Текст книги "Убогая"

Автор книги: Олег Чернышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

– Я читал, что это называется социальным фашизмом, – продолжал Федоров, когда учительница села за стол и сидя продолжала вести тему. Она скрылась из виду за спиной Амельчева. – Это когда человека оскорбляют по социальному положению.

Что-то стало колоть ему в висок, и обернувшись, Иван увидел гневный, непоколебимый взгляд Ани. Она все поняла: он назвал ее нищенкой. Больше всего Аня ненавидела, когда ее трогали за социальное положение, то есть напоминали, что она из семьи не вполне неблагополучной: из семьи бедной. Впрочем, она и не считала, что живет в какой-то семье и понятие это для нее было чуждо. А еще Воскресенская терпеть не могла, когда ее называют убогой – тогда уж она не в силах себя сдержать. То, что эта тройка сверстниц болтают о ней за спиной все что угодно, Аня и без того знала, как и знала, что сам Федоров не мало чего говорит, особенно если он считает, что это каким-то образом подыгрывает его репутации.

– Может заткнешься, умник твердолобый, – проскрежетала она.

Послышался голос поднявшейся с места учительницы:

– Ой, Воскресенская, совсем забыла. Тебя Ирина Васильевна вызывает. Иди сейчас к директору.

Стащив с парты учебник и тетрадь по географии, Аня бросила их в сумку, и встав, закинула ее на левое плечо. В это время учительница начала писать на доске. Под пару негромких смешков Воскресенская не спеша покинула кабинет.

В школе всегда найдется несколько пустующих кабинетов, где можно переждать урок, на который пришел не подготовленным, либо с невыполненным домашним заданием, чем некоторые ученики и пользовалось. Но не Аня: если она прогуливает, то уходит не возвращаясь. В редких случаях она пользовалась пустыми кабинетами – в таких, как например этот: оставить на время сумку на стуле последней парты, на всякий случай задвинув, чтобы не было видно, либо положив в шкаф, если таковой стоит в кабинете, и пойти к директору, по мере возможного не задерживаясь у нее.

3

Ирина Васильевна – женщина довольно жесткого характера. Как все управленцы с немалым стажем, она хорошо дисциплинирована и выдержана на эмоции, что со стороны смотрится чрезмерно хладнокровно. При всей своей видимой сдержанности, требуемом занимаемой должности, Ирина Васильевна – мать троих детей – женщина переживающая и довольно болезненно реагирующая на всякого рода происшествия, хотя, опять таки, со стороны это было незаметно. Точно также невозможно было уловить ни единого дрогнувшего мускула на лице Ирины Васильевны, когда ей жаловались на учеников, будь то неуспеваемость, неряшливость, опоздания и тому подобное, что тем не менее не отражало действительности ее внутренних переживаний.

В ее небольшом кабинете всегда был порядок: только все необходимое, нужное для работы и больше ничего. От этого маленькое помещение, которое служило кабинетом Ирине Васильевне, казалось уютным и даже просторным, но в тот же время создавало впечатление дисциплины и какой-то уставной, прописанной в деталях жизни.

Словно у чиновника, на стене за спиной висел портрет действующего президента, а также герб – золотого цвета двуглавый орел на красном щите; справа полутораметровый бело-сине-красный флаг на напольном флагштоке. Ирина Васильевна была убеждена, что школа должна быть кузницей не только будущего образованного, воспитанного, придерживающегося моральных и этических ценностей человека, но и личности, которая почтительно относится к своему государству и его истории.

Подойдя к кабинету, Аня, не стучась, дернула ручку и толкнула дверь от себя. Не глядя на Ирину Васильевну, она прошла до стула напротив стола директора и молча села, повернув голову к окну, за которым над голыми изогнутыми ветвями дерева нависло тяжелое, неподвижное свинцовое небо.

– Анна, ну сколько раз можно повторять, – напустила Ирина Васильевна возмутительный тон, – прежде стучатся, а потом заходят.

