Аня становится рабой, собственностью черепа и его внутреннего мрака, его абсолютной тишины. Она быстро встала, зажгла подсветку телефона и вышла в коридор налево – там истошно вопящая молчанием, режущая тьмой глаза комната; там воздух придавливает плечи и грудь.

***

Слева сплошная серая стена. Справа чередуются черные дверные проемы, словно ведущие в абсолютную пустоту, из которой нет выхода. Разгоняя кровь, в ушах стучало беспокойное сердечко Ани. Руки дрожали – пришлось сжать телефон во влажной ладони, чтобы не выпал. Она вздрогнула, остановилась, снова замерла. На полу, почти у самых ее ног, кукла в синем платьице: улыбается, смотрит на Аню своими голубыми глазками. По коже пробежал мороз.

– Чтобы вас.., – начала Аня, но осеклась и пошла дальше, все еще ощущая в груди вонзившееся холодное жало страха.

Последний дверной проем – это она, комната. С минуту Аня стояла, глядя на черную бездну, представшую перед ней. «Туда можно зайти, но не всегда выйти», – пронеслась мысль в голове. Главное, держаться подальше центра; рисунок где-то слева посередине стены.

Аня перешагнула порог и сразу же повернула налево освещая стену подсветкой телефона. Сначала стена пустовала, но через несколько шагов появилась красная надпись: «Не ты! Он наш царь», а за ней черная голова козла с прямыми в стороны рогами, оттопыренными ушами и острой бородкой; глаза были небрежно закрашены красным цветом. Кресты: равносторонние, перевернутые, черные и красные цветом. Сверху сползали извивающиеся змеи, будто бы они выползали из своего логова на потолке. «Ты пришел зря, – гласила следующая надпись. – Спасения нет». Пауки, кое-где человеческие черепа. Змеи все сползали с потолка. «Пустая надежда. Обман», – размашисто, черными печатными буквами. Уродливые, перекошенным рожи: некоторые с рогами и больше похожи на животных: свиней, собак, лошадей. Красный перевернутый крест. Скелет на тощем черном коне, под ним надпись: «Так закончится история». «Павший», – следовало после всадника.

Вот он – рисунок! Черный ангел с метр вышиной. Раньше казалось, что он смотрелся на стене более отчетливо, теперь же ангел какой-то блеклый, будто спрятался под слоем пыли. Словно в мантии, ангел стоял в рост, узко расставив ноги. Крылья его, как обессиленные, чуть разведены в стороны, а голова отчаянно склонилась к рукам, которые ангел опустил вниз ладонями к зрителю, показывая что ничего в них нет: не победоносного огненного меча, разящего тьму, ни свитка – благого послания к людям на земле. Аня вспомнила: ангел пришел ни с чем – так и объяснял ей Наумов, тяжело стоя пьяным на ногах у рисунка и побивая фонариком по руками ангела. «А здесь упавшая слеза», – тогда добавил он, указывая на маленькую точку у ног ангела. «Это последняя слеза», – припомнила Аня из многочасовых пьяных объяснений Наумова.

Все это: комната, ангел, пугающая тишина, навевают множество жутких воспоминаний, ставшими таковыми одним единственным днем. Воскресенская собралась уходить, но порой, страх, становясь сильнее и проникновеннее, перестает отталкивать, но притягивает свою жертву, как завораживающие глаза ядовитой змеи – она броситься, вонзит свои клыки, но это ничего; за то как манят ее острые глаза – не оторваться.

Тяжело дышать – воздух все более сгущался. В глазах темнело и блеклый свет от телефона стал тускнеть. Сердце редко, но как молотом ударяло Аню в грудь, словно отчаянно предупреждая ее, но она не слушалась; она редко, почти никогда не слушает свое сердечко, часто покрывающееся инеем. Опустив дрожащую от напряжения в шее голову, Воскресенская, смотря себе под ноги, пошла в центр комнаты. Ее мучил вопрос: там ли еще то, самое страшное, самое пугающее, отравившее Ане жизнь?

Увидев разбросанные по полу кирпичи, Аня в ужасе хлебнула густой воздух комнаты. Тело заколотило, ноги готовы кинуться к выходу, в руке заскрежетал стиснутый телефон. Она подняла подсветку и в ту же секунду по ее щекам потекли две капли похолодевших слез. Как и тогда: толстая петля уходящая концом в мрак потолка, как свисающая из пустующей бездны отчаяния и безнадежности; страхом перед жизнью она неподвижно нависла над Аней.

