Текст книги "Убогая"

Автор книги: Олег Чернышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Немного приподняв голову, Аня увидела перед собой стакан кофе, закрытый пластиковой крышкой, а рядом с ним лежало восемь пакетиков сахара – как она любит.

– Есть хочу. Я сутки ничего не ела, – сказала Аня и опустила голову на руки. В ее голосе послышались мягкие нотки – в нем уже не было требования; говорила только жалость к себе.

Аня так и сидела, не двигаясь, будто бы заснула на столе. Плакать уже не хотелось. Она прислушивалась к звукам заработавшей микроволновой печи и гадала, сколько бутербродов Николай положил на тарелку. Чувство голода обманывало, что Аня и с десяток съест, но столько она и не получит: от силу два – и то хорошо. Спустя две минуты она услышала, как тарелка опустилась на стол. Не поднимая головы, она случайно обронила глухое: «Спасибо».

Слово, так небрежно брошенное, удивило не одну только Аню. Даже она – наглая эгоистичная хамка – тут же призналась себе, что это какой-то нонсенс. «Думай сначала, а потом говори», – приказала она себе шепотом.

3

У Николая Соболева тоже выдалась не простая ночь, хотя, если бы знал он, что пережила в эти короткие темные часы Аня, никогда бы так не подумал. Если Воскресенская пол ночи была мучима чувством собственной вины, вновь и вновь, каждую минуту испытывала свою огромную, непоправимую потерю, от сознания которой можно сойти с ума; если теперь она на самом деле поняла, что такое одиночество и оставленность, то Николай всего на всего был тревожим своей решимостью.

Наконец он понял, что жизнь его может быть только в стенах монастыря. Для него это будет последней, решительной и бесповоротной попыткой в борьбе с самим собой: со всем человеческим, что ему по природе присуще. В его глазах, человек, какой он есть – это тлен и пепел, либо пороки с их страстями, что тоже, собственно говоря, ляжет в землю и во век не поднимется. Постоянно он повторял заученные слова ветхозаветного мудреца: «Участь сынов человеческих и участь животных – участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все – суета! Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах.» Правда, последующие слова, выражающие сомнение о бессмертии сынов человеческих, Николай далее не приводил себе на память.

Наличие и бессмертие духа – истинного образа Бога, для него есть аксиома, которая свята и непогрешима. Нет большей правды на земле, чем эта и имя самого Бога.

Всему, абсолютно всему приготовлен свой конец и нет ничего вечного в том, что видели глаза и слышали уши; руки никогда не дотронутся до бессмертного. Всякая вещь и всякая плоть в свое время ляжет в могилу, и даже у самой земли, у всей вселенной есть свой гробовщик, который в положенный час выглянет из невидимого занавеса, отодвигаемого изогнутым серпом, который лежит в его руке.

Только избавившись от всего человеческого, сам человек может заслужить бессмертие. Если отсечет он от себя все лишнее, животное, все свои страсти и желания, возвысит свой ум в горнее, тогда и только тогда его дух воспарит и унесется в царство вечной истины и света.

Таков ход мыслей Николая – основа его мировоззрения, которое складывалось последние пятнадцать лет. Всему этому есть две основательные причины – не сложившаяся жизнь и мистический склад ума. Нельзя сказать, что одно превалирует над другим, и будь в его жизни все хорошо, это не означало бы, что Николай думал бы иначе. Совсем нет – вопросы, которые его волнуют, никогда бы не давали ему покоя при любых стечениях обстоятельств. Но правда и в том, что чрезмерная увлеченность такими проблемами, как смысл жизни, предназначение, душа, Бог и бессмертие, мешали должным образом ему уделять внимание вещами земного характера, доводя до крайностей.

Вообще, ему всегда были свойственны крайности. Николай из тех людей, которые любят за собой сжигать мосты, чтобы не было возможности вернуться назад. Когда же он понимал, что зря предавал огню прошлое, горько сожалел, но поделать более уже было нельзя. Так он оказался без друзей, без родителей – сам по себе.