Ирина Васильевна взяла с секунду молчания. Она поняла, что слова ею сказанные, не только прозвучали как откровенная формальность – они таковыми и были. Сколько раз она уже говорила это упертой Воскресенской! Ирина Васильевна сбилась со счета, сколько попыток было предпринято отучить «хулиганку» от этой дурной манеры, выставляя ее за дверь и требуя войти снова, только прежде постучавшись. Но всякий раз, как она это делала, Аня разворачивалась и уходила, как правило прямиком во двор, где покурив, безвозвратно перелазила через забор.

Разговоры с Дарьей Николаевной – мамой Ани – ничего не дали. Та лишь пожимала плечами и признавалась, что да, ребенок у нее не простой, со сложным характером, но это пройдет: как ни как каждый подросток переживает взросление по своему, а у Ани, может быть, этот процесс немного тяжелее. Дарья Николаевна с первого же разговора не понравилась Ирине Васильевне: слишком она мягка с дочерью; похоже, попускает ей много лишнего, да и сколько можно ссылаться на подростковый возраст и тем искать повод, чтобы не заниматься ребенком?

Не совсем правильное мнение сложилось у Ирины Васильевны о матери Ани, но она по крайней мере не собиралась сидеть и наблюдать как Воскресенская растет чуть ли не беспризорницей, без малейших понятий о должном поведении в обществе. В средствах директор себя не стесняла никогда, какими бы они жесткими не были, тем более, если по ее мнению это должно принести пользу. Зашла она сразу с двух сторон, принявшись одновременно за маму с дочкой. Дабы Дарья Николаевна призадумалась, что дочерью надо заниматься – уделять ребенку чем можно больше внимания, тем более когда Аня растет без отца, Ирина Васильевна обратилась в органы опеки и попечительства, после чего два раза в месяц к Воскресенским стала приходить инспектор Лисенко. Это стало для Дарьи Николаевны унизительным испытанием, но не менее оскорбленной чувствовала себя сама Аня. Хоть бы трижды вселенная вывернулась на изнанку, а звезды поменялись местами с пылью, не простит Аня этого Ирине Васильевне никогда.

Более того – для Ани стало обязательным посещение школьного психолога раз в неделю по пятницам после занятий. Но в этом обстоятельстве, если вселенная все же решит вывернуться наизнанку, то так и быть, Воскресенская простит директора, потому как хотя по-началу она и бегала назначенных ей приемов у психолога, в итоге Ане самой это стало по душе.

– Думаешь, когда ты потом устроишься работать, твое начальство будет это терпеть? Нет, Анна, тебе надо научиться вести себя как все приличные люди. Ты меня слышишь? – продолжила директор.

– Приличные люди, – хмурясь протянула Аня. – У людей, похоже, только приличие и осталось.

– Что ты имеешь ввиду? – всматривалась она в ученицу.

– Да вот, даже ваша Лисенко, – смотрела Аня в окно. – Все у нее по-приличию. Такая вся из себя доброжелательная, ходит, улыбается, слова вежливые подбирает, а ведь слышно, что каждый ее вопрос со злобой. Только и хочет, чтобы как-нибудь унизить, – сказала Аня и шепотом выругалась. – Наверное, свою пустую жизнь этим заполняет.

Ирина Васильевна смотрела на Аню внимательно, немного округлив глаза.

– Лисенко, это кто?

– Из опеки, которую вы натравили на меня. Ее муж шесть лет назад бросил, а с детьми она не общается. И мне кажется, дело не в них. Хотя… Как там? Яблоко от дерева, или что? В этом дряном городишке все про всех известно.

– Мда, Анна.., – задумчиво обронила Ирина Васильевна. – Никто на тебя никого не натравлял, – собралась она. – Не придумывай. Не мне тебе говорить, что вы живете.., скромно. Все это меры предосторожности. На всякий случай.

– На всякий случай, тогда уж я скажу, – вспылила Аня обернувшись к директору, – хватит мне этим тыкать в рожу. Задолбали! – и шепотом добавила: «уроды».

– Успокойся, Анна, – строго сказала директор, подняв тон. – Не забывай, где ты находишься и с кем разговариваешь!

