Текст книги "Убогая"

Автор книги: Олег Чернышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Когда Аня подошла к стойке, Николай уже ожидал маленькую хмурую посетительницу – первую, кто заинтересовалась книгами. Он поднялся на шум ударивших об пол тяжелых ботинок. Заметил он, что Воскресенская перепачкала стул, или нет, либо не придал этому особого значения, но Соболев молчал, как постоянно молчал его отчужденный взгляд.

– Сто? – положила она книгу на стойку.

– Да, – кратко ответил Николай.

Достав из кармана джинсов мятую, затертую и прилично надорванную в центре сторублевую купюру, Аня небрежно бросила ее около книги. Взгляд ее упал на витрину, в стекле которого слабыми очертаниями отражался интерьер кофейни, а за ним, скопом, лишь разделенные ярусами витрины, лежали кондитерские изделия с фаст-фудом. Всякое утро игнорируемый, никотином растравленный в течении дня желудок незамедлительно отреагировал, да так, как не могла ожидать того Аня: живот больно крутануло, а после, словно каким тупым лезвием, полоснуло изнутри. Задержись боль еще на секунду, Аня бы согнулась чуть ли не вдвое, схватившись за живот руками. Но стандартные решения не дня Воскресенской, которая тут же решила, что кофе с сахаром вполне сойдет, чтобы успокоить взбунтовавшийся желудок, тем более она не пила хороший кофе с тех самых пор, когда Лена повела ее в кинотеатр, и в тот же день, Аня, злая, как затравленная оса, сказала, что в кинотеатре она в последний раз в жизни и нога ее больше не ступит в «этот термитник снующих и постоянно жрущих уродов».

– Латте, средний, – сказала Аня, уверенная, что на стакан кофе мелочи у нее то предостаточно. Так и есть – давно у Ани не проседали так карманы куртки под тяжестью монет: еще и останется. – Сладкий, – после добавила она.

Но опять кольнуло, порезало, закрутило, аж отдало в горло чем-то жгучим. Морщась от боли, Аня в поясе подалась вперед, чуть согнувшись. Ужасно не хотелось сейчас стоят у прилавка и считать эти копейки, как это постоянно делает в магазине мама – долго считает, пока за ее спиной не скопится целая вереница озабоченных лиц. Пару раз стерпев это «унижение», Аня больше не ходила с ней в магазин.

Пока кофеварка шипела, неспешной струей заполняя стакан готовым горячим кофе, Аня все же не выдержав режущей боли, ткнула указательным пальцем в стекло витрины и сказала:

– Еще этих два, – а после добавила, – горячими.

Когда перед глазами Ани со стаканом латте стояла белая тарелка с двумя горячими бутербродами, а возле них книга, Николай озвучил цену ее удовольствия, а в ответ получил звон множества ссыпающихся из обеих рук на стойку монет. Держа руки в карманах и сжав в кулачках всю мелочь, Аня морально готовилась к этому унизительному, как считала, моменту, а когда невозмутимый Соболев стал отсчитывать монету за монетой, Воскресенская с опаской косилась на входную дверь – как бы кто ее не застал при столь ужасно стыдливых обстоятельствах. Если бы кто зашел в кофейню в эту же самую минуту, возможно, Аня, никогда и ни при каких обстоятельствах не краснеющая, тут же бы залилась краской. Но все обошлось – еще сорок рублей оказались лишними.

И все же чего-то не хватало, и Аня не сразу сообразила, чего именно.

– Так сахар где? – поняв, возмутилась она. К двум уже лежащим на стойке пакетикам, рука Николая добавила еще два – таких же невзрачных, словно пустых, худых, чуть ли не прозрачных пакетиков сахара.

Не без удивления на происходящее, протяжно помахав головой, Аня сказала, что этого мало, всем видом давая понять, что без сахара не сдвинется с места, а то, что видит перед собой, и сахаром назвать нельзя. Смех один! К четырем прибавилось еще два. «Да он издевается!», – подумала Аня.

– Да как же.., – вспылила она, от возмущения подавившись словами. – Это же совсем ничего!