Этот городок – не его родное место. Сам он родился и жил во Владивостоке – городе несоизмеримо большем, чем этот. Там у него была своя квартира, которую он в тайне от родных продал, и также, никому ни о чем не сказав, поехал поездом на запад. Пять лет назад он прибыл в этот провинциальный городок близ Яргорода – купил себе маленькую квартирку.

Почему Николай поступил таким образом, одному Богу известно в прямом смысле этого слова, потому как не совсем ясно, на сколько понимал он сам замысел своего поступка; чего он хотел этим добиться. Не будет ложью сказать, что Соболев хотел сбежать, но сбежать не от кого-то постороннего и близкого, а именно от себя, и будь он более прозорлив в своих чувствах, не поступил бы так опрометчиво. То, от чего он хочет сбежать, на самом деле является предметом его исканий: надо предполагать – это предназначение. Мистический склад ума предполагает и подобные обороты речи, а как же по другому объяснить все это? Логика здесь бессильна. Надо сказать, что у таких людей она выпадает далеко за черту, в пределах которой определяются поступки. Эти люди живут верой и чувствами: в их разуме существует сознание некоего уготовленного для мира и каждого человека плана, который разгадать не в силах даже великий гений Люцифера, иначе бы и он не был заставлен врасплох.

Первые годы, как Николай покинул Владивосток и осел в этом никому неизвестном городке, он чувствовал себя, словно монах в миру, а мелкая его квартирка – стены его обители. В жизни его были только жилище и церковь поблизости. По началу, еще с продажи первой квартиры, денег было предостаточно, а потому не стоило торопиться с поисками заработка, и больше года он придавался своим размышлениям и созерцаниям, которые никуда его не привели. Как и следовало ожидать, тайна великих вопросов оставалась непоколебимой, как неизменны на иконах лица праведников.

Потом все хуже: пришлось искать заработок в городке, где с работой не так все просто, а каждый день ездить в Яргород не очень то и хотелось. Приходилось подрабатывать в различных местах: продавцом в церковной лавке, кладовщиком на полуразрушенном складе, потолок которого грозился упасть на голову каждую минуту, или, как сейчас, баристой в кофейне. Последнее – лучше всего. Денег много не платят – впрочем, как и на прошлых работах, – но их много и не надо, зато почти целыми днями предоставлен самому себе, а это основательный для Соболева аргумент. Учитывая то, что работа не подразумевает смену, не слишком волновало Николая; главное – возможность оставаться наедине с собой и своими бесплодными, безрезультативными мыслями, а также иногда уделять время чтению какой-то книжки, автор которой также разбирает вопросы, на которые человечество во век не найдет ответов.

Но и эта жизнь стала казаться Николаю слишком обременительной для его честолюбивых целей возвыситься над порочной землей, которая в свое время, как и ад, будет брошена в море огня. Соболев остро ощущал, что жизнь снова надо менять: опять доставать спрятанные когда-то спички и занести огонек над соломой, выложенной под очередным мостом.

4

То, что вопреки ожиданиям на блестяще-белой тарелке лежали четыре горячих бутерброда, а не один или два, немного успокоило в Ане бурю негодования. От бутербродов исходит пар: они на столько горячие, что их можно держать только кончиками пальцев, переминая с одного на другой, чтобы не обжечься – как и любит Аня.

Воскресенская не могла приступить к бутербродами, миновав особый процесс подготовки кофе. Она придвинула к себе трехсот граммовый стакан, открыла крышечку и предварительно помахав пакетиком сахара за уголок, принялась надрывать каждый из восьми поочередно. Оторвет край и высыпает, долго помахивая им над напитком, чтобы ни одна сахаринка не осталась в пакетике. После, тщательно помешивает кофе, чтобы каждая сахаринка растворилась. Потом закрывает крышкой и ставит поодаль от себя, чтобы самое приятное оставить напоследок.