Потянувшись за письменной ручкой на столе, Ирина Васильевна схватила ее пальцами обеих руки и стала вертеть в ладонях. Подняв голову, она посмотрела на Аню, которая снова обратилась к окну, будто что-то высматривая там, но без всякого интереса или ожидания.

– Ты пойми, мы здесь не для того, чтобы мучить тебя. Мы не желаем тебе зла. Все здесь только и работают для того, чтобы каждый из вас нашел себя в жизни; чтобы вы потом, когда станете взрослыми, как положено устроили свою жизнь. По большому счету, профессия учителя в этом и заключается. Мы все желаем вам, и тебе лично, Анна, только добра. Да, могут быть какие-то конфликты среди учителей и учеников, но это всего лишь рабочий процесс, не более. Ты меня понимаешь?

– Вы вызвали меня, чтобы рассказать о том, на сколько вы все здесь заботливы? – повернулась Аня к Ирине Васильевне.

Она тяжело вздохнула и сказала:

– Мда, Анна, у тебя и правда очень тяжелый характер. Что ж, будем надеется, что он тебе пригодится. Может быть упорство послужит тебе в жизни.., в карьере к примеру. Ты же, наверное, уже думала, кем собираешься стать. Кем ты хочешь быть по профессии?

– Надзирателем колонии стану, – не думая ответила Аня.

– О, господи! – вздрогнула Ирина Васильевна. – Ты серьезно? Я думаю, ты способна…

– А чем плоха эта профессия? – перебила ее Аня. – Кто-то же должен стеречь всякую сволочь!

– А ну перестань, – не сильно стукнула она ладонью по столу. – Изволь хотя-бы у меня в кабинете не выражаться. Ужас, Анна. Это какой-то кошмар!

– Я знаю, – отречено сказала она.

На ветку дерева, напротив окна села галка с черными, как стрелки крыльями вдоль тела и с серой грудью, охватывающей частыми мелкими перышками голову с шеей. Взгляд ее казался выразительным, почти как человеческий, с черными на белом фоне зрачками. Она вертела своим длинным массивным клювом из стороны в сторону, оглядываясь вокруг себя. Потом игриво запрыгала на ветке, словно проверяя ее на прочность. Аня любовалась неожиданным пернатым гостем: в глазах ее мелькнула слабая искорка.

– Ты в курсе, что у нас пропали работы по обществознанию? – наконец прозвучал вопрос, ради которого и была вызвана Аня.

– Теперь в курсе, – не отрываясь от галки ответила Аня.

– И тебя это ни сколько не удивляет?

– А что меня должно удивлять? – повернулась она к Ирине Васильевне. – Пропали, так пропали. Может кому-то они оказались нужнее, – усмехнулась Аня.

– Интересно было бы узнать, что тебе не все равно, Анна. Как не послушаешь тебя, все для тебя не важно. Ты же, наверняка, сдала свою работу, и разве тебе не жаль, что твой труд пропал даром?

– Вообще не жаль, – покачала она головой. – Наоборот, было бы хорошо, чтобы никто эту мою писанину больше не увидел.

– Почему же?

– Правду написала, вот почему, – отрезала Аня и обратила взгляд к галке. Птица перестала проверять на прочность ветку и уже сидела себе спокойно, смотря куда-то в сторону. Лишь перышки, беспокоимые слабыми ветром, поддергивались на ее груди, спине и затылке. Неожиданно клюв птицы обернулся к Ане и их взгляд пересекся. Казалось, что ее глаза смотрят прямо в зрачки Ани. Это привело Воскресенскую в восторг, от чего она маленько приоткрыла рот. Не отворачивая клюв, галка расправила крылья и, словно примеряясь к ветру, замахала ими на месте. «Скоро, скоро, подожди», – сказала про себя Аня. Галка раскрыла широко клюв гаркнув два раза, взмахнула крыльям и взлетела, пропав из виду.

– Правду, – с грустью повторила Ирина Васильевна и вздохнув, спросила: – Что тебе известно о случившемся?

– Так и спросите: я ли их украла, или нет? – Она пристально смотрела на директора.