Восемь пакетиков не придали ей уверенности, что этого достаточно, но, видно, Николай, как решила Аня, совсем жмот, причем особенной, редкой породы. Она громко, как бы в знак протеста, фыркнула, сунув подмышку книгу и подобрав стакан с тарелкой, пошла к столику.

3

За забором десятилетиями назад заброшенной стройкой, прозванной подростками этажкой, город из четырех и пятиэтажных домов контрастно переливается в будто бы вымирающую деревню со множеством оставленных, пустующих, маленьких деревянных, порой кирпичных, осыпающихся, покосившихся, где-то с обрушенной кровлей или стеной, домов. Пожалуй, это и есть его окраина, представляющая из себя забытую часть города с увядающими престарелыми жителями. Те, кто остались и кто готов еще жить будущим, как несколько семей, которых единицы, безуспешно пытаются продать свои дома с участком, год от года снижая цену. Остальные же – это старики, дети и внуки которых давно перебрались ближе к центру или вовсе покинули этот городок. Впрочем, для людей пожилых это не самое худшее место, ведь всегда найдется занятие, столь необходимое под старость лет, что обеспечивает огород или сад, да и сам дом, требующий к себе постоянного внимания.

На самом краю этой городской деревни остался только один дом, в котором пока еще не забиты окна. Каждый раз, когда Аня подходит к незакрывающейся калитке забора, она думает, что не долог тот час, когда ей лично придется вколачивать гвозди в рамы его окон. Правда, она никогда не понимала, зачем это делается. Не редко Аня ловила себя на мысли, что чем раньше, тем, наверное, и лучше. Но не могла понять – правильна ли эта мысль и как с ней обходиться: позволять бесцельно блуждать среди прочих, или вернее всего стыдиться ее. Что-то, некое чутье подсказывало, что мысль эта, навязчиво посещающая каждый вторник, не столь уж и бесчеловечна.

Во дворе все также: с самого лета прошлого года около деревянной собачьей будки, на земле лежала нетронутая цепь с ошейником на ее конце. Старый, почти ослепший и совсем глухой Норд умер в конце июня жаркой ночью во сне, но судя по морде, не безболезненно: пасть разинута, а неживые глаза устремились куда-то вдаль вечного покоя. Хорошо, что это было в ночь с понедельника на вторник, ведь Аня приходит в этот дом только каждый второй день недели. Случись это в середине недели, труп бы так и лежал нетронутым под палящим солнцем, дожидаясь Аню. Пришлось бы капать прямо во дворе, около тела, чтобы поскорее сбросить его и избавиться от отравляющего зловония. Но Аня уже давно решила, что когда Норд умрет, она отнесет его тело ближе к лесу – до которого не долго пешком – и там похоронит около какого-нибудь старого дерева. Так она и сделала: из под лестницы достала лопату, выкатила тележку и отправилась провожать пса к последнему его пристанищу.

Тремя короткими ударами руки Аня постучалась в дверь. Вера Ивановна плохо видела, но хорошо слышала.

– Яна, это ты? – послышалось из комнат.

– Да, Вера Ивановна, я, – ответила Аня.

Хозяйка ходила тяжело переставляя отекшие ноги, руками постоянно цепляясь за стены и шаткую мебель. Ане приходилось с несколько минут ждать, пока Вера Ивановна пройдет несколько метров, чтобы открыть ей дверь.

– Сейчас-сейчас, милая, – шаркая ногами, говорила Вера Ивановна.

За то время, пока она шла, раньше Аня могла погладить Норда: поговорить с ним, спросить как дела, от чего тот не по старости своих собачьих лет оживлялся и словно отвечал ей, высовывая язык и облизывая свой нос; отвечал, что ничего, терпимо Аня, пока еще все хорошо.

В проходе отворившейся двери показалась женщина за шестьдесят лет, хотя по виду все восемдесят. Руки иссохли, а на худом лице не оставалось места, где не прорезались морщины. На лицо были одеты большие очки с толстыми линзами, увеличивающими ее глаза почти вдвое, но и в них она уже плохо видела. Увидев перед собой Аню, она по-старчески посмеялась.

– Как хорошо, что ты не забываешь меня, дорогая. Ноги уже совсем не слушаются. Гляди, уже скоро лягу и больше не встану.