Эти бутерброды, с обеих сторон покрывшие сыр и бекон ломтиками белого хлеба, вымоченные в яйце с молоком, для Ани любимейшее из блюд. Когда в ее кармане было немного денег, хватавших не только на кофе, она не могла удержаться, чтобы не купить хотя-бы один из них, каждый раз напоминая Николаю, чтобы он разогрел их горячими.

Невозможно не умилиться при виде Ани, намеренно откусывающей от бутерброда маленькие кусочки и тщательно, смакуя прожевывая их; какое удовольствие и блаженство выражается в ее глазах, как разглаживаются ее черты лица, а уголки рта незаметно для нее самой приподнимаются, образуя мало заметную улыбку. Кто бы ни был суров или сердит по отношению к Ане, он тут же бы оставил все свое ею недовольство, хотя-бы на время. Казалось, сам вид Ани, умилительно употребляющей эту простую еду, искупает ее множество проступков, будто это уже совсем другая, не зловредная, не брезгливая и не эгоистичная Воскресенская Аня. В это время та пропадала, уступая место иной, к сожалению, только на короткое время.

С удовольствием управившись с едой, довольная, и заметно повеселевшая, она принялась попивать кофе через крышечку. Ее редкие брови, расправив складку на переносице, приподнялись над заметно подобревшими глазами. Ноги, запрокинутые правою на левую, протянулись под столом, скрывая мокрые посеревшие белые носки. На сердце Ани стало гораздо легче, словно аромат кофе отпугивал все ее страшные, тревожные мысли; будто бы она не мучилась половину бессонной ночи, всхлипывая, тяжело вздыхая и обливаясь слезами: одна в темноте, оставленная всем миром.

Приятное, умиротворяющее, согревающее тепло распространялось по телу изливаясь в руки и ноги, отпугнув бледность ее лица. Аня преспокойно, опрокинувшись спиной на спинку стула, наконец расслабившись, попивала маленькими глотками кофе и смотрела в окно. Холодный ливень уже не был опасен и вовсе не страшен; завывающий ветер теперь бессилен. Аня надежно скрылась от ненастья: победила его, вытравив из себя до того сковывающий ее холод, заставлявший дрожать тело, руки и зубы. Теперь она не столь беззащитна – все еще оставлена всем миром, но миром не сломлена, не забита Судьбой.

– Коль, – неожиданно для самой Ани вырвалось у нее. – Слышь, Коль! – не оборачиваясь, со стаканом в руке крикнула она и тут же спохватилась. Зачем она окликнула его, ведь что сказать, как начать, Аня так и не придумала. Вырвалось само собой и совершенно не кстати – слишком расслабилась. Она обругала себя неприличным словом, напряглась, насупилась, ожидая ответа, готовясь к обороне. Но ее слова, казалось, вылетели наружи, смешались с шумом дождя и им были проглочены.

– Что тебе? – спустя время неожиданно услышала за спиной голос Николая. Он стоял в проеме, все такой же сонный, но уже не столь мрачный лицом. Удивительно, как обычное человеческое «спасибо» может отыграться в душе даже этого черствого человека.

– Ничего, – процедила сквозь зубы Аня не оборачиваясь. – Случайно вырвалось.

Николай молча развернулся и ушел. В подсобке Соболев всегда читал: там ничего не отвлекает, хотя, казалось бы, что может отвлекать его в зале безлюдной кофейни. Разве что Аня скажет что-то «случайно».

Немного поразмыслив и решив, что если не сейчас, то когда же – не сидеть же здесь целый день, она снова окликнула Николая.

– Слышь! Я на самом деле вот что хотела тебе сказать! Ты же христианин? В бога веришь.., – с пренебрежением сказала она. – Ведь так? Ты слышишь? Эй! – Обернулась она к пустому дверному проему подсобки. – Ты слушаешь меня?