– Ну? – откинулась Ирина Васильевна на спинку кресла. – Так ты, Анна? – натянуто улыбнулась она.

– Нет, – твердо ответила Аня, – не я. Если бы я что-то и хотела сделать такое, интересное, то явно не занималась бы тупой кражей каких-то там тетрадей по обществознанию. Кому они вообще нужны? Только если печь разжигать. Ну, вот и зацепка! – подалась Аня оживленно вперед, положив ладони на колени и чуть улыбнувшись. – Кто живет в частном секторе? Вот с них и начинайте, Ирина Васильевна.

– Все, Воскресенская, – не выдержала директор. – Живо иди на урок. Будешь ты мне тут еще ерничать. Совсем мать распустила! – крикнула она сквозь щелку закрывающейся двери.

Глава II

1

На протяжении всего рабочего времени, выход на задний двор школы был открыт. Им пользовались все курящие школьники: проходили вдоль корпуса и заходя за него становилось около ворот, которые оставались неизменно закрытыми во всякое время.

Было время, когда администрация решила начать борьбу с курением самым что ни на есть неподходящим образом – закрыть дверь во двор. Это было зимой, год назад, когда Аня училась в восьмом классе. Тогда по коридорам из туалетов каждую перемену катились густые серые кубы, создавая дымку как при тумане. Сами уборные стали напоминать газовые камеры, в которых и минуту нельзя было простоять, чтобы не ощутить неприятную тяжесть в легких, сухость во рту и жжение в глазах. Одежда, впитывая едкий табак, прочно источала от себя его запах. С месяц потребовалось администрации, дабы понять, что ни численность курящих не уменьшилась, и сами курящие курить меньше не стали, а потому дверь разомкнула свой замок и услуги школьного двора стали вновь всем доступны.

Светлова Лена уже стояла около ворот, когда показалась Аня в своей темно-зеленой куртке со множеством карманов и сумкой через плечо. Шла она как обычно, не спеша, в то время как Лена, увидев сообщение на телефоне, отпросившись выбежала, не сумев накинуть на себя куртку. Прохладно, моросит, поддувает неприятный ветер, а она лишь в юбке да светлой тоненькой блузке, стоит, сомкнув руки на груди – вся замерзла и трясется.

Воскресенская сразу заметила ее поблеклый взгляд, напряженные губы и бледность застывшего лица. Если не быть в курсе, почему столь любвеобильная, жизнерадостная девочка как Лена имеет сейчас такой болезненный, депрессивный вид, можно подумать, что она замерзла до полусмерти и вот-вот может упасть мертвая наземь. Но Аня то ее знает эту свою полярную в настроении подругу. Лене, кажется, не дано прибывать где-то посередине: либо она все на свете любит, всем любуется и всему радуется, либо даже самое прекрасное, самое ею любимое становится безразлично или вовсе противно. Это состояние, которое она называла хандрой, заставляет Лену прятаться в себе, закрывая дверь и окна своего существа, и сидеть так во тьме – в мире серых оттенков, до тех пор, пока створки окон сами, не утомившись мраком, устало не приподнимуться и не впустят ослепительный свет, озаряющий красочно исписанные стены дома.

Когда створки закрыты, душный, застоявшийся воздух пропитывается жалостью к себе, руки опускаются, сознание сужается вместе с желаниями и чувствами. Как бы ни было тяжело Лене, привычка, заведенная в ее семье – выглядеть всегда прилежно, опрятно, а в школе еще и строго, срабатывала подобно простому и надежному механизму. Белый верх, темный низ – как этическая заповедь для Лены, собирающейся утром на уроки. Еще с год назад она сменила прическу и теперь у нее не длинные, как у Ани волосы по самые лопатки, а все те же, черные, лоснящиеся, но прической под каре с прелестной челкой на тонкие брови, которая только подчеркивает ее выразительные голубые глаза.

