Текст книги "Убогая"

Автор книги: Олег Чернышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

– Мне сегодня пришла мысль, когда я сидела у пруда, – сказала Аня. – Ведь прежде чем стать чистой, надо испачкаться? Как думаешь?

– Ты серьезно? – хихикнув спросила Лена, но посмотрев на Аню, грустно смотрящую куда-то вдаль, сгладила лицо. – Зачем это пачкаться, чтобы стать чище?

– Ведь если не понять, что грязная, тогда зачем мытья? – шепотом рассуждала Аня, но подруга не расслышала. Лена ухватилась руками за сумку и придвинулась к подруге.

– Что ты говоришь? – старалась понять, но в ответ было только молчание задумавшейся Ани.

Сделав глоток, Аня отставила в сторону бутылку и достала из кармана пачку сигарет. Подул ветер – голые ветви на деревьях заскрежетали о принесенных ветром слухов. Кремень зажигалки высекал лишь фонтанчик искр, тщетно призывая огонь. Сомкнув обе руки, через несколько попыток Ане удалось подкурить. Дым пустился вслед за ветром, догоняя его, стараясь смешаться – стать одним с ним целым.

В тишине очередного молчания на голову Ани налетела стая невидимых злых птиц с длинными острыми клювами, вонзающимися в голову и сеющими множество неразрешимых вопросов. Снова, опять, в очередной раз Аня поняла, что запуталась, очень сильно и, возможно, безнадежно запуталась. Жизнь страшна, очень страшна. Она – это давящее, жестокое бремя, задающее множество вопросов на которых не может быть ответа. Это бремя – как немой фокусник, ловко манипулирующий картами, удивляющий ими зрителя и задающий загадки одну за другой. Сотворив фокус, он тут же переходит к другому, потом к третьему и уже не разобрать с чего все начиналось. Можно лишь махнуть рукой и признать свое бессилие. И не спросить фокусника, как он это делает. Может быть он и сам хотел бы поделиться со зрителем своими секретами, но ведь и он не всесилен – немой, сухой и постоянно оглядывается по сторонам.

Все смешалось, поменялось, перевернулось: одно другое захватило, поглотило; что-то отпало. Многое! Почти все отпало!

Жизнь – это грязная доска со множеством разводов, висящая на стене неопределенности, страха и смутной надежды.

– Ты веришь в Бога? – дрожащим голосом от скопившихся слез спросила Аня.

– Не знаю. По-моему это выдумки, – призадумавшись ответила Лена.

Слышным шепотом Аня прочитала:

Из сердца моего вырвали Бога,

Душа теперь не чувствует скорби.

Вырвали не Бога, а забрали мечту.

Не душа скорбит, а нейроны в мозгу.

Часть вторая, где я играюсь с марионеткой, несу всякую пургу Таньке и избавляюсь от одиночества. Все лестницы ведут вниз!

Выйди, не стой, присядь со мной.

Может быть среди нас двоих,

Не ты один покрылся чернотой.

Посмотри, я тоже? Повернись!

Не молчи. Видишь эти слезы?

А израненные руки? Смотри!

Не отворачивайся! Ну хоть солги!

Ну скажи, что во мне осталось?

Есть хоть капля былой чистоты?

Из ранних записей Воскресенской Ани

Холодное воскресение августа

– Ты должен меня удочерить, – выкрикнула Аня и стала ждать, но в ответ лишь оскорбительная тишина. Только ливень, стуча, все продолжал понапрасну хлестать ленивую землю. Знал бы он, что земля слишком похожа на людей, по природе своей глухих, слепых и бесчувственных. Нет им дела, кроме своих мелких забот, раздутых до всеобъемлющих размеров, как нет никакого дела земле – лишь разевать рот и проглатывать в свои недра скошенные временем плоды.

Казалось, вместо того, чтобы помещению наполниться невидимым, но ощутимым волнением; вместо того, чтобы воздух, пропитанный запахом кофе, неудержимо задрожал от оброненных Аней слов; за место этого все только замерло, еще более притихло, насторожилось и прислушалось.