– Слышу-слышу, – отозвался Николай. Он и не мог не слушать, и даже более: ему стало интересно, к чему эта не словоохотная девочка ведет. Казалась, что уже сейчас, только начав говорить, она сказала больше, чем за все эти пол года ее посещений кофейни, за исключением одного только случая, когда Аня вдоволь высказалась в порыве своего бурного гнева. – Говори, я слушаю.

– Ты должен помогать людям, ведь так? – смотрела в проем Аня.

– Кому же я должен помочь, добрая девочка? – не без сарказма сказал Николай, не сходя со своего места на стуле около маленького столика в углу подсобки, на котором, как правило, у него лежало пара книг религиозного характера. Одна из них была раскрыта в его руках.

Аня терпеть не могла, когда ее называют девочкой, тем более она поняла, что Николай сказал это в насмешку. Отвернувшись от стойки, она раздраженно забила по столу своими длинными ухоженными черными ноготками.

– Добрая девочка, – прошипела Аня, будто продолжая выбивать нервы через ногти. – Скотина рослая! Вот урод! – сжала челюсть.

– Мне ты должен помочь! – выкрикнула она, срываясь на ярость. – Ты должен меня удочерить! – потребовала Аня.

Часть первая, где я угрожаю, бесстыдно вру, гуляю, немного думаю… Всех ненавижу, особенно продавцов книг. Терпеть не могу перегоревшие лампочки!

Спорим, я дотянусь;

До самого неба достану?

Не веришь? Пригнись.

Там, внизу, гляди в темноту.

Где озеро, там я останусь.

Когда пойду, друга позову.

С ним, вместе, нырять начну.

Там, с другом, я и расстанусь.

Уплыву на самую глубину.

Не веришь? Там небо!

Там я счастье обрету!

Из ранних записей Воскресенской Ани

Глава I

1

Посреди учебного процесса в школе произошел неприятный инцидент. За все свои двадцать шесть лет стажа, Татьяну Петровну не затрагивал скандал таких величин и масштабов, что побудило ее поднять настоящую тревогу. Из учительской пропали тетради с домашними работами учеников всех трех классов девятого года обучения. Перерыли весь кабинет со всеми его шкафами, расспрашивали коллег, звонили в этот день выходным, привлекли двух уборщиц и охранника, но никто ничего не видел и не слышал. Более того, нельзя было сказать: пропали работы в понедельник, когда Татьяна Петровна снесла их в учительскую, либо же во вторник.

Ничего не оставалось, как допрашивать подозреваемых, коими были все те ученики, которые уже не раз были замечены в хулиганстве и имели дурную репутацию. Ирина Васильевна – директор школы – вполне оптимистично смотрела на возможный исход дела, так как по ее представлениям, в скандале замешаны по-меньшей мере двое, а скорее даже трое человек. Она была уверена, что один ни в коем случае не полезет в учительскую, если хотя-бы другой не будет «караулить у двери», высматривая кого-нибудь из учителей. То, что проступок совершен группой, уже дает больший шанс, что дело разрешиться, потому как одиночка всегда будет молчать, и как не запугивай всех подряд коллективной ответственности, он то никогда не сознается. Другое дело, когда это касается группы. Не редко находится тот, кто испугается, проговориться, или просто прислушается к голосу совести: главное, только правильно попугать или тонко призвать к добропорядочности – смотря по обстоятельствам.

Интересно и то, что красть тетради по обществознанию совсем не имело смысла. Это не какие-то решающие работы за четверть и даже не обычные контрольные, за которые можно схлопотать очередную пару. Работы эти хотя и носили обязательный характер выполнения для учеников, но никак не подлежали оценке. Кроме того, это была домашняя работа, которая должна была быть сдана в понедельник всеми без исключения. Пожалуй, этот пункт самый обязательный, потому как предмет вела Татьяна Петровна, а уж ее методика отношений с учениками была по всем правилам строгой дисциплины. Тем самым Татьяна Петровна практически исключала возможность учеников отклоняться от ее строгих требований, не смотря на то, что это как ни как обществознание, а не алгебра или физика, либо тому подобные предметы, которые традиционно – считается – идут в придачу с деспотичным учителем.