– Вам что-нибудь нужно? – быстро спросила Аня. Ей тяжело было смотреть на эту женщину, как и не легко приходить к этому дому, но не ходить Аня не могла. Вот уже около года, каждый вторник, начиная с первого своего визита, Воскресенская исправно ходит, даже в болезни и с высокой температурой. Ни разу она не позволила себе не прийти к двери этого увядающего дома.

– Да, Яна, дорогая, как обычно. Вот, держи. – Она слабой рукой протянула Ане несколько купюр.

– Вы только не закрывайте дверь, – выхватила деньги. – Я скоро приду. Никто не зайдет.

– Хорошо, хорошо, – соглашалась Вера Ивановна. – Я тогда здесь пока посижу, а ты сходишь.

– Не обязательно, Вера Ивановна, идите в спальню. Сидите там уже, – раздражалась Аня.

– Яночка, будь добра, там хватит. – Изрезавшие лицо морщины стали углубляться. – Возьми бутылочку. Ты же знаешь, я одинока, а это так непросто, – грустно-выпрашиваемая улыбка не сходила с ее морщинистого лица.

– Ладно, – нехотя сказала Аня, – если будет.

– Будет, будет. Там всегда есть, – оживилась Вера Ивановна.

Магазин находился во дворе одного из частных домов, расположенных ближе к центру города, где-то в три десятка метров за этажкой, только правее от нее. Вместе с этими домами он день от дня старел, увядал, осыпался заодно с его продавщицей. «Скоро и здесь все сдохнет», – подумала Аня, положив деньги на прилавок и складывая продукты в пакет.

– Как она там? – поинтересовалась продавщица.

– Нормально, – смешав буквы слова в один звук, ответила Аня. – Водку еще дайте.

Возвращаясь в дом, Аня складывала продукты по заведенным для них местам, зная кухню Веры Ивановны не хуже своей. Замечая не мытую посуду, она принималась и за нее. Порой, если видела, что на полу образовался уже видимый слой занесенной грязи – мыла полы; если скудная мебель становилась серой – протирала мебель. Аня не собиралась приводить весь дом в порядок, но местами поддерживала видимую чистоту, всякий раз ругаясь скороговорками себе под нос.

Всегда что-то заставляло Аню после всех дел ненадолго остаться с Верой Ивановной, словно ее долгом было уделить женщине некоторое внимание помимо покупки продуктов и редкой уборки дома. Аня присядет на шатающийся стул у окна в спальне, а Вера Ивановна на свою кровать, с которой почти не слазит. С минут пять они молча сидят: Вера Ивановна смотрит в мутное окно, силясь что-то припомнить, а Аня только блуждает взглядом по полу, по стене, посмотрит в угол, поднимает голову приоткрыв рот. Воскресенская только выжидала – минут десять посидеть и можно уходит с чистой совестью, но всякий раз молчание становилось тяжелым, изнывающий. Тогда Аня старалась думать об отвлеченных вещах: к примеру о Норде.

– Вы вместе дружили? – в бесчисленный раз спрашивает Вера Ивановна.

– Да, – тяжело выдыхала Аня, – мы дружили.

– Он всегда был баловнем, мой мальчик. В последнее время, так совсем. Вот здесь кресло стояло, так он его отнес и продал кому-то, а после весь день пьяный ходил. Бывало, вижу, схватит на кухне нож и побежит за Василием. И чем он ему не угодил? – не знаю. Совсем голову терял, если напьется. Потом то Васька понял, от греха то подальше стал быстро по нашей дороге проезжать. Летом во какую пыль поднимал. Бедный мой мальчик, – грустная, натянутая улыбка задрожала. – Я всегда знала, что он не хорошо кончит.

– Пойду я, – сказала Аня, встав со стула. – Можете не закрывать. Никто не зайдет.

Глава III

1

Со стороны этажка смотрелась зданием в четыре этажа, хотя высокие потолки возвышали ее как во все шесть. Полных этажей в ней только три; четвертый же только с улицы казался полноценным за счет того, что обнесен стенами, которые то стояли, а вот потолок поставить не успели. Самое высокое и недостроенное здание города символично возвышалось над ним, словно череп гиганта с короной на голове. И смотрят непрестанно на город уродливые, беспорядочно разбросанные, редкие черные прямоугольные впадины вместо глазниц.