Немного переждав, пока пройдет волнение, Аня, выпрямив спину, немного вытянув шею и расправив скованные плечи, обернулась к стойке. В ее глазах блеснула злоба. Как около двух месяцев назад, когда она только поступила в клинику и раздраженно подбирала подходящее место для каждой своей вещи в тумбочке, так и сейчас – Аня снова почувствовала себя подобием какого-то невидимого сквозняка, незаметно проскользнувшего по полу помещения. Опять ее никто не замечает!

Положив на спинку стула правую руку, Аня возмущенно оборвала затянувшуюся тишину:

– Ты слышал, что я сказала? Тебе надо меня удочерить! – с расстановкой проговорила она последнюю фразу.

Из проема показался вялый, апатичный лицом Николай с теми же безразличными на нем глазами. Подойдя к стойке, он уперся руками в прилавок и скучающе-прохладным тоном спросил:

– Из дома сбежала?

– У меня мама умерла, – проговорила Аня, немного потупив свой злобный взгляд. Но слова, ею произнесенные, звучали как обыкновенная констатация сухого факта, словно не совсем ее касающегося.

Обратно собрав тишину, Николай присмотрелся к Ане.

– Я же вижу, что ты врешь, – не шелохнувшись сказал он.

– Что-о-о? – заревела в негодовании Аня, подскочив с места. – Она позавчера умерла! Я в больнице лежала, когда это случилось! – Отведя руку в сторону, она указывала пальцем в пол, будто на нем лежит какое-то неоспоримое подтверждение ее слов. Взгляд ее не отрывался от Николая. – Ты не имеешь права так говорить про меня. Я еще та тварь – я знаю! Я постоянно вру, но сейчас ты не можешь так говорить про меня. Урод! – не выдержала она, оглянулась на стол и хотела что-нибудь схватить, чтобы кинуть этим в лицо Соболева.

– Успокойся, – повысил тон Николай. – Вот же нервная, – усмехнулся он.

– Нервная?! – опять вспылила Аня, сделав шаг вперед. Из-за общей усталости она плохо владела собой. Воскресенская с трудом сдерживала свои порывы и ей понадобилось не мало усилий, чтобы не начать бросаться в эту безразличную физиономию чем только попало. – У меня вся жизнь на хер полетела, а ты говоришь, что я вру! Вы все такие.., уроды! На словах готовы, а на деле… На деле ты ведь тот же паук! Только и высматриваешь, кого бы сожрать…

– Да успокаивает ты! – негромко ударил кулаком по столу.

Аня замерла на месте, будто очнулась от какого-то приступа. Лицо ее стало бледным, цветом чистой бумаги, и казалось высеченным из камня. Неподвижный ее взгляд впился в лицо Николая.

– Как тебя зовут то?

– Анька по-моему… теперь, – неуверенно сказа она.

– Хочет кофе, Аня?

– Давай, – как завороженная отвечала, двигая только челюстью и губами.

– Только сядь и успокойся, – сказал он, и добавил: – Аня.

Спустя несколько минут они сидели за столиком Ани друг напротив друга: каждый со своим стаканом. Николай раньше не наблюдал за церемонией с кофе и сахаром, неукоснительно соблюдаемой Аней как священный ритуал; да и не мог, потому как сидит она постоянно спиной к стойке. Ее движения были такие выверенные, тщательные, что Николай не мог оторваться от этого, казалось бы, на первый взгляд, скучного зрелища.

Успокоившись и дав возможность возобладать уставшему рассудку над стихийными характером, Аня, не отрываясь от своей обязательной процедуры над напитком, спокойно начала разъяснять Николаю.

– Если ты не удочеришь, они заберут меня в приют, как для собак и будут держать, пока у них не найдется повод вышвырнуть меня, понимаешь? – С серьезным дипломатичным видом посмотрев на Николая качнула она головой. – Тебе не надо будет содержать меня. Квартира у меня есть. Заработок найдется… Короче, прокормить себя смогу. – Махала она пакетиком над кофе. – Только оформить… Как это называется? – Замерев, призадумалась она. – Короче, удочерение просто оформить и все.