Темой задания было: «Мой вклад в лучшую жизнь». Подразумевало оно свободную форму письма без строгих рамок и какого-либо плана. Как напутствовала Татьяна Петровна после тяжко обремененных вздохов, причитаний и раздраженных смешков, вызванных ее новой задумкой: «Пишите как хотите, о чем хотите, главное, чтобы каждый из вас был уверен, что тема полностью раскрыта».

***

Воскресенская Аня из учениц с не очень хорошей репутацией в школе, слабой успеваемостью, периодическими опозданиями и частыми прогулами – «тотальными», как любила выражаться Татьяна Петровна на ее счет. Репутация Ани распространилась не только среди учителей, но и в некотором роде затмевала сомнительную популярность оголтелых школьных хулиганов. В отличии от остальных, нарушавших дисциплину точно таким же образом, как это уже заведено в веках, она проявляла неординарные способности. Несомненно, это талант, которому удивлялись некоторые сверстники и который признавали учителя, обозначая его, как «своеобразная способность». Когда в школе в очередной раз происходило нечто возмущающее спокойствие и нарушало заведенный уклад, и в том где-то будто отдаленно мелькала фигура Ани, то в двух из трех случаях без ее непосредственного участия дело не обходилось. Примечательно, что замечалась не активная роль Воскресенской в произошедшем, но какая-та постоянно подстрекательская, что выходило так, будто она и не совсем причем, а если и причем, то так, просто проходила мимо. Если «хулиганке» не всегда удавалось скрыть свою истинную роль в скандале, то по крайней мере формально выходило, что она не при делах. Это то учителя и называли «своеобразной способностью» Воскресенской.

Числилась Аня в девятом «Б» классе, и соответственно, училась при нем, когда не прогуливала добрую половину занятий. Но и присутствуя на занятиях, она будто бы отсутствовала – по крайней мере качественной разницы не замечалось во всех отношениях. И это не только касается уроков, но и взаимоотношений со сверстниками, вернее в отсутствии всяких отношений. Вплоть до конца седьмого класса у Ани была подруга начиная с первого – Настя Котова. Их дружбу можно было ставить в пример самой настоящей дружбы, которая только может быть среди девочек-подростков. Где раздавался смех Насти, вторил ему голос Аня; попадет Воскресенская в какую-то передрягу, и Котовой прилично достается, будто они поделили одну судьбу на двоих.

Но в конце седьмого класса Аня столь же неожиданно и без видимой причины порвала дружбу не только со своей старой подругой, но и перестала общаться со всеми, с кем раннее охотно шла на контакт. Сверстников стала держать от себя все более на отдаленном расстоянии, основательно прекратив всякое общение с одноклассниками. Эта странная перемена была какая-та неоднозначная, а именно потому, что этим Аня изъявляла осознанный свой выбор. Верно, что она начала стремительно замыкаться в себе: стала угрюмой и задумчивой, по возможности садилась за парту одна, но при этом Воскресенская не казалась какой-то загнанной или жизнью испуганной девочкой. Совсем нет – наоборот. Чем больше отстранялась она от сверстников, тем выше поднимала подбородок, всем своим видом утверждая свою независимость, самодостаточность и, несомненно, надменность и даже брезгливость ко всему окружающему.

Как бы там не вышло, но и законченной одиночкой Аня так и не стала, и тому виной случайные обстоятельства – во всяком, случае на первый взгляд – при которых она познакомилась со Светловой Леной – довольно таки прилежной ученицы параллельного «В» класса. Дружба эта столь же своеобразная, как и перемены годом ранее в Ане, то есть противоречивая и неоднозначная.