Достав из пачки сигарету и зажигалку, Аня, ничего не сказав, закурила. Как будто не замечая Лены, она повернулась, чтобы оглядеть верхушки деревьев: может быть галка еще где-то здесь, наблюдает за ней, или ждет. Может быть она увидела, что Аня покинула тесный кабинет и давящие стены школы: убедилась, успокоилась и полетела дальше, свободная, ни чем не скованная птица.

– Уже уходишь? – спросила Лена.

– Ага, – присматриваясь к скрюченным голым ветвям деревьев, оживленно сказала Аня. – Была бы ты нормальной, вместе бы сейчас ушли, – добавила она, зная, что никогда бы не взяла подругу с собой.

Светлова ничего не ответила. Она стояла сутулясь, прижав руки к груди; зубы принялись подбивать в такт с дрожью тела.

– Противно на тебя смотреть, – обернулась Аня. – Рожа бледная, как сидушка унитаза. С такой мордой только на улице побираться, и то стороной будут обходить.

– Ладно, я пошла, – сморщив губы, сказала Лена.

– Делай так по чаще. Может быть вид дурочки разжалобит кого и дадут тебе в морду, чтобы поумнела. Да постой ты! У меня теперь ключи от крыши, я замок туда повесила. Пойдем сегодня?

Лена прикусила левую губу.

– Обязательно туда?

– А куда еще! Это лучшее место во всей этажке, да и в нашем захудалом городке тоже, – иронично проговорила она. – Теперь крыша – моя личная собственность. Вот же они удивляться, когда увидят на двери замок, – улыбнулась Аня.

– Кто?

– Не знаю, но ведь туда кто-то же ходит.

Тяжело вздохнув, Лена задумчиво посмотрела в сторону – уйти бы сейчас домой, задвинуть шторы, закрыть дверь своей спальни, упасть на кровать и накрыться одеялом с головой, чтобы ничего не видеть и не слышать, и спать, спать до самого утра, уткнувшись лицом в подушку. Оставаться одной у себя в комнате и чтобы никто не тревожил, не звал, не спрашивал: как дела.

– Славно, – одобрительно сказала Аня. – Тогда, как обычно.

– Хорошо, – злясь на себя и на Аню проскрежетала сквозь дрожащие зубы Лена. Всякий раз, когда Светлова тщетно пыталась найти в себе силы, чтобы наконец отказать Ане и настоять на своем – ну хоть попробовать, – она начинала перебирать в голове случаи, когда сказала подруге: «нет, у меня другие планы», или бы соврала, сказав: «ой, я же маме обещала…» Но нет, Лене обязательно надо промолчать и с огорчением вздохнуть, что стало восприниматься Аней как безоговорочное согласие.

Это еще хорошо, что Воскресенская не всякий раз таскает ее с собой, иначе ей бы пришлось ходить туда, возможно, несколько раз на дню, как казалось Лене. Кто знает эту Воскресенская! Лена представления не имела, где Аня гуляет, что она вообще делает на этой этажке, тем более одна, когда даже Световой вдвоем с подругой жуть как страшно пробираться через эту холодную темень.

– Лен! – крикнула Аня уходящей подруге. – Наушники забыла что-ли?

2

Бескрайними горизонтами повисли над всем миром мрачные, свирепые, неподвижные тучи, жадно скрывающие над собой теплые лучи солнца. Ветер, снующий по улицам и переулкам городка, как мелкий проказник, боится подняться выше и прогнать прочь тяжелые массивы небесных гор, испуганный их сурово-старческим видом. Морось, осыпаемая ими на слабую, не проснувшуюся почву, лишь напоминает проказнику, насколько он немощен, труслив и мелочен, и не может он большего, чем надоедать своей мерзлостью смертным людям.

Выбросив на землю тлеющий окурок среди множества других: пожелтевших, почерневших и отсыревших, Аня поправила лямку сумки на плече и принялась карабкаться вверх по воротам школьного двора. Когда-то она ставила ноги задумавшись и оглядываясь, примеряясь цеплялась пальцами, но теперь, словно кошка, в сотый раз карабкающаяся на одно и то же дерево – все движения делала не задумываясь, с необыкновенной легкостью. Не она одна уходит с уроков таким путем, но с уверенностью можно сказать, что ни один школьник не взбирается по этим воротам так ловко и быстро, совершенно не задумываясь, как Аня. Занеся обе ноги за ворота, она также легко спрыгнула наземь и вложив в уши красные наушники Лены, достала телефон и включила музыку. Аня пошла гулять.