Когда Аня всматривалась в этот каркас, ей всегда виделось перекошенное серое мертвое лицо с маленьким черным ртом и большими глазами. От этого только холодело в спине. Не хотелось видеть этого лица, но оно вырисовывалось само собой, а потому Аня старалась не смотреть на этажку, особенно, когда собиралась идти внутрь. Если с внешней стороны здание смотрится пугающе, отталкивающе, то внутри еще хуже; и идти туда с мыслью, что входишь в мертвую голову через ее безобразной рот; что будто бы череп проглатывает тебя, обволакивая холодной непроглядной тьмой, было совсем жутко.

Лена упрочилась в мысли, что Ане почему-то очень нравится ходить в это неприятное место. «Не поймешь эту Аньку», – теряясь в возможных доводах, заключала Лена. Впрочем, Аня сама, целенаправленно утвердила подругу во мнении, что это чуть ли не ее любимое место; даже придумала историю своей первой единоличной вылазки, полностью вымышленную и неправдоподобную. Вот бы удивилась Светлова, узнав, что ее бойкая подружка на самом деле содрогается вплоть до костей при виде этих холодных стен. Не удивительно, если вдруг, каким-то образом станет известно, что Аня то боится гораздо, гораздо больше Лены это заброшенное здание, которое все же довольно часто посещает.

Впервые ей показал этажку Наумов Олег, который бывал там чуть ли не каждый день. Долго она не решалась даже пролезть через ограду. Тогда еще Аня не стеснялась признаваться в своих страхах: была она намного более открыта и доверчива, тем более перед другом. Наумов ее понимал, как обоим казалось, словно кровную сестру; будто бы они с самого рождения младенцами лежали в одной кроватке, друг другу смеялись, улыбались, вместе дрались. Самым любимым местом Наумова была большая комната на втором этаже, в которой нет окон и только один вход. Эту то комнату первым делом и показал Олег, но большее время они все же проводили на крыше. Тогда то Аня и пристрастилась к портвейну и начала курить. Сам тот Наумов предпочитал напитки куда более крепче, но всегда – сам не имея на то средств – доставал Ане ее портвейн.

Он был на полтора года старше Ани, но учился в параллельном «В» классе, в котором числится Светлова. Раньше Аню искренне восхищало в нем умение относится ко всему, абсолютно ко всему с юмором и иронией – смотреть на вещи, даже пугающие, с непоколебимой улыбкой не только на лице, но и в глазах. Он будто бы смеялся в лицо своей же судьбы, чего Ане так порой остро не хватает. Если мрак, окутывающий душу, только делал Наумова веселее – хотя-бы внешне, – разглаживал черты его лица, то у Ани наоборот: надвигал брови на глаза, ожесточал взгляд и заставлял выпячивать опустившиеся в краях губы.

Только потом, когда уже все произошло, сердце успокоилось и настало время подумать, Аня поняла, что Наумов был из тех людей, которые желают дотронуться до дна, и чем страшнее ему было, тем он больше смеялся. Правда, один раз она видела его слезы, хотя не трезвые. Тогда он признался Ане, что очень боится умирать, но говорил Наумов так, будто бы это обязательно должно было случиться в скором времени. Но после этого он стал еще больше шутить и смеяться – весело напевать песни любимой музыкальной рок-группы. «Как предчувствовал!» Не мало загадок он оставил Ане. «Урод», – вспоминала она о нем со злобой и сестринской любовью. – «Оставил меня одну! Самому то уже не страшно!»

2

К шести вечера уже изрядно темнело – все еще рано наступала ночь. Серое, свинцовое небо, медленно растворялось во мгле уходящего на покой солнца. Возможно, звезда когда-то, тысячи лет назад, противилась подобным переменам, не желая уступать свое царское место в зените небосвода, но со временем, старея, поняла звезда, что не будь этих перемен, не было бы надобности в ней. Но как же гордо солнце от одной только мысли своего смысла! Будь оно вечно, легко бы отдало свое бессмертие, лишь бы оставаться звеном в умном круговороте вещей.

