Текст книги "В поисках Челограда (СИ)"

Автор книги: Missandea

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

*

С чего бы это? – удивился я, когда новый учитель вдруг попросил меня задержаться после урока. Физику я знал на отлично, и с поведением всё было нормально… может, он хочет попросить меня кого-то из отстающих подтянуть или какую-то работу общественную выполнить? Разные версии в голове строились, пока ученики тянулись мимо меня к выходу, но ни одна не предполагала того, что я реально услышал. “Я Лену Пегову ещё до замужества знал, – когда мы остались одни, объявил Борис Евгеньевич, а в глазах его вдруг появилось что-то такое, отчего у меня мурашки по спине пробежали, – а тебя ещё вот такусеньким – руки недалеко развёл, будто размер кота показывает, – помню!” “Да?..” – озадаченно буркнул я. “Да ты садись, садись, не нависай!” – он махнул рукой на первую парту. С тоской подумав, что, видимо, это надолго, я покорно опустился на стул, а учитель продолжил, глядя куда-то поверх моей головы: “Ты меня, конечно, не помнишь, слишком маленьким был тогда!.. – Но Лена! Леночка знала, как я… – тут Альбов запнулся, и по лицу его чуть ли не судорога прошла, прежде чем он закончил: – И Дима, отец твой, тоже знал, что я вам, Пеговым, самый преданный друг”. Фигня какая-то! – зачем он мне это рассказывает?! “Вижу, ты мне не веришь?” – учитель мелко закивал, и в центре его темечка ярко засверкал кружок лысины. “Послушайте, Борис Евгеньевич…” – я старался быть вежливым. “Ну да! – перебил он меня. – Разумеется. Где же ты раньше-то был, преданный друг? – вот как ты думаешь, верно?” – он горько усмехнулся. Нет, ничего подобного я не думал, но промолчал – вообще не знал, что сказать. Не понимал, к чему вообще весь этот дурацкий разговор, и хотел, чтобы он побыстрее закончился. “Я искал тебя много лет! Массу сил потратил, чтоб учителем сюда, к вам, устроиться!” Да что за хрень?! Как в шпионском романе! “Вы могли просто прийти и…” “Интернат, в который определили ребёнка, находится за тридевять земель от местожительства погибших родителей, совсем в другой части страны, а сведения об этом были засекречены не хуже иновской технологии бессмертия, – словно не слыша меня, проговорил Альбов. – Это ведь очень странно, тебе так не кажется?” Я не ответил: смысл, если он всё равно говорит сам с собой? Жутко захотелось развернуться и выйти, но пришлось сдержаться – вдруг жаловаться на неуважительное отношение к учителю побежит и, перед самым собеседованием с Инами, показатели мне испортит? “Молчание – знак согласия. Полуторагодовалого малыша отправили в очень дальний детдом, а в какой – тайна за семью печатями, и я уверен: за все годы до совершеннолетия тебя ни разу не показывали бездетным семьям, желающим усыновить ребёнка, хотя и со здоровьем, и с умственным развитием у тебя всё было в порядке”. Эта мысль меня зацепила, причём неожиданно крепко, потому что Альбов сказал правду, о которой я раньше почему-то никогда не задумывался: за всё время, сколько себя помнил, вопрос о моём усыновлении ни разу даже не поднимался, хотя забирали же ребят из нашего детдома, это факт! А порой, наоборот, возвращали, причём некоторые уже не в одной семье побывать успели, да так нигде и не прижились… Короче, деятельность по устройству в приёмные семьи велась, но всегда мимо меня – а я не обращал на это внимания. Почему? Наверное, потому, что всегда был уверен (словно специально вдолбили в голову): раз родители мои погибли, то всё, точка, других не появится! А сейчас, под пристальным взглядом этого чудаковатого учителя, я вдруг почувствовал себя обманутым. Обделённым! Правильно Мотя подметил: я, видно, и в самом деле подспудно мечтал о семье, но меня всегда держали подальше от любых смотрин и так ловко отвлекали от мыслей на подобные темы, что я этого даже и не осознавал!.. Почему они себя так вели?! “Потому что ты с самого начала был нужен Инам, – внимательно следя за моим