Всякий раз, когда Воскресенская собиралась погулять, она не думала куда ей идти – в какую сторону направиться. Гораздо интереснее, приятнее просто идти: сначала прямо, а там уже как выйдет – захочет, свернет налево, либо обойдет парк; может быть она заглянет во дворы домов улицы Лесная, где в том году отремонтировали детские площадки, либо решит выйти на Южную – до сих пор там глубокие ямы на дороге, а по тротуару приходится идти, постоянно обращая внимание себе под ноги.

Если выйти на Речную, то можно присесть на лавочке в сквере и наблюдать за сплоченной стаей бездомных собак. Иногда Аня специально ходила на Речную, чтобы побаловать себя забавным зрелищем: как бегают чем-то озадаченные псы, иногда немного разбегаются, а вожак всегда оглядывается – присматривает за подопечными. Это зрелище очень веселило Аню, хотя по ней и не скажешь: в душе она смеялась, а на лице все одно – застывший суровый насупленный вид.

Всякий раз Аня приходила на пруд, который находится недалеко от центра. Как и у всего городка, вид у него неважный, пока из почвы вокруг тропинок и скамеек не полезет трава, а на ветвях не полопаются почки стремительно нарастающей листвы. В марте унылый, мрачный, пожалуй, видом своим отталкивающий, но совсем обратно, когда на пруд слетаются утки и селятся на его водах. К этому времени уже расцветать клумбы и вид преобразуется в противоположный – всякий глаз радующий и не трогающий лишь самые безнадежно черствые сердца.

Тут, на пруду, если пройтись по извилистой дорожке, вдоль которой расположились деревянные скамейки с закругленным металлическим каркасом по краям, можно дойти до единственного большого кустарника черемухи, а прямо под ним – любимая лавочка Ани. Здесь особенно красиво в мае, когда черемуха рассветает белоснежными цветами и совершенно скрывает из виду скамейку так, что с дорожки ее вовсе не видно. Зато обзор на сам пруд – на его рябистую гладь, остается прежним, ни чем не прикрытым, разве что немного листвой слева стоящего молодого деревца.

Если скамья не занята, Аня по долгу сидела на ней, разглядывая как по голубому небу плывут утки. Да, она наблюдая отражение в воде, представляла, что утки плавают именно по небу: живому, рябистую и столь близкому, что можно было подойти к нему и опустить в его глубины руки. И так делала Аня: трогала голубое, влажное, приятно-прохладное небо своими руками; щупала его облака изнутри. Невероятное ощущение! Когда небо так близко, земля уносится прочь со всей той грязью, которой люди успели ее непоправимо испачкать, навеки осквернив.

Едва ли возможно предугадать мгновение, когда теснящая непогода настроения со всеми ее тревогами и довлеющими мыслями, вдруг расступается и словно перед глазами обнаруживает незримый, благотворный свет. Ему нет ни преград, ни препятствий; ничего вокруг не интересно ему, кроме грустных и беспокойных сердец, уставших от самих себя, от своего тревожного биения – загнанных в углы противоречий. И нет им, молодым и старым, отдушины, кроме незримого, благородного света, который делает каждый удар легким и приятным, прогоняя тревоги и сомнения.

Нет больше одиночество – мир пришел взглянуть на Аню; мир радуется ей, приветствует ее как свою родную, на долго потерявшуюся и где-то блуждавшую, самую любимую свою сестру.

Облокотившись на спинку скамьи, Аня, закрыв глаза, откинула голову назад. Она тоже радовалась вместе с ним: дружественно приветствовала его, открываясь ему всем своим добрым сердцем. Как прекрасны эти минуты! Жаль только, что коротки они и смехотворно редки, как волшебные сны.