2

Этим прохладным мартовским днем, девятый «Б» класс, после звонка на второй урок оставался в собственном своем распоряжении, будто воздушный змей, выпущенный с петель: не знает он, куда летит, но, главное – он свободен. Кажется ему, что парит он по собственному желанию, а ветер только спутник его – равный ему. В кабинете стоял заглушающий отдельные голоса гамм, взявший вверх над всем индивидуальным, как жужжание роя ос. Понесся он, ни кем не у́держный по коридору, по лестнице вниз, доходил до дверей кабинетов и ушей учеников, завидно прислушивающихся к звукам необузданной свободы.

За последними партами собралась компания из пяти человек – главный источник жужжащего улья. Там и возмутитель всякого школьного спокойствия, кровный враг дисциплины – Смирнов; туда же влез Федоров Иван – отличник и любимец учителей: все у него правильно, верно, по-полочкам; Воробьева Юлия – непоседливая, юркая, голос ее раздавался за троих, а смеялась она сразу за пятерых; спокойный, сдержанный, с многозначительным взглядом, всегда себе на уме – Константин Иванов; и готовый поддержать любую тему, лишь бы не оставаться в стороне, всегда безуспешно жаждущий стать в центре компании – Амельчев.

За первой партой левого ряда, по своему обыкновению сидели Ершова Машка и Танька Зорина. Около них почти улеглась на стол Настя Котова – она как комета, которая иногда эллипсом своего пути пробегает через орбиту неразлучных подруг. В отличии от стихийных компаний с приходящими и непостоянными темами для разговоров, сплачиваемых чувством свободы, возникающим в отсутствии преподавателя, здесь всегда поднимались только определенные, узкие темы, что касалось моды, музыки и, так сказать, роскошной жизни. Последнее – это цель, смысл существования, ядро, притягивающее к себе двух подруг; это связующая тема, в которой без всякого интереса приходится участвовать Котовой.

Между двумя подругами уже успел сформироваться приличный нарост стереотипов на дальнейшую безоблачно-розовую жизнь. Это, как обычно, уехать в столицу или лучше в Европу; выйти замуж за богача, который обеспечит вольготную, красивую жизнь с роскошными вечерами. Вознестись царицей над малым мирком огромного дома со множеством прислуг: может быть самой заняться модой или каким современным искусством; присутствовать в богемных кругах и обществах равных себе. Все эти мечты, на которых так или иначе придется споткнуться подругам, придавали Ершовой и Зориной своеобразную манеру поведения, которую никак иначе не назвать, как высокомерно-демонстративной, пренебрежительной и примитивно-пафосной.

Редко какой разговор обходился без помощи сенсорного экрана телефона. Одна из подруг обязательно доставала свой, поблескивающий множеством пафосных украшений на тыльной стороне телефон, и тем начинался просмотр, а с ним обсуждения. Тут и фотографии новых туфель, откровенных юбок, модных кофточек и шикарных блузок. И все это с видом, будто прямо сейчас, сию минуту, обе подруги стоят в дорогом магазине и выбирают новую вещицу, лишь бы как-нибудь потратить лишние деньги.

– Стой-стой, назад, – затрепетала Танька, останавливая Машку. – Вот про эту я тебе тогда говорила. На выходных уже закажу, а это значит, – потянула она слова, – что в следующий наш поход в «Радугу» я уже буду в ней, – и приготовилось к скрытой завистью лести.

– Фу, – брезгливо протянула Ершова. – Ты как Воскресенская хочешь быть? Фу, Таня!

Настя рассмеялась в голос. Зорина, потупив взгляд побледнела и нехотя обронила:

– Ну да, возможно ты права, – и добавила: – Что-то убогое в этом есть.