лицом, мягко произнёс Альбов. – Они отобрали тебя ещё в младенчестве и после этого просто ждали, когда ты достигнешь совершеннолетия”. “Как можно отобрать кого-то в младенчестве? А если он дурак-дураком вырастет?” “Те, кого они отобрали, дураками не вырастут, но будешь ты лучше всех, или вторым, а то и третьим, никакого значения не имеет – возьмут всё равно, понимаешь?” “Нет! Вы… это фигня какая-то, Борис Евгеньевич, вы уж меня извините!” “Ничего, – усмехнулся он, – я догадывался, что сразу ты мне не поверишь, ждал подобной реакции и не злюсь”. Блин! Да что ж ему надо-то?! “Может, я лучше пойду? К собеседованию готовиться”. “Не спеши. Собеседование – чистая формальность: возьмут тебя, что б там ни было! – произнёс он с такой непоколебимой уверенностью в голосе, что уходить сразу расхотелось: ведь на чём-то его железная убеждённость основывалась?! и я должен был это узнать. – Даже если не веришь, выслушай хотя бы из вежливости, ведь я много старше! И к тому же приложил массу усилий, чтобы найти тебя и спасти”. “Спасти?! От чего?” “Честно признаться, я и сам толком не знаю, но уверен: поездка к Инам – на самом деле не удача и не привилегия, как они пытаются нам представить, а использование молодых людей в своих целях и, скорее всего, в качестве расходного материала. Не зря из Челограда никому нет возврата! Да-да, конечно! – он поднял руку, отметая мои, готовые сорваться с губ возражения. – Я в курсе, как это объясняется, но думаю – Ины всё врут!” Да он же псих!! Просто псих, вот в чём дело! “Я позову нашу классную! Или охранника! К директору… – я осёкся, когда он достал из кармана фотографию: она была старой, но я сразу узнал на ней Бориса Евгеньевича, лет на двадцать моложе, чем сейчас, а рядом с ним была женщина, при взгляде на которую внутри у меня что-то сжалось. – Это моя мать!” “Ты узнал её?” “Конечно узнал! Я видел и раньше фотографии своих родителей. Знаю, как они выглядели и где погибли. От нас тут ничего не скрывают!” “А, ну да, разумеется, – пробормотал Альбов. – Воспитатели и преподаватели интерната знают ровно то, что им позволено. Они показали тебе фото родителей и сообщили, что они погибли в ДТП, верно?” Да, так оно и было, но я из вредности промолчал, буравя учителя яростным взглядом: тоже мне, великий дознаватель нашёлся, думает, кругом идиоты, а он один – умный, угу! “Это правда, – не дождавшись ответа, продолжил Борис Евгеньевич, – но далеко не вся! ДТП было подстроено”. “Что?” “Ты слышал”. “Подождите, вы… – я потёр лоб. – Вы это серьёзно?! Хотите сказать…” “Да! – он смотрел мне прямо в глаза. – Твоих родителей убили! Именно это я и хочу сказать”. “Но… – его заявление было настолько шокирующим, что, признаюсь честно, я совсем растерялся. – К-как?” “Родился ребёнок, и родители хотели расширить жилплощадь, обменять свою однокомнатную квартиру на двухкомнатную, с доплатой. Риэлтор предложил отличный вариант по привлекательной цене, и они поехали его смотреть, но назначенная встреча была фальшивкой. Тормоза в машине вывели из строя, жильё по указанному им адресу на самом деле не продавалось, а в конце первого же длинного спуска по ходу движения, прямо поперёк дороги, стоял грузовик с кирпичами – в него твои мать с отцом, разогнавшись под гору, со всего маху и врезались”. Мысли разлетелись, словно воробьи от кинутого в стаю камня, и я только безмолвно таращился на Альбова, пытаясь сосредоточиться и полностью осознать услышанное. “У меня есть доказательства! – Он достал из кармана зушку и протянул мне. – Я собирал их несколько лет, когда докапывался до истины. Копии документов, фото с места трагедии, аудиозаписи бесед с разными людьми – всё это здесь. Посмотри, пожалуйста, но так, чтобы никто не видел и не болтай об этом, а то ведь сам понимаешь… – учитель нахмурился. – Ты парень умный, так что надеюсь на твоё благоразумие – другого способа тебя убедить у меня нет”, – он вздохнул. Всё так же молча взял я его зушку и положил в карман.