***

Кто так хорошо может знать этот невзрачный городок, как не Воскресенская? Не нужно обладать феноменальной памятью, чтобы запомнить где какая улица проходит, с какой та или иная пересекается, и что в том или другом месте находится. Нет ничего сверх обыкновенного, чтобы знать несколько улиц и районов города, в котором центр и периферия практически представляют из себя одно и тоже – настолько он мал. Но в отличии от всех, Аня помнила каждый дом до мелочей, так сказать, в лицо; знала каждый угол двора, каждое дерево; знала детали, которые никто другой не замечает. Она бы и сама не обращала на них внимание, да помнила все досконально и каждое незначительное изменение бросалось в глаза, порой досадно и неприятно.

Может быть Аня предпочла бы видеть город застывшим, со временем не меняющимся. Она, возможно, более чутко, нежели остальные, как-то по-особому, по-своему чувствовала родной городок. Так или иначе, Аня каждый раз только утверждалась во мнении, что все новое сродни дрянной краске, которой закрасили прогнившую жестяную банку. В конце концов, ржавчина сожрет или отторгнет любой цвет, какой бы он не был. Ни чем, никогда и ни за что не избавиться от сути, от пугающих глубин, которые не лгут, но до поры молчат. Можно обманывать кого угодно, с бо́льшим успехом саму себя, но и тогда не будет большего для тебя чужака, чем ты сама.

Аня не считала себя единственной обладательницей правды, узревшей ту неясную суть, призрак которой далеко мелькал в воображении. Она также, как и все, была обманута – и гораздо хуже. С самого рождения она стала посмешищем, над которой глумиться весь мир – усмехается злорадная Судьба. Ее без спроса, без желания выволокли на эту грязную слизкую землю и сказали: «Иди, живи и радуйся». Часто, назло повторяли: «Радуйся, веселись, наслаждайся жизнью», но ведь Аня то понимала, что это низкая, мелочная шутка: слишком не смешная и обидная. Может быть кому-то там весело, но далеко не Ане. Невыносимо осознавать нелепость своего существования!

С несколько недель Аня, всякий раз спускаясь по Каменной, возмущалась, приходила в крайнее, но молчаливое недовольство от жалящей глаза зеленой прямоугольной вывески кофейни с черными буквами на ней: «Книжное кафе – Вкус мысли». Раньше, думала она, когда помещение пустовало и казалось совсем заброшенным, было намного лучше: эта улица города смотрелась искреннее, правдоподобнее, как и следует. Теперь же на ней появилась какая-та неестественная, приукрашенная ширма, подобно тому, как покрасили старый, осыпающийся дом: он скоро рухнет, его балки сломаются под тяжестью безвозвратного времени, а краска… Краска как злая насмешка!

Сейчас, находясь на другой стороне дороги напротив кофейни, откуда вышла средних лет женщина с пластиковым стаканом в руке, Аня стояла, пытаясь решить непростую дилемму: заходить, или нет. Одна мысль: появиться там, слиться с этой фасадной маской, оскверниться какой-то оскорбительной ложью, уже коробило ее посеревшую юную душу. Чем больше она размышляла об этом, тем назойливее ее брови наползали на глаза, а губы, напряженно сжимаясь, выпячивались вперед. Посмотреть со стороны: так девочка стоит на судьбоносном перепутье, решая ход дальнейшей своей жизни. Не будь ее лицо до того серьезным, что непременно вызовет улыбку у прохожего, можно было бы испугаться, подумав: как же это несправедливо, что на столь маленькое создание возложена такая непосильная задача.

В жизни она бы и не подумала туда заходить, если бы не заметила вывеску на двери: «Любая книга за 100 рублей». Дело же в том, что у Ани закончились непрочитанные книги, а к чтению – надо сказать – она пристрастилась, и произошло это ровно тогда, когда она решила стать сама по себе, то есть в период ее крутого преобразования.