***

Среди жужжащего улья, над третьей партой левого ряда, касаясь кончиками поверхности, свисали пряди огненного оттенка рыжие волосы Ани. Она молчаливо склонилась над своей тетрадью с ручкой в руке, будто образуя непроглядную завесу из своих волос, как подражающим водопадам устремленным вниз. Это была ее отдельная, сорока восьми листовая тетрадка, в которую не позволено заглядывать никому. В нее записывались слагаемые рифмой строки, принявшие формы до того бесформенных мыслей и чувств, начало свое берущих из самого сердца Ани.

С этого учебного года, с сентября месяца, директор самолично распорядилась, чтобы Воскресенская сидела за одной партой с Федоровым Иваном, и не на каком ином месте. Наказ был донесен до каждого учителя девятых классов, а потому неукоснительно соблюдался вопреки желаниям двух учеников. Не только Аня всем своим непростым характером восставала против такого решения, но и Федорова не радовал новый порядок. Сидеть за одной партой с Воскресенской – этой нелюдимой рыжеволосой девчонкой, у которой не понятно что на уме, и при всяком малейшем случае выпускающей жалящие иглы и норовившей впиться зубами в глотку, представлялось не легким бременем. К тому же, по мнению Федорова, Аня – девчонка страшненькая, а кому понравится сидеть со страшной, к тому же рыжей, а ко всему прочему, по характеру своему – сущей химерой? Здесь Федоров был категоричен и старался сопротивляться до конца, потому как, на его взгляд, он – отличник, и не только – достоин гораздо лучшей доли.

Если Иван сопротивлялся такому решению, стараясь донести свое негодование ежедневными монологами, говоря по делу и часто без, а также объясняя всю суть вопроса не избирая слушателя – кому попадется, – лишь бы говорить, то у Ани хватало ума молчать, потому как она прекрасно понимала, что решение директором принято окончательное, а все из-за пресловутого правила стучать в дверь, перед тем как войти в кабинет.

Вскоре Федоров смирился со своим не легким бременем и будто даже забыл, что достоин лучшей доли, нежели сидеть за одним столом с насупленной, постоянно недовольной Воскресенской. Может быть в Ане есть некоторая скрытая черта преображать людей, или какое иное свойство, самой ей неведомое, но Иван изменился существенно, не много сказать, принципиально, потому как ученик, имеющий репутацию ни в коем разе не давать списывать и конечно же помогать, стал как раз таки помогать и давать списывать Ане.

Воскресенская же отреагировала на столь щедрый жест со стороны скупого Федорова свойственно своему характеру: приняла этот как должное, само собой разумеющееся, но для себя конечно же подметила его странность. Аня сделала вывод, что Иван всего на всего таким образом желает выслужиться, что вполне в духе его характера. Расчет прост и не оригинален, и заключается он в том, что якобы посадив Аню с Федоровым, ее успеваемость заметно улучшается, и это, несомненно, заслуга прилежного ученика, лучшего во всем классе, а то и в школе – Федорова Ивана Анатольевича.

***

Поспешным шагом в кабинет – словно олицетворяя стереотип – вбежала молодая и стройная учительница географии: с пучком волос на затылке, тонкой, поблескивающей оправой на глазах, и с не сползающей слабой улыбкой на лице. Поставив сумку на стол, она встала к классу напротив доски и поздоровавшись с учениками, дождалась, пока улей умолкнет и каждый займет свое место.

– Славно, – весело сказала учительница, когда в классе образовалась тишина. – Тема нашего урока, – размерено начала она, – природа и ресурсы гор Южной Сибири, – и красивым почерком повела мелом по доске.

Воскресенская не спеша, обремененно закрыла тетрадь и повернулась к спинке стула, чтобы положить ее в свою сумку. Обернувшись, она пересеклась взглядом с сидевшей позади Настей Котовой, которая не отрываясь смотрела на Аню исподлобья. Этот взгляд – следствие давней, но незабываемой обиды: жгучей и не проходящей более потому, что сама Настя в своей же обиде и виновата.