*

Ужин прошёл совсем в другом настроении, чем обед. От напавшей тогда меланхолии и расслабленности не осталось и следа: мне было совсем не до размышлений о бактериях в своём тонком кишечнике. Я быстро поглощал пищу, едва ли замечая вкус тетиЛюсиных кулинарных “шедевров” и размышляя, куда деть зушку. Думал даже выкинуть её по дороге в столовую, но мне всё время кто-нибудь попадался навстречу, да и подходящего места не было: ну, не бросать же её на пол в коридоре?! В итоге я так от неё и не избавился. Да ещё и сел сдуру спиной к двери, и теперь каждый раз, когда сзади звучали шаги, напрягался: а вдруг это идут за мной? Но менять место не стал: ну, не скакать же теперь по столовке, перетаскивая за собой поднос, под взглядами бывших однокурсников? Ужинавший напротив парень из параллельного высшего класса спросил, когда же вернётся Дважис. Я молча пожал плечами, а он стал рассказывать, что собирается делать после выпускного, пришлось механически поддакивать, пока наша “беседа” ему не надоела, и парень, уткнувшись в свою тарелку, умолк с видом: “Ну и зазнался же ты, сволочь!” Я вздохнул, собирая посуду на поднос, потом поднялся и, прежде чем уйти, пожелал ему счастливо оставаться: – Давай, пусть у тебя всё получится! Будь здоров! Он удивлённо пожал протянутую мной руку и улыбнулся: – Пока, брат! Растряси там Инов на бессмертную жизу! – Да уж постараюсь! – усмехнулся я и потопал к транспортёру для грязной посуды. Поставив туда поднос, огляделся украдкой – вроде бы ничего подозрительного. Покинув столовку, я медленно побрёл по коридору в сторону выхода на улицу. Так куда же всё-таки мне девать зушку? Выкинуть в урну? Или засунуть куда-то в щель? Ага, один раз я уже так поступил. С дневником. И где он теперь? Ну, вот то-то! Там ведь про моих родителей! Да и с самим Альбовым есть фотки, и записи, где голос его, когда он людей расспрашивает, тоже легко узнаваем. В общем, если зушку найдут, ему точно не отвертеться!.. А за мной так никто пока не пришёл – может, и не придут уже… Короче, не хотел я учителя подставлять! Пусть даже ему и не верил. Заключения экспертов, показания свидетелей и т.п. можно слепить – это не так уж сложно, гораздо проще, чем добыть копии настоящих документов. Записи бесед, из которых следовало, что квартира, которую поехали смотреть мои родители, не продавалась, – могли быть постановками, а фото вообще ничего не доказывали, просто являли место трагедии, где машина на большой скорости врезалась в грузовик. Непонятно было только, зачем всё это Борису Евгеньевичу! Да он явно знал мою мать, на зушке оказалась уйма снимков, где они вместе. Были и такие, где мать, Альбов и мой отец, а ещё фото со свадьбы родителей, где учитель с цветами и перекошенной рожей. Посмотрел я эту рожу, и до меня наконец дошло: да он же любил её! Мою мать! А замуж она пошла за другого, но Альбов всё равно продолжал с ними общаться, как это странно! Остались, типа, друзьями, как истинные интеллигенты? Или он так любил её, что готов был терпеть другого мужчину рядом?! Ну и ну! Неужто не противно таскаться за парой третьим лишним? Другом семьи, как он сам себя называл… Вот я бы стопудово не смог – так опуститься ниже плинтуса! В общем, поглядел я тогда – втихаря, как он и просил, – на фотки эти и пришёл к выводу, что Альбов – шизик. Полнейший. Так зациклился на моей матери, что когда она погибла, кукухой поехал и решил, будто Ины и её и отца моего убили, чтобы я младенцем попал в интернат и потом именно меня выбрать для Челограда – трудно придумать идею бредовей! Кто, блин, вообще, может в такое поверить?! Ну да, Мотя и правда был в высших классах лучшим, а взяли меня, второго по показателям, но это же не доказывает, что Ины всё врут и поездка в Челоград опасна. Пожирают они нас там что ли? Смешно! Да и раньше-то, до Стептона и Берендеева, челоградцы ведь сюда приходили! Мне вспомнились ровный голос, приклеенная улыбочка Причкалина и высказывания, которые потом без изменений в учебник вписали… Да вписали и пофиг! – разве не мог человек умных мыслей в Челограде набраться и потом чётко их излагать?.. “Я каждый день тут, в интернате, до ночи сижу, – уже отдав мне зушку, сказал Альбов. – В этом кабинете, учительской или в комнате отдыха. Заходи, как посмотришь – обсудим, что дальше делать”. Обсуждать тут, конечно же, было нечего, но с другой стороны: он столько сил и лет потратил на своё расследование… наверное, стоит пойти и отдать ему это его сокровище? А заодно и сознаться, что я проболтался Моте. Жуть как неохота, но придётся: надо предупредить его, что дневник, где может быть запись про это, забрали! Он же не со зла на Инов баллоны катит, он и правда уверен, что они убили моих родителей. Я вышел на улицу и двинулся через двор к учебному корпусу.