Конечно, желательнее было бы как раньше: читать книжки с телефона, что Аню вполне устраивало, но как на зло, несколько месяцев назад заряд батареи стал столь же быстротечен, как школьные перерывы между уроками. Можно было и взять деньги у Ленки, пойти в местный книжный магазин, но разве есть что-то более противное и омерзительное, чем этот торговый центр со всеми его масками, ширмами и дрянными красками! И этот книжный магазин… Скверное место! Там обязательно какой-то продавец увяжется за Аней и будет наблюдать за ней, проходя по рядам и делая вид, что занят чем-то другим, но только не высматриванием нервной девочки между стеллажами книг. За Аней почему-то всегда особенно следят, и это она чутко замечала и жутко тому раздражалась.

Когда стала ясно, что Воскресенской все же придется идти в кофейню, она, громко выругавшись и добавив ко всему сказанному: «уроды», не глядя по сторонам дороги, пошла на другую сторону улицы.

***

Слух пронзил невыносимый звон над головой, когда Аня резко, с остервенением дернула на себя входную дверь. К двери сверху был прикреплен маленький бронзового цвета колокольчик, который всякий раз радостно приветствовал посетителя. Почувствовав на себе разрушительный гневный взгляд поднятой вверх рыжей головы, колокольчик мигом замер. Раздраженная предательским звоном, Аня с силой хлопнула дверь, от чего колокольчик судорожно, и явно уже против своего желания, забился как в предсмертной агонии.

Из-за стойки молча поднялось невозмутимое вытянутое лицо, замершее в ожидании потребительских требований юной посетительницы.

– Книги! – коротко сказала Аня, бросив в Николая заблестевший от бешенства взгляд. Он молча протянул руку в сторону помещения, по стенам которого беспорядочно висели полупустые полки.

Аня подошла к первой попавшейся полке, посмотрела на нее, потом на неподвижно стоявшего Николая, потом опять на полку, и снова на Николая.

– Вот только следить за мной не надо, – процедила Аня сквозь сжатые от раздражения зубы. Невозмутимый Николай скрылся за стойкой.

Присматриваясь к каждой книге, порой снимая с полки и листая, открывая содержание и кое-где наугад прочитывая абзац, она то становилась на цыпочки задирая голову, то приседала на корточки, а после, морщась поднималась в рост. Вскоре Аню охватило разочарование, а с нею явилась и небольшая обида – интересного ничего не попадалось. Она не искала чего-то определенного, да и почти все авторы – за исключением двух – были для нее неизвестны. Как обычно, она опиралась на свою интуицию, ведь та не раз верно указывала Ане на стоящую вещь. Так она нашла, к примеру, повесть о войне Андреева, которая поразила ее до глубины души каждой своей строчной, буквально пропитанной безумием и сумасшествием. Таким же методом Аня подобрала книгу одной австралийской писательницы о бедном новозеландском семействе, переехавшем в Австралию, история которой растрогала Воскресенскую без преувеличений, до слез, которых она стыдилась.

Похоже, думала Аня, надо будет брать деньги у Лены и идти с ней в книжный магазин. Обязательно с ней, потому как Аня едва ли выдержит все эти преследования продавца, снующего между стеллажами и непременно психанет, затопав с суровым, напускным видом к выходу.

Оставалась самая последняя, высоко висящая на стене – почти под потолком – полка. Маленькой ростом Ане пришлось не только закинуть назад голову, от чего уже начинали ныть мускулы шеи у затылка, но и пришлось немного отойти назад, чтобы разглядеть, какие книги можно оттуда снять. Опять ничего – каких-то семь неизвестных Ане книг с названиями, совершенно не привлекающих ее внимание. Лишь с боку одна известная всем фамилия. Воскресенская читала только одну его книгу об униженных людях, которая, по-правде говоря, оставила в памяти Ани вполне добротное впечатление, хотя местами и была скучновата.

Тут выбирать более нечего: либо классик, либо завтра в магазин с Ленкой – этой кислой морщащей губы физиономией, на которую смотреть противно. Не долго думая, Аня выдернула стул из под стола, поставила напротив полки и запрыгнула, встав на него своими грязными зимними ботинками с высокой подошвой. Сняв книгу, она громко спрыгнула на пол и оставив куски сырой грязи на сидении, задвинули стул обратно.