Желая, радуясь своему временному забвению, солнце покидало людей и темная пелена все напористее опускалась на город. Зажглись фонари, оставляя под собой блеклые островки света. Кое-где они сдавались – от испуга лампочки перегревались и меркли, навсегда погаснув. Со своим особым воплем, с треском, в страхе перед тьмой, безвозвратно обрывали раскаленную спираль. Скоро она остынет, станет совсем холодной – как земля.

В ожидании подруги, Аня стояла на тротуаре под светом фонаря. Взгляд ее устремился куда-то в конец улицы, где в темени терялась дорога. Эта улица всегда пустует – и днем и ночью; редко увидишь прохожего на ней. Свет над головой Ани замелькал – она посмотрела на фонарь. Лампа словно задергалась, забилась как в болезненной конвульсии, из последних сил борясь с неотвратимой мглой. Словно беспристрастный зритель, Аня смотрела на лампу в ожидании исхода борьбы.

Треск. Лампочки надорвалась. Свет побежал к спирали, обнял ее и исчез. Аня посмотрела в конец улицы. Там все еще горели все имеющиеся фонари.

– Уроды, – сурово сказала она.

Показалась Лена. Шла она вдоль улицы не спеша, медленно переставляя ноги. Как бы не охота ей было, она никогда не опаздывала, в отличии от Ани, которая могла это сделать намеренно, назло подруге, в дни особо поганого настроения. Молча подойдя, Лена посмотрела в глаза Ани, словно говоря: «Ну, веди Анька. Раз вытащила меня, веди. Вообще, делай, что хочешь – мне уже все равно. Как же я ненавижу эту твою этажку! Похоже, что и тебя, Анька, я тоже терпеть не могу». Словно вступая в разговор, Аня ответила взглядом: «Куда ты от меня то, кислая морда, денешься?».

Воскресенская шла первой. Они прошли вдоль сетчатого забора с левой стороны. Остановившись, Аня отодвинула рябицу и ловко проскользнув первой, придержая ее для Лены. Та стояла, сложив руки на груди, отречено созерцая открывшийся перед ней проход.

– Ну! – нетерпеливо сказала Аня. Вздохнув, Лена злобно бросила взгляд на Аню и полезла за ней, медленно, оглядываясь по сторонам, чтобы нигде не зацепиться. Пока подруга пролазила, Ане захотелось отпустить сетку забора, чтобы тот влетел прямо в ее недовольную физиономию. До того раздражал Аню вид Лены.

На площадке заброшенной стройки было уже довольно темно. Дорога с возвышающимися над ней фонарями почти скрылась из виду. Лица размывались скрывая эмоции, являя только общие черты. Впрочем, раздраженные подруги и не смотрели друг на друга: Аня продолжала идти впереди, за ней потупившая голову Лена не спуская руки с груди.

Огибая пачки бетонных плит, груды стальных прутьев, брошенных вместе со строительством; ступая на множество почерневших и свежих окурков, упаковок от чипсов и различных бумажек, валяющихся на сырой земле и местами поросшей травы; задевая пластиковые и стеклянные бутылки, в основном от дешевого пива, подруги подошли к черному проему: один из входов в череп гиганта.

– Будешь светить. Включай фонарик, – сказала Аня.

Устало, прикусив нижнюю губу, тем самым демонстрируя свое недовольство всем происходящим, Лена достала телефон и подруги пошли вглубь мрака. Даже днем здесь непролазная темень – без фонарика совсем никуда.

С каждым шагом – чем дальше вглубь – Аня все более раздражала Лену; даже смотреть в ее спину было противно до отвращения. Назло, она специально опускала фонарик ниже себе под ноги, заставляя Аню идти в слепую.

– Да свети же ты! Тупая совсем? – не выдержала Аня, обернувшись к подруге.

Предстояло пройти просторное помещение по периметру которого было разбросано множество дверных проемов, но нужно было попасть на лестницу, а к ней отсюда можно выйти только определенным ходом. Аня знала – это третий проем справа. Вообще, она могла бы пройти и на ощупь, не глядя выйти на лестницу, вот только вслепую ступать было опасно. Всюду валялись бутылки, камни, кирпичи, даже кем-то были принесены детские игрушки: пластиковые куклы, разорванные плюшевые зверюшки, но их можно было увидеть не часто.