*

Дверь в учительскую оказалась распахнутой, оттуда слышались шорохи и голоса. Я резко замедлил ход, гадая, что происходит, как вдруг!.. Из комнаты вышел мужик в форме Высшей службы безопасности и с автоматом наперевес, а за ним – Альбов – в наручниках! Ещё один вооружённый вээсбэшник топал следом, подталкивая учителя в спину. Оторопело отступив к стене, я замер с тяжко стучавшим сердцем. Под цепким и ледяным взглядом мужика, что шёл первым, остро захотелось стать невидимым или провалиться сквозь землю, а от того, как посмотрел на меня Альбов, будто током пробило: он явно думал, что это я на него настучал, да ещё и пришёл поглазеть, как забирают! Из комнаты тем временем вырулил ещё один незнакомый человек, в штатском. – Вы из какого класса? – грозно вопросил он, останавливаясь напротив. – Фамилия? – П-пегов, – выдавил я. – Второй высший класс. – Алексей? – раздался удивлённый голос нашей директрисы Раисы Петровны: она, оказывается, тоже была в учительской Альбова, а теперь высунулась в коридор. – Ты чего это здесь? – Д-дважис ушёл, и ещё не вернулся… – выдавил я, судорожно придумывая оправдание для своего позднего хождения по учебному корпусу. – И? – уже мягче поинтересовался штатский, подняв бровь. – И-и-и я подумал, может, вы, Раиса Петровна, что-то знаете? Шаги Бориса Евгеньевича и его конвоиров затихали вдали – как видно, они уже спускались по лестнице. – То же, что и все, – подняла бровь директриса. – Он сказал, что объявит о времени, когда прийти на оптимизацию! – ко мне вернулось, наконец, самообладание. – Я надеялся, он быстро вернётся, но его всё нет и нет… – Ох, Пегов! Какой ты нетерпеливый! Видел же сам, что случилось. – Вы про Мотю? – Ну да! – Так и… чего? – Чего-чего! Ты сам не понимаешь, что раз Дважису пришлось это сделать и унести Колчановского на станцию, то все запланированные мероприятия могут немного сдвинуться? Что ты, как маленький! – Да просто я хожу тут, неприкаянный, уже и обедал, и ужинал, и в библиотеке насиделся, а система оповещения всё молчит! Дважис не идёт, а я… – А-а, значит, это тебя из всего потока Ины в Челоград отобрали? – перебил штатский разглядывая меня, словно слона в зоопарке. – Ага! – я улыбнулся и приосанился. – Вот, жду оптимизации и отправки. Измучился уже тут совсем! – Ну, хватит, Пегов! – нахмурилась директриса. – Иди-ка ты… в свою комнату, скоро отбой. – Не так уж и скоро! – картинно заупрямился я. – Да и насиделся я уже в комнате. А чего это Бориса Евгеньевича увели?! – будто внезапно про это вспомнив, обратился я к штатскому. – Ладно, свободен! – тут же объявил он и замахал рукой, выпроваживая меня прочь. – Но за что? Он у нас физику вёл! – Давай-давай, – поддержала штатского директриса. – Погуляй где-нибудь… – Но я только хотел… Раиса Петровна подошла ко мне вплотную и чуть ли не взашей принялась толкать меня в сторону выхода, шипя: – Перестань ныть, Пегов, не до тебя сейчас! Понял? – Понял, – я покорно кивнул и, развернувшись, поплёлся по коридору, всей спиной выражая тоску. Выйдя на лестницу, я глянул в окно и увидел, как Альбова ведут через внутренний двор на выход, а там, у ворот, ждёт чёрная машина с красной полосой по боку и надписью: “Высшая служба безопасности”. Словно что-то почувствовав, учитель на ходу обернулся и уставился прямо на меня! Типа, я злорадно продолжаю следить, как его забирают! Отпрянув от окна, я медленно стал спускаться по лестнице, стараясь убедить себя, что закатное солнце бьёт прямо в стекло, и Борис Евгеньевич вряд ли мог видеть меня сквозь яркие блики… Однако в том, кто его сдал, он, конечно же, был уверен на сто процентов! Но ведь это не я! Не я!! Блин, противно-то как, вот же чёрт! Я осторожно, как последний трус, выглянул из учебного корпуса, чтобы убедиться: Бориса Евгеньевича уже увели за ворота, и он не сможет в третий раз на меня посмотреть. Взгляд его мне не забыть теперь никогда, до самой смерти! Словно табличку “предатель” с размаху на лоб