– Мне уже пятнадцать.., будет, – сделав паузу, продолжила она. – Только три года продержаться…

– Но я не могу, – перебил ее Николай.

– Что… Да.., – замялась Аня. – Я же тебе объяснила, – поддалась она вперед, снова теряя терпение. – Ну что непонятного то? Тебе не надо будет меня обеспечивать. Удочерение оформим, чтобы они отвязались от меня и ты отдельно и я отдельно, и пошли все они на хер, мрази конченые! – вскипая подняла она тон.

– Подожди, только не нервничай, – приподнял он ладони вверх, будто защищаясь или остерегаясь любого гневного всплеска Ани. – Я уезжаю отсюда. Продаю по-быстрому свою квартиру и уезжаю. Подожди, подожди, – приподнял руки, останавливая Аню. – Я тебе объясню, чтобы ты поняла, что со мной этот вариант ну никак не получится. Я поеду в монастырь, на самый север. И это решено окончательно. Там я постригусь в монахи и больше никогда не выйду за стены того монастыря, – сказал он, будто сам слабо верил своим словам. Соболева на самом деле одолевали большие сомнения, что и этот шаг может быть последним в его жизни. Как бы не сорваться снова, на другое место; как бы не разочароваться опять.

– Идиот что-ли? – Подавшись назад с искренним удивлением сказала Аня. – Тебе то от кого бежать? Нет, ну ты так и скажи…

– Хватит! – Перебил он. – Для начала оскорблять перестань, – озлился он больше на ее обидное удивление, чем на идиота. – Хамство свое хотя бы на время уйми. – Он опустил голову, как призадумавшись, и тихо, словно сам с собой рассуждая, сказал: – И какой из меня родитель.., – но сразу поднял глаза на хмурую Аню. – Родственники! У тебя же кто-то остался?

– Нет никого, – рявкнула Аня выпячивая губы и морща нос. – Одна в банке осталась – наедине с вами, членистоногими! Как же вы меня…

– Где осталась?

Аня не ответила, а гневно, с отвращением смотрела на Николая, будто это именно он, и никто иной, испортил ей всю жизнь.

– Ты не удочеришь, – без вопросительной интонации сказала Аня. Она знала ответ, но хотела удостовериться.

– Нет. Извини, если нарушил твои планы, – безразлично сказал он, смотря в окно и поднося кофе ко рту.

– Все вы.., – стала Аня нервно стучать длинным ухоженым ногтем указательного пальца правой руки по столу. Ее глаза сузились, а нос все также морщился от отвращения к собеседнику. – Все вы только и бежите отсюда. Кто сожрать не может, бежит как вонючий таракан с помойки. Все вы одинаковы, уроды, только уходите по разному. Трусы поганые, вот вы кто. Мрази! – взвизгнув заключила она.

Не опуская на стол стакан кофе, Николай молча, со спокойным видом выслушал Аню. Когда она, взвизгнув, обрушила на его голову последнее слово и замолчала, отвернувшись к окну, он спросил:

– Ты закончила говорить?

– Закончила! – крикнула она ему в лицо, словно плюнув.

– Тогда я пошел, – сказал он и поднявшись со стаканом ушел в подсобку.

Глава I

1

Явившись посреди третьего урока в школу, Воскресенская, миновав турникет стала как в ступор. Сверху, с потолка холла на нее устремился неподвижный черный зрачок на стеклянной роговице которого блекло отражалась сама Аня с непомерно большой головой и будто бы раздутой, свесившейся на плечи шевелюрой, маленькими – треугольником – ножками, сузившимися в высоких ботинках с заправленными в них джинсов.

Камеры поставили в пятницу, но Аня этого не знала, потому как ушла, не просидев и двух уроков. Было понятно, что это все следствие скандала с никому ненужными школьными тетрадями, о которых забыть принципиальная в характере Ирина Васильевна никак не могла.