– Ты не боишься, что когда-нибудь тебя здесь изнасилуют? – понизив голос, язвительно прошипела Лена, будто они уже попали в какую-то беду. – И меня вместе с тобой.

– Ну и что, – спокойно и шепотом ответила Аня. – Сейчас или потом. Какая разница, кто?

– Фу! – протянула Лена. – Какая ты, оказывается, мерзкая. Будет наркоман какой-то. Потом спидозной всю жизнь будешь ходить. – Лене хотелось уколоть подругу и ей показалось, что это у нее вышло. Но Аня не подавала признаков обиды; ее интонация в голосе оставалась непоколебима, отчасти от того, что сама была больше сконцентрирована на своем страхе. Она пыталась держать себя, чтобы не пошатнуться на ослабевших, дрожащих ногах; чтобы Лена не видела, как на ее спине дергаются мышцы. Лицо ее опять насупилось – так легче всего скрыть свои настоящие эмоции. Не умеет она смеяться, как это делал Наумов; хоть хмуриться будет.

Правда, мысль об изнасиловании покоробило Аню; она раньше об этом и не думала. Но до чего же противно стало! Тошнота подступила к горлу, а в висках неприятно застучало. Впрочем, это скорее всего от быстрого притока крови, разгоняемой испуганным сердцем. И все же, до чего неприятна одна мысль об этом! Врезать бы Ленке только за это по ее лицу, чтобы сразу в кровь; оставить на память пару ярко-красных трещин на припухшей губе!

– Сама только об этом и думаешь, – отомстила Аня.

– Дура что-ли? Тебе может все равно…

– Если говоришь, значит только об этом и думаешь, – отрезала она. – Все, заткнись! Может здесь вправду кто есть, – шепотом сказала Аня.

Лена притихла и больше не открывала рот. Напуганная, подсвечивала телефоном Ане под ноги, чтобы та шла ровно, не задела бы чего на полу и тем не натворила ненужного шума. Анька права – надо идти тихо и не болтать. Вот закончится все это мучение и Лена подберет пару язвительных слов, чтобы снова задеть ее. Но на Воскресенской особо не отыграешься за подавленное настроение от хандры, а ведь больше не на кем. Лену она тоже может уколоть каким другим словечком, и часто даже более обидным, но хоть какая-та отдушина от подруги. Не забывая прошлого, Лена всегда воспринимала Аню как свою опору, даже в том, что на эту самую опору иногда можно вылить немного скопившейся желчи. Ане ничего не станет – она сама будто в ней купается.

Два сердечка бились чуть ли не в такт. Кровь каждой быстро пульсировала по венам, отдаваясь глухими ударами в ушах. Только кромешная тишина тьмы слышит волнительную мелодию двух молодых сердец, словно теплую музыку жизни среди пустого, безжизненного холодного пространства этажки.

Подруги уже шли по лестнице, подбираясь ко второму этажу, как Аня неожиданно остановилась и шепотом сказала:

– Тихо! Ты слышала?

В тенях лица Лены, подчеркнутых отраженным от пола светом фонарика, блеснула мокрая пелена на нижних веках глаз. Скулы заметно приподнялись, а нижняя губа медленно опустилась, и она, обращаясь к Ане, умоляюще простонала:

– Пожалуйста, пойдет отсюда.

– Быстрее. Побежали, – сказала Аня и быстро рванула наверх, перешагивая через одну ступеньку. Лена – не думая – за ней. Только и слышала Аня за спиной дрожащий голос, чуть не срывающийся на крик:

– Я тебе говорила! Я же тебе говорила!

В ушах встал непрерывный гул от быстрого кровотока в перепонках. Убегая наверх, присматриваясь к ступенькам лестницы и стараясь светить не только себе под ноги, но и Ане, Светлова почувствовала как затряслись ее руки. Она стиснула рукой телефон, чтобы не выронить его. По щекам щекотно побежали слезы. Страшно думать, что может сейчас с ними статься.