пришпандорил… Только совсем не тому, кто на самом деле его заложил – сделать это мог только Мотя: он один знал о том разговоре, он, значит, и сдал Альбова! Или в дневнике написал, или даже раньше, когда пошёл в зал приёма выяснять, почему в Челоград не берут. Взял, да и ляпнул про учителя, чтобы Инам преданность свою показать… Но про то, что это я ему рассказал, не проболтался! Иначе меня бы уже задержали одновременно с Альбовым – эта спасительная мысль принесла облегчение: спасибо тебе, друг! За то, что не подставил. А ведь мог бы – наверняка спрашивали, откуда узнал! Заложил бы меня, как конкурента, в надежде попасть на моё место… Но нет! Сказал, наверное, что сам с учителем разговаривал. Правая рука скользнула в карман, нащупывая зушку, и мне вдруг снова подумалось о том, что с нами будет, если в один прекрасный день Ины перестанут давать человечеству кляксы. Сможем мы без них возобновить работу техники, или за прошедшие с их появления тридцать лет мы уже и забыли, как действовал раньше тот же телевизор или компьютер – поколение целые ведь сменились уже с тех пор… Я припомнил кое-что из физики, химии, математики и пришёл к выводу, что, наверное, сумеем как-то, в итоге, ведь делали же в своё время. Вопрос только когда! Уж точно далеко не сразу. Особенно если Ины одним махом выведут всё из строя – ну, возьмут вдруг, да и спалят все кляксы на Земле. Ух ты! – скажи я такое вслух, и на меня тут же, со всех сторон, коршунами слетелись бы порядочные граждане, чтобы выклевать из моей дурной головы эту непотребную мысль, будто наши великие и супергуманные старшие братья могут так поступить с человечеством! Да никогда, никогда!.. Но ведь усыпили же они бедного Мотю? Безоружного парня, который всего лишь голос повысил и немного мебель попортил! Зачем?! Если легко можно было оказать затормаживающее воздействие, после чего сдать буяна директрисе на пропесочку? – вполне достаточная мера, чтобы Мотя к этому Дважису никогда больше не подошёл!.. Я вышел на улицу и огляделся, незаметно прикидывая, где на зданиях висят камеры. Потом сделал пару неспешных кругов по двору, в точности выполняя команду Раисы “где-нибудь погулять”, и собрался уже двинуться прочь, когда дверь административного корпуса хлопнула, и на пороге возникла Риглева. Моя бывшая воспитательница. С чемоданом! – Валентина Степановна? – удивился я. – Давайте, помогу! – Спасибо, Алёша, но оно – на колёсиках, самой не трудно. – Да я уже взялся, куда везти? – На выход. Она улыбнулась так грустно, что я не удержался и сунул нос, куда не просили: – А что там у вас? – Ну-у, вещи мои кое-какие, но в основном – книги. Столько я сюда за двадцать лет своих личных книг понатащила, сама даже поражаюсь! – А что случилось? – в груди похолодело от нехорошего предчувствия. – Почему вы сейчас сразу все забираете? Она вздохнула и, глядя куда-то в сторону, тихо сказала: – Ухожу я из интерната, Алёша. – В смысле? – В смысле – увольняюсь. – По собственному желанию? – продолжал я лезть не в своё дело, но остановиться не мог, Валентина Степановна очень мне нравилась: строгая, но по делу – зря никогда никого не гнобила, а главное, открытая. Когда она была у нас воспитательницей, никто не боялся к ней обратиться, даже с самыми нелепыми вопросами или просьбами. Знали, что не наорёт и не выставит, поговорит обязательно, не отмахнётся. И если откажет, то объяснит почему и другой вариант решения проблемы предложит. – Какой ты любопытный, Пегов! – Риглева осуждающе покачала головой, но мягкая улыбка с лица не сошла, и я остановился, не доходя до проходной. – Дети вас любят! Зачем уходите? Вы же хорошо нас воспитывали!.. – Да вот, как видно, не очень! – окинув меня цепким взглядом, рассмеялась бывшая воспитательница. – Ну, это… я ведь последние часы уже тут, Валентина Степановна! – И правда, Пегов! Я ещё раз тебя поздравляю! Ты молодец, отбор выдержал, теперь в Челоград вот-вот отправишься, поэтому можно считать – мы оба уже не здесь, и местные правила нас не касаются. – Я энергично кивнул, и она вдруг выдала: – В общем, уволили меня, Алёша. Ушли, как говорится. – Как это?