Словно силясь переглядеть округлый нависший глаз, Аня стояла неподвижно, как дикая кошка, которую застали врасплох – пригнет спину и опустит скалясь голову с прижатыми острыми ушами и смотрит на недруга исподлобья, приготовившись отстоять свое право на территорию. Ни один мускул не дернулся на лице Ани, даже не сработала привычка свесить на глаза брови; ни единый ее пальчик на руке не шелохнулся, а глаза ни разу не подались в сторону. Она стояла не моргая, словно принимая какой-то брошенный лично ей неравный вызов.

Как высматривая, запоминая каждые черты лица непримиримого своего врага, Аня так и стояла замерев, вглядываясь в неподвижный зрачок камеры. Она не могла знать, куда выводится изображение с этого искусственного глаза, но верно предположила, что прямиком на монитор Ирины Васильевны. Невозможно забыть, по чьей милости каждые две недели к ней домой ходит эта противная тетка из опеки. Всем своим невозмутимым, но хладнокровных взглядом она утверждала уверенность в своих силах, в неоспоримой достижимости своих целей – что расплата за ее обиды и унижения, неминуемо, как следствие незримого закона, обязательно настанет. Аня еще не знает когда, не знает как, но уверена окончательно и бесповоротно, что то неминуемо.

Возможно, Аня была бы довольна собой, увидев выражение лица Ирины Васильевны, которое как обмякло от странного зрелища стоящей напротив камеры посреди пустующего холла девочки с задранной вверх головой. Более чем с пять полных минут директор со смешанными чувствами, с интересом и крайним смущением наблюдала за этой странной Воскресенской. Та словно научилась смотреть через камеры, сквозь стены и даже через строгие очки Ирины Васильевны, проникая за глаза и высматривая ее обнаженную душу в мельчайших деталях.

Директор, не отводя глаз с монитора, откидывалась на спинку кресла, потом приподнималась, и чуть ли не задевая носом монитор, разгадывала черно-белое застывшее лицо Ани; потом снова откидывалась назад и задумчиво подперев подбородок рукой ждала, когда Воскресенской самой надоест стоять так без толку. Наконец, Ирина Васильевна, не выдержав и воскликнув: «Господи! Да что же с ней такое!», – сорвалась с места к выходу школы. Но она уже не застала Аню. Пока директор стремительно шла по коридору, в это же самое время и терпение охранника дало трещину.

– Что, камеры не видела? Так и будешь целый день пялиться?

– Уроды, – не оборачиваясь сказала Аня и пошла на второй этаж.

***

На втором уроке – который Аня пропустила – по партам пошла записка: своего рода школьная петиция, или скорее предварительный опрос, призванный собрать подписи и тем самым оправдать готовящееся обращение к школьной администрации в лице директора. Неизвестно, от кого исходила инициатива, а скорее всего к этому подвела не одна голова, но в записке недвусмысленно предлагалось переложить всю вину за пропажу тетрадей на Воскресенскую. Впоследствии необходимо было составить краткое, коллективное, а выходит – анонимное письмо и выбрать поверенного, который передаст его Ирине Васильевне. В желаемом исходе опроса, в целях которого он был начат, и не стоило сомневаться, потому как меры дисциплинарной ответственности уже были объявлены, и несли они коллективный характер для всех девятых классов, что вызвало бурю подросткового возмущения. Жирным крестом перечеркивалось все «лучше», что могла предложить школа в удовлетворении юного порыва: теперь исключались все мероприятия и походы – уже запланированные и еще нет. Но самое страшное прозвучало в конце: ни один ученик ни одного девятого класса не попадет на школьную дискотеку, проводимую в конце учебного года. Конечно, скорее всего это был блеф, но а если… Это то и настораживало.

Петиция оправдывалась просто и ясно: Воскресенской всего этого не нужно – она сама избегает всех возможных мероприятий и даже под угрозой наказания никогда на них не являлась, а потому, что с ней станется? Да и ей то бояться наказания? Одного больше, одного меньше – нет разницы! Безусловно, за этим «безобидным» оправданием скрывался не малый слой накопившейся к Ане неприязни некоторых сверстников, но на счет личных мотивов – естественно – никто не зарекался. Надо сказать, что как нелюбима была Воскресенская в своем же классе, вышло не все так однозначно, как, вероятно, предполагали инициаторы готовящейся петиции. Не все подписали пущенную по партам записку – нашлись и те, кто увидел в этом явную несправедливость, но, к сожалению, большинство выразилось «за». Да если бы и не было этого большинства, а скажем, собралось человек пять-семь, то и этого вполне достаточно, чтобы Ирина Васильевна прислушалась и, возможно, объявила об отмене своего решения.