В начале восьмого класса, когда стало очевидно, что Аня теперь сама по себе и никто ей не нужен, и тем самым раздражала не мало сверстников, а особенно своих одноклассниц – Ершову и Зорину, этими двумя было решено сделать ее удобной девочкой для битья, которой так порой не доставало, чтобы выместить накопившуюся злость. К этому времени к подружкам примкнула оставленная Аней и все еще держащая в себе обиду за разрыв многолетней дружбы – Настя.

Сразу поняв, в чем собственно дело и чем оно грозит обернуться для Ани, что придирки по поводу ее излишней надменности и высокомерии всего лишь повод, при которых ей пытались указать «настоящее ее место нищенки» с поношенными, утратившими вид кроссовками, с потертыми джинсами в «грязной блузке и не мытыми засаленными волосами». Все это было отчасти правда, которой при случае попрекали Аню, только вот она никогда не ходила в грязной одежде и с немытыми волосами. Вид ее действительно говорит о не малой нужде – это правда. Иногда, конечно, она не причешет волосы должным образом и за ногтями на руках совсем ухаживает, считая это ненужным, но никогда Аня не ходила грязной. Напротив: только грязь – в том числе и в надуманных формах – и мерещилась вокруг Ане, на что она реагировала крайне брезгливо.

Но дело было не в ее внешнем виде. Из Ани просто хотели сделать тряпку и в последующем вытирать ноги, а потому не долго думая, она решилась всеми возможными средствами постоять за себя. Дождавшись, когда за нее примутся именно все три обидчицы, Аня будто того и ждала, чтобы развязать себе же руки. Со стороны она напоминала какого-то обезумевшего маленького парня и только ее длинные яркие волосы поверх весенней куртки утверждали, что этот человечек с большой веткой охваченной двумя руками, на самом деле девочка. Это было в первый раз, когда Аня решилась действовать первым попавшимся под руку предметом, и этим предметом стала удобно лежащая в руках весомая ветка.

Если Машка еще успела убежать, а Таньке лишь раз больно досталось по руке, то Насте повезло меньше – она, убегая, споткнулась и повалилась на землю, что закончилось для нее очень драматично. Разъяренная, готовая на все, лишь бы отстоять свое маленькое человеческое право, Аня, раз за разом, поднимая и не жалея, с силой опуская ветку, отбивала ею ноги своей бывшей подруги.

Наверное, где-то на седьмом ударе Аня остановилась, наконец расслышав слезы и мольбу Насти. Тогда, подобно победоносной воинственной амазонке, она отбросила орудие своего возмездия в сторону и, оглянувшись, посмотрела в испуганные лица в стороне стоящих подруг и пошла себе, по своему обыкновению, гулять. Погода была отличная, как раз что надо: прохладно и немного моросило.

– Еще раз так посмотришь, и я тебе тот камень в глотку затолкаю, – спокойно сказала Аня и обернулась обратно. Настя только раскрыла рот: хотела что-то сказать, но решила, что благоразумнее промолчать.

– Интриги, – с ухмылкой заметил Федоров, покосившись на Аню. Видать, он так разгорячился недавним разговором за последней партой, что позабыл, кто его соседка. Воскресенская бросила на него презрительный взгляд, но Иван не заметил.

– О твоем подвиге тогда вся школа говорила, – начал он – любитель раздувать тлеющий между людьми хворост. – Странно, как ты вообще терпишь их разговоры у себя за спиной.

Аня молчала, не обращала внимание, будто бы мимо ее ушей проносилось лишь завывание неприятного сквозняка. Она давно уловила в Федорове эту черту: подогревать конфликты, на фоне которых, как ему казалось, лишь подчеркиваются все его прилежные качества, которыми он демонстративно так хвалился. Только думал он, что делает это очень завуалированно, незаметно, но на самом же деле выглядело это до безобразия откровенно.