Сердце Ани дрогнуло. Инстинктивно она отшатнулась несколькими шагами назад, но опомнившись, побежала прочь – быстро, как только могла, почти не смотря себе под ноги, пиная стеклянные бутылки, с грохотом отлетавшие к серой стене. Правой ногой она наступила на лицо куклы, перекосив ее улыбку на нечто похожее на крик с озлобленными глазками. Убегая по лестнице, Аня за что-то зацепилась ногой и чуть не упала вниз.

Стук сердца отдавался в ушах, воздуха все больше не хватало, ноги бежали сами собой. Спрыгнув с лестницы, Аня, не сбавляя темпа, побежала к выходу, но споткнулась, полетела на пол, больно ударившись коленями и расцарапав себе ладони о шершавый бетонный пол. Телефон отлетел в сторону метра на два. Ни секунды не думая, Аня вскочила, на лету подняла телефон и выбежала из этого проклятого места, поклявшись, что больше сюда не вернется.

Глава II

1

Восемь дней, полноценных учебных дней, минуя выходные, Федоров приходил в школу разбитый и не выспавшийся. Появившиеся синяки под глазами день от дня только росли, а взгляд начал терять выразительность. На лице его просматривались признаки мучительной думы, отразившиеся на гладком лбу с парой четких морщин. Ночами он стал плохо засыпать, все думая и размышляя, сопоставляя факты и наблюдения, анализировал события, произнесенные слова и выражения со всех сторон сряду, да так, что истощаясь от нескончаемых дум засыпал крепким сном. Ему, конечно же, казалось, что именно этим он и занимается, но пройдет время и, если Федоров когда-то вспомнит этот период свой жизни, то поймет – должен понять, – что все это были только юношеские мечты.

Сам черт и ангел уже запутались, как в отдельности, так и вместе, что там вообще надумал их искушаемый и подопечный. Знала бы Аня, как далеко уплывет брошенный ее удочкой поплавок! Не только в мечтах, но и теперь в планах Федорова построено большое будущее, где Аня заняла «завидно» блистательную, на первом плане роль. Так сказать, бросала Аня крючок за чисто мужскую природу, но Иван, чуток поварившись в пред сонных грезах, ни в коем случае не отвергая саму эту природу, налепил на нее много всего лишнего.

Удивительно, как сам образ Ани поменялся в его глазах. Федоров будто бы прозрел и увидел настоящую, естественную красоту, которой излучалась Аня в огненно-рыжем окрасе. Надо заметить, что Воскресенская действительно не так и дурна собой. Наружностью, чертами лица, конечно, она не эталон модных тенденций, но потому то и красивее, что красота то ее как раз таки естественна, в некотором роде своеобразная, не по выдуманному образцу, а своя, неповторимая, индивидуальная, сугубо Анина красота – на все века сотворенная в единственном экземпляре. К слову сказать, если даже покажется, что Аня и вовсе не симпатична лицом, то во всяком случае никто не имеет права отрицать очевидное: прекрасные, яркие, пышные волосы Ани, и действительно выразительные, сказать бы по другому, но именно красивые светло-зеленые ее глаза. Жаль только, что волосам своим Аня не уделяет необходимого внимания, а на глаза постоянно насупливает брови, да и строит она глазки свои часто злющими, как у одичалой городской кошки.

Но какая стала Аня в воображении Федорова – сложно себе представить; да и сам Иван не смог бы того выразить словами. Но вдруг, неожиданно, в несколько дней Воскресенская так преобразилась, что стала чуть ли не по всем показателем девушкой превосходной и необыкновенной. Глаза и волосы – это отдельная эпическая песнь, но на этом его грезы не останавливались, всесторонне преображая натуру Ани: губы изысканны, маленький носик аккуратен, и шея ее стала элегантной, как у античной статуи.

Передумав и нафантазировав до небывалых пределов, Федоров, томившийся неразрешенной ситуацией, все же не выдержал и уцепившись за крючок, потянул за леску.

– Аня, – впервые назвал ее по имени. – Ты это тогда по-правде сказала? – Он приблизил свое лицо к склонившейся над тетрадкой Воскресенской.

– Про что? – не отрываясь, без всякого интереса спросила она.

– Ну.., – не знал он как начать. – Ты же тогда сама говорила…

– Очень хочется, да? – Подняла она голову и ехидно ухмыльнулась. – Уже жмет что-ли? – спросила она и стала пристально смотреть в его глаза.