По каким-то причинам «А» класс не принимал в этом участие – он всегда держался как-то в стороне от остальных. Зато «В» собрал больше всех подписей, то есть больше, чем родной Ани «Б» класс. Не удивительно, ведь если для учеников «Б» класса Аня, не смотря ни на что, все же воспринималась как своя, какая бы она не была, то для «В» нет существенной разницы кого «сливать» из параллельного.

Никогда, сколько помнить себя Лена, она не спорила так эмоционально и не возражала столь категорично, когда на перемене увидела перед собой записку, специально подготовленную для «В» класса. И представить она не могла, что способна так яростно выражать свое несогласие, чуть ли трясясь от негодования учиняемой несправедливости по отношению к ее проблемной подруге. Хотя Лену никто не слушал, но вплоть до начала урока она завела монолог, к которому, казалось, по своему характеру совершенно не способна. Своим тихим голоском она успела рассказать, что в вышей степени отличает человека от животного, в чем заключается общность, коллектив и на сколько бесценны согласие и дружба в нем. Но только начав говорить, на сколько прекрасна справедливость и что нет ничего более подлого, чем несправедливость, Лене пришлось остановиться при виде зашедшего в кабинет учителя.

Вновь ей представилась горькая возможность ощутить свою слабость и бессилие, а ведь как было бы хорошо, замечательно, если бы у нее получилось отговорить одноклассников от этой затеи. Казалось ей, будь она немного упрямее как Аня, не мямлила бы так, спотыкаясь через два слова, то точно бы одноклассники сами отдали эту злосчастную петицию, и она, гордая за себя, победоносно понесла бы разорванную на части записку в мусорное ведро. Случись так, Лена могла бы почувствовать, что в некотором роде оплатила долг перед Аней.

До того увлекшись своим монологом, что она, сильно возбужденная своей же речью, в течении урока вновь и вновь прокручивала его в голове, от чего забыла предупредить Аню, какая в отношении нее творится несправедливость.

***

Появившись в кабинете на четвертом уроке, Аня ничего не могла заметить, так как интрига уже исчерпала себя и вопрос окончательно решен. Даже размашисто подписавшийся Федоров, по лицу которого в подробностях можно было узнать о всех значимых событиях дня, ничем не выдавал себя, потому как уж очень на этот раз старался быть сдержанным. Подписываясь, он считал, что тем самым поступает правильно – становится на защиту класса, находится на стороне большинства, которому его авторитетная подпись просто необходима.

Был урок алгебры, а в начале него проверочная работа, которая свалилась на головы учеников неожиданным тяжелым грузом. Федоров как всегда помог Ане, не успев для нее решить только последнее уравнение. Для Ани проверочная пришлась кстати, и дело совсем не касается учебы, как не посмотри. Это ее совсем не волнует. Необходим был повод чтобы начать разговор с Федоровым с уже подобранной, ранее задуманной фразой.

Преподаватель, собрав листы проверочной работы, объявила новую тему урока. По своему обыкновению она вызывала к доске одного из учеников, считая такой подход более наглядным. Подняв с места раздосадованного Фролова, Аня, не церемонясь, обратилась к соседу.

– Ты так что-ли подкатываешь ко мне?

Вздрогнув плечами, Федоров рефлекторно закашлял в кулак и обернувшись к склонившейся над партой Аней, свесившиеся волосы которой закрывали ее невозмутимое лицо, сказал, глупо улыбаясь:

– Нет! – словно сам вопрос очень его возмутил. – Хм, – после самодовольно усмехнулся. – Это потому что я тебе помогаю?