Казалось, что внизу раздаются какие-то шумы. Это, верно, кто-то бежит за ними. На черных пролетает лестницы мерещилось, что из темного угла, или из самого проема выскочит некто здоровый, схватит за руки Лену и потянет вглубь, в самую тьму. Она же такая маленькая, хрупкая девочка; она даже не закричит от испуга.

– Ну быстрее же, Аня, – вытянула умоляюще ее имя. – Ну что ты там? Аня, быстрее!

– Да заткнись ты! – рявкнула Воскресенская, вставляя ключ в замок.

Дужка замка расцепилась. Ударив им о железную дверь, Аня мигом сняла замок и плечом оттолкнула дверь, которая распахнулась на крышу этажки. Побежав на выход, Лена чуть не свалила подругу с ног, от чего получила в спину свирепый взгляд и, возможно, пару бранных слов в придачу. Дверь захлопнулась и Аня, накинув замок на внешнюю сторону двери, сцепила дужку с корпусом замка.

– Аня! Аня, ну что нам теперь делать? Мы же теперь заперты здесь! О-ой! – простонала она. – Я ведь знала… Знала! Что нам делать, Аня-я? – замерев на месте и прижав пальцы обоих рук ко рту, волновалась Лена. Круглые глаза с ужасом и надеждой смотрели в спину Ани. На ее лице, как два маленьких ручейка, блестели слезы.

Вытащив ключ из замка, она не спеша положила его в карман куртки и обернулась к подружке. Не раздвигая губ, Аня сдержанно, дружелюбно улыбалась Лене, как улыбалась всегда, желая ее успокоит. Когда Аня так делала, глаза ее лучились нежностью, в которых тем не менее засела глубокая грусть.

– Дура! – закричала Лена. – Я же чуть в обморок не упала! Теперь мне будет это сниться до конца дней.

– Хоть теперь у тебя будут нормальные сны.

Одной Лене известно, что она из всего этого извлекла. Скорее, она расценила произошедшее как злую шутку подруги, к которым – говорила она себе – надо бы уже давно привыкнуть. На самом же деле Аня понимала, что небольшой испуг может отпугнуть назойливую хандру Лены, а то, право, невыносимо уже смотреть на эту кислую физиономию, постоянно кусающую свою нижнюю губу.

3

Над девочками почерневшее, местами еще темно-серое, сплошное, непроглядное небо. Ни луны, ни тем более звезд – все скрылось от людских глаз, потерялось. Вокруг были сплошные стены, кое-где исписанные надписями, застланными в вечернем сумраке черной пеленой.

Лишь два небольших проема выглядывают наружу. Один смотрел на четырехэтажки, дворы, небольшой парк слева, чуть дальше улица Каменная, справа Лесная, которую пересекает Парковая; отсюда видно край дома Ани на Ветхой. Другой устремлялся прямо в лес, где Аня закопала Норда. Сейчас с этой стороны ничего не видно, а днем можно увидеть почти каждый дом, в том числе ржавую крышу Веры Ивановны.

Пока Лена около первого проема раскладывала листы прихваченных из дома старых газет, Аня стояла в стороне и смотрела в сторону леса, втягивая в легкие едкий дым сигареты. Всегда было грустно смотреть в эту сторону: там две смерти, там безвозвратное увядание, там доказательство беспомощности человека; в той стороне все, что ожидает каждого, что приближается и к Ане. Она замахнулась окурком и бросила как можно дальше. Красный уголек дугой устремился вниз.

Как и Лена, Аня сняла с плеча свою сумку и положив под себя, поджала ноги и обняла колени руками. Бетон все еще сохранял холод покинувшей город зимы. Приятная легкость, которая обняла Аню сегодня у пруда, безвозвратно улетучилась, забыв, что именно тогда сердце Ани было для нее самое желанное; на всем свете самое любимое было для нее сердечко. Предательски испарилась она – эта легкость красоты и любви: покинула Аню, подразнив ее кратким мгновением, оставив после себя приторно-горький привкус во рту.

– Ты забыла что-ли? – присев спросила Аня.