– у меня прям глаза на лоб полезли, так что она даже прыснула. – За что?! – Из-за Колчановского. За то, что я позвонила в Высшую службу безопасности и пыталась объяснить, что нельзя так, это неправомерно! Что дети есть дети, они сироты и потому уязвимы, а разбитый стул – не повод лишать талантливого и ранимого мальчика нормальной жизни! Просила вернуть его и вывести из усыпления. – А они? – А они, такое впечатление, что и знать не знали не только об инциденте, но и что отбор в нашем интернате уже прошёл, а ведь это было уже после того, как Ин забрал Матвея на станцию! – Странно! – Вот и я про то же. Стала спрашивать их про Дважиса, а они сказали, что разберутся и прервали связь. Я вновь набирала номер, но меня уже ни с кем не соединяли. А полчаса назад Раиса меня вызвала и велела немедленно написать заявление и убираться к чёртовой матери. Я, мол, так разозлила Инов, что ВСБ начала всестороннюю проверку интерната, выяснила неблагонадёжность кадров, и ей теперь занесут в личное дело несмываемое нарекание, что приняла на работу опасного для детей учителя. – Альбова, – чуть севшим голосом проговорил я. – Его только что арестовали, я видел. – А всё из-за моего звонка якобы, – пожала плечами Риглева. – Я, видишь ли, не в своё дело полезла и посмела Инам указывать там чего-то… ну, да ладно! Бог ей судья. – Вот блин! – Да ничего, Пегов, не расстраивайся! – она ласково похлопала меня по руке и взялась за ручку чемодана – я механически её отпустил, потрясенный, сколько, оказывается, народу пострадало из-за того, что я проболтался Моте об Альбове. – Прощай, Алёша, желаю тебе в Челограде счастья! – Валентина Степановна решительно двинулась к выходу. – Спасибо!.. – я бросился за ней, открыл ведущую в проходную дверь и помог протащить чемодан внутрь. – А вы… как? – О-о, я не пропаду, не волнуйся! А вот Колчановского жалко! – она полезла в карман, но вдруг вскинула голову: – Послушай, Алёша, а ты ведь можешь попытаться что-то узнать там, на планете Инов! Насчёт Матвея. Возможно, они всё-таки оживят его? Или что они там с ним сделают? – Я… я попробую, Валентина Степановна… – поражаясь, что такая мысль мне самому даже не пришла в голову, пообещал я. – Выясню, что смогу! – Вот и хорошо, мне сразу спокойней стало, – кивнула она, шаря по одежде в поисках пропуска. Вот так… Матвея усыпили, а его друг смирился и дальше о себе только печётся! Зато бывшая воспитательница, которая несколько лет уже за него не в ответе, волнуется, будто близкая родственница. Вот за что все дети так хорошо к ней относятся. Мы же чувствуем! Чувствуем, кто взаправду нас любит! А не только вид делает… – Чего ты так на меня смотришь? – Я… Мне очень жаль, Валентина Степановна, что вы уходите. Честное слово! – Да брось, Алёша, всё, что ни делается, всё к лучшему! – она подала охраннику карточку. – До свидания! – у меня защипало в носу, и я быстро попятился за дверь проходной. Выйдя обратно на территорию, я вспомнил о зушке, и одолевшая на миг сентиментальность враз улетучилась. Но торопливость выглядела бы подозрительной, поэтому я медленно побрел через небольшую площадь у ворот, потом между корпусами, от одного к другому, временами останавливаясь, будто в задумчивости, типа: вот хожу тут в последний, скорее всего, вечер, прощаюсь с родным интернатом, – всю свою сознательную жизнь провёл здесь всё-таки! Когда окончательно стемнело и зажглись немногочисленные и не слишком яркие – экономичные и экологичные! – фонари, я закопал зушку под деревом, в самом мало освещённом уголке, на краю нашего небольшого парка, вдали от детской площадки и места, где иногда проводились уроки на свежем воздухе. Возвращаясь в свою комнату, я чувствовал себя странно и неприятно. Сделанное мной не являлось ещё преступлением, однако явно выходило за