– А почему тогда помогаешь? – выпрямила она спину, посмотрев ему в глаза. Огненные волосы ее легли на плечи и грудь.

Он дернул плечами.

– Просто, – сказал он. – Просто помогаю. Что тут такого?

– Ага, ты просто помогаешь, а я просто ничего не понимающая идиотка. Ну да! – подводила Аня с безразлично-скучающим видом.

Федоров ничего не ответил. Его внимание сузились до размеров доски. Он силился сомкнуть грани цепи пропущенного звенья в теме урока, которое вырвала у него Аня.

– То есть, если я скажу, – повернулась она к нему, – что дала бы тебе, ты бы отказался?

Не пошевелившись, Иван продолжал смотреть на доску, но теперь его внимание приковывало не утерянное звено темы, а нещадно брошенные Аней слова, к которым едва ли можно быть готовым. Аня заметила, как к лицу Федорова от смущения подступила кровь, что заставило ее чуть заметно ухмыльнутся.

– Или ты из этих? – пренебрежительно добавила она.

– Нет! – дернулся он. – Ты просто…

– Убогая, нищая? Вы ведь так говорите? – перебила его Аня, сверкнув обжигающими зелеными искрами из своих глаз.

– Они так говорят, не я, – соврал он и откинувшись назад сложил руки на груди. Он был рад, что ему не пришлось отвечать на сложный для него вопрос.

«Ага, ты не говорил. Как же!» – сжав зубы, припомнила Аня. Вытащив тетрадь из под учебника, она постаралась сочинить очередной стишок, но мысли как застряли в какой-то непролазной яме, а строки отказывались рифмоваться. Все мешало! Федоров мешал, Ершова и Зорина мешали, Котова мешала; этот отвратительный душный класс, эта тесная школа, город мешает, все мешает! «Убогая… Да какое вам на хер дело…», – раздувая, злилась Аня. «Постоянно что-то шепчут за спиной, смеются», – продолжала она. «Все они лицемеры, как и Васильевна. У всех них только приличия и остались!»

– Федоров, – словно кость бросила она; голос ее был резкий, скрежетал как ножом по металлу. – Так и быть – раздвину. Хочется же! По тебе видно, – продолжала склонив голову над тетрадей, делала вид, что говорит как-бы между делом. – Можешь не мяться тут. Я же сама предлагаю. – Она подняла голову и пристально посмотрела в отдающие испугом глаза Ивана. – Только у меня условия.

Совсем растерявшись прямолинейной откровенности Воскресенской, будто вываливающей все имеющееся у нее на стол и, надо сказать, удивившей его проницательностью, Федоров побоялся давать хоть какой-то ответ бесцеремонной Ане, да и не знал, что и каким образом отвечать. Сдерживая мускулы лица, чтобы не дай бог как-то показать свое волнение, он продолжал делать вид, что вникает в тему урока, но вновь и вновь прокручивал у себя в голове все сказанное Аней: каждое словосочетание с ее интонацией, какой она запомнилась Ивану. Душевное равновесие его поколебалось, пошатнулось – так легко и просто. Федорову будто открылось что-то новое, волнительное, словно в одночасье он подрос и теперь может прикоснулся к чему-то ранее недосягаемому, запретному, но очень желанному.

2

По Ветхой, среди прочих четырехэтажный панельных домов этой улицы, стоит дом номер четыре, во втором подъезде которого на третьем этаже живут Воскресенские: мать с дочерью. Квартира Воскресенских – это маленькая однушка с совмещенным санузлом и крохотной кухней. Состояние квартиры жалкое: серые, кое-где почерневшие потолки, грязные, местами покрытые пятнами в скучный рисунок обои, отклеивающиеся в швах. Деревянные, создающие сквозняк летом и зимой кривые стеклом окна. Скрипучий, старый как дом паркет, покрытий коричневым рваным линолеумом. Мебель с отломанными ручками, потертые в ножках стулья, провалившийся раскладной диван и кресло, на которое уже лучше не садиться. На этом фоне телевизор в комнате и стиральная машина на кухне смотрятся как нечто из ряда вон выходящее: отличное, выделяющееся от всего остального. Старый холодильник в жару настолько взрывается своим издыхающим, расшатаным мотором, что не редко будил Аню среди душной ночи, напрочь перебив ее поверхностный сон.

При всем этом неприглядном, обезнадеживающем виде квартиры, помещения содержались в чистоте. Полы протирались Воскресенской Дарьей Николаевной с занудным постоянством: всегда в выходной день недели, и не редко в будние после работы. То, что можно назвать мебелью, никогда не примеряло на себе заметный слой пыли, интенсивно удаляемый.

В комнате Аня отвела себе отдельный угол у своею кровати, натянув веревку между стенами и повесив на нее старую дряную простыню, достав ее – забытую – из самых низов шкафа. Своих полных квадратных метров в личном распоряжении Ани вышло около трех или чуть больше. У нее были тумбочка, где лежали ручки, карандаши, исписанные стихами тетрадки, поломанные наушники, какие-то брелоки, зажигалки, спички и сигареты, три книги, две их которых без обложки. Под кроватью было всякое, о чем и говорить не стоит; это был своего рода ее склад нужных до поры до времени вещей. На стуле, что у подножья кровати, всегда аккуратно сложены вещи.

От матери Аня приобрела замечательное качество любви к чистоте и порядку. Эта черта ее характера была не столь назойлива и ревнива, как у Дарьи Николаевны, но оттого проявлялась в гораздо лучшем виде, потому как проистекала она с чувством умеренности и выражалась в искренних порывах.

На первый вид бардак под кроватью и в тумбочке на самом деле имели свой заведенный порядок, сложно организуемый при скудости пространства и места: ручки обязателено слева и в выдвижном ящике; зажигалки ниже, справа от брелоков, а книги неизменно вверху за тетрадями с записями Ани. Кровать всегда аккуратно заправлена, а вещи на стуле – чтобы не мялись – умело ею складывались. Гладить Аня терпеть не могла.

Приходя домой, Аня всегда заваривала себе сладкий черный чай, часто запивая им ломтик черного хлеба, если тот был еще свежий и вкусный, но всегда прихватывая с собой на кровать – куда уходила с чашкой – горсть конфет: сколько смогут ухватит ее короткие пальчики. Сладости в этом доме уходили быстрее всего остального. Дарья Николаевна не всегда успевала уследить, когда они заканчивались, и порой ей приходилось заходить в магазин только чтобы пополнить домашние запасы конфетами – ведь как же Аня останется без них. Мусорное ведро Воскресенских только и пестрило помятыми разноцветными фантиками.

Нужно было дождаться вечера, а до него чем-то занят себя, но Аня редко мучилась такого рода вопросами. Найти для себя занятие ей не представляло труда; никогда это не составляло проблему. Аня всегда была чем-то занята, даже если со стороны смотрелось обратное. Мечтать или созерцать для нее было занятием не менее важным и полезным, чем изливать свои глубинные чувства в рифмованых строках на тетради с листами в клеточку.

Еще не перешагнув порог дома, Аня знала, что как только уляжется на кровать со своим приторно-сладким чаем и горстью конфет, высыпаных под боком на кровати, она достанет из серебристого цвета рюкзака несколько тетрадей, вынесенных ею во вторник из учительской. Работы эти ее совсем не интересовали и читать некоторые из них будет без особого интереса. Что может быть увлекательного в несуразной писанине «этих членистоногих лицемеров, большинство из которых к тому же уроды особой породы»? И домой принесла эти тетради зря – потом уже сообразила она. Надо было сразу выкинуть их в мусорных бак за домом, но почему-то тогда не подумала – размечталась наверное. Но раз так; раз все это добро теперь в ее полном распоряжении, то можно и кого-то выборочно почитать.

Не безынтересно, как просто Аня выкрала тетради. Посреди дня, во время урока, когда коридоры почти безлюдны, она зашла в школу, заранее напялив пустой рюкзак на плечи, и преспокойно пошла в учительскую. Открыв дверь не стучась, она обнаружила, что кабинет пустой и, как видно, не запирается, о чем Аня конечно же знала заранее. Без спешки и суеты Воскресенская прошла себе спокойно в учительскую и стала высматривать содержимое шкафов – откроет один, внимательно посмотрит, удостовериться, что здесь ничего нет из ей нужного, закроет и полезет смотреть следующий. Обнаружив три стопки тетрадей, Аня аккуратно сложила из в рюкзак, и также, преспокойно вышла в коридор, а потом из школы через двор, где постояла, задумчиво покурила и кошкой полезла на забор, чем очень удивила какую-то «малолетку» из класса пятого или шестого, которая и курила не в затяг, что очень раздражало Аню.

В ночь на вторник Аня часами лежала без сна, беспокоимая тревожными мыслями, переминаясь с бока на бок, опрокидываясь на спину и тяжело вздыхая в потолок. Как же она ругала себя и все вокруг, которое почему-то тоже оказалось виновато в ее оплошности! В одну ночь Аня прокляла весь мир, послала к черту все звезды, особенно солнце; пожелала земле вплоть до самых глубоких недр захлебнуться во всех «нечистотах и сквернах» человеческих, а самим паукам, то есть людям, пожелала веки вечные жрать друг друга и оставаться постоянно голодными.

И что побудило ее тем вечером излить в заданной работе свою душу; поделиться некоторыми своими сокровенными мыслями? В легком, одурманивающем порыве она даже переписала в тетрадь парочку своих стихов, которые никто никогда не должен был прочитать! От этого становилось совсем жутко: до того, что при воспоминании на лице Ани появлялась холодная испарина, а глаза как в нестерпимом отчаянии округлялись в две копейки.

Только придумав, как она может исправить свою ошибку, Аня смогла несколько часов поспать. В противном случае пришлось бы ворочаться до самого рассвета.

***

Положив очередную конфету на язык, Аня открыла тетрадь единственного человека в школе, которого никогда не могла назвать ни пауком, ни тем более уродом во всех возможных смыслах, бескрайнее множество которых Аня придавала этим словам.

Тетрадь по предмету: обществознание, ученицы 9 «В» класса, Светловой Е. Ю.

«Мой вклад в лучшую жизнь»

Часто мне говорят, что я наивна. Возможно, так оно и есть. Но я честно, не знаю, что можно здесь написать в четыре тетрадные страницы. То, как я думаю, можно выразить единственным предложением, или лучше одной легендой, которую я когда-то слышала. Но раз нужно уложиться в определенный объем, тогда я начну рассуждать прямо здесь, в этой работе, а в конце завершу ее той мыслью, о которой сказала. Может быть, я и легенду напишу, если хватит времени. Она все же не маленькая, зато очень красивая легенда. Мне нравиться, как она получилась.

Так вот, начну рассуждать, как сама думаю. Многие говорят, что надо думать только о своем будущем. Я согласна с этим, но не совсем. Мне кажется, здесь только половина правды. Я боюсь того мира, где каждый думает только о себе. Ведь тогда мы все сразу же станем одинокими. Будем ходить в школу, в кинотеатры, потом в институт и на работу, и будем общаться между собой, но при этом каждый будет одиноким, потому что думает только о себе. С кем не поделись своими мыслями, впечатлениями, своим настроением, ты, в таком случае, будешь как какой-то фон; как телевизор, который мама включает на кухне, когда готовит ужин. Я бы не хотела жить в таком мире, где бы не могла поделиться тем, что меня волнует и радует; где бы не нашелся человек, который выслушает меня и постарается понять. Я сама с большой радостью выслушиваю других и даю советы, если меня попросят. Только настроение иногда подводит, а так, я всегда готова.

Выходит – человек должен думать не только о себе, но и о других, хотя-бы близких и друзьях. Может быть я не права, но бывают случаи, что иногда лучше больше подумать о ближнем, чем о себе. Вот у меня иногда совсем плохое настроение и мне бы очень хотелось, чтобы рядом был человек, который бы меня поддержал; и я готова, уверена, готова отплатить ему тем же, когда потребуется мое внимание. Честно, я брошу все и прибегу к этому человеку!