Сказав, что не забыла, Лена поднялась и достала из сумки бутылку портвейна. Аня не вставая, лишь немного приподнявшись, достала из своей – черной, с птицей в уголке – штопор.

– Я так, если только пару глотков, – сказала Лена передавая бутылку. – Не охота сегодня.

Говорила она так, будто того требует формальность, ведь Лена никогда много не выпивала, по большей части потому, что трех-пяти глотков ей было вполне достаточно. У Ани немного не так: она, конечно, любила быть попьянее, чем подруга, но во всяком случае перестала напиваться как раньше. Бутылка полностью не опорожнялась, а плотно закупоривалась пробкой и после хранилась под кроватью.

Некоторое время подруги сидели молча и смотрели кто куда. Лена наблюдала, как кто-то выгуливает в парке собаку, Аня же пристально вглядывалась в неподвижное небо.

– Скоро утки прилетят? Они когда у нас прилетают? – задумавшись спросила Аня. Опьяняющая дымка медленно и приятно застилала глаза.

– Какие утки? – хихикнула Лена положив подбородок на колени.

– Я сегодня была у пруда. Пустой он, и неба в нем нет. Некому в облаках плавать. А когда опустила руку, ничего, кроме воды не почувствовала. – Аня осеклась. – У тебя нет ощущения, будто что-то сломалось?

– Ну, не знаю, – пыталась сообразить Лена. – Может быть и есть… Когда хандра, да, есть такое, – придумала она.

– Я только все не могу понять, где сломалось, – глядя куда-то вдаль говорила Аня. – Может там сломалось? – Подняла голову вверх. – Или здесь? – Снова опустила вниз. – А может быть во мне… Или в тебе. Лен, в тебе что-то сломалось? – посмотрела она на подругу.

– Не знаю, – грустно ответила Лена, – может быть и сломалось что-то. Только я сама не знаю, что.

– Вот и он не знал, а тоже чувствовал, что сломалось. Ты же помнишь? С его рожи ухмылка то не сходила. Я раньше думала, что он смеется, а ведь нет, теперь поняла – он ухмылялся. Неужели думал, что победит ее… Или он так ее победил? – Она вопросительно посмотрела на Лену.

– Аня, – подняла она голову поморщив лицо, – я не улавливаю. Ты о Наумове? Кого он победил?

– Судьбу! – загорелись глаза Ани. – Да хоть самого Бога. Как хочешь, понимай.

– Смертью победил Бога? А еще меня дурой постоянно называешь, – довольно улыбнулась Лена, вернув подбородок на коленки.

– А сама ты думала о смерти? – помолчав продолжила Аня.

– Когда плохо, думаю. Когда хандра, хочется взять, и покончить с этим. – Она сделала паузу. – Просто иногда жить страшно. Бывает, мне кажется, что я не выдержку всего этого. Но сейчас лучше. Я просто знаю, что надо переждать. Знаешь, это тяжело описать: становишься такой одинокой, никому не нужной…

– Оставленной, – с пониманием добавила Аня.

– Да, точно, оставленной, – закивала Лена.

– Вот и я думаю, – поднимая бутылку сказала она. – Все чаще теперь думаю.

Как подстреленная птица камнем врезается в землю, так и последние слова впечатлительно ударили по Лене. Она медленно набрала в легкие прохладный вечерний воздух и тяжело, будто силясь, выдохнула. В такие редкие минуты откровения с Аней, ей всегда хотелось обнять подругу, а лучше даже вместе поплакать. Это утешает, и Ане – считала она – слезы бы пошли только на пользу. Лена любит поплакать, от этого становиться легче; слезы всегда что-то смывают.

И почему все эти откровения с Аней так тяжелы? Такие они все мрачные! Хоть бы раз, вот так вот сидя вдвоем они заговорили бы о чем-то дурацком, пустяковом; хоть бы раз поговорить чисто по-девчачьи или полистать глянцевый журнал. Лена соскучилась об этих разговорах, ведь по большому счету и Аня у нее единственная подруга. Хотя она девчонка общительная, но нет у нее человека, с кем можно посплетничать, подурачиться, посмеяться друг над другом или над собой. Но с Аней все как-то не так – все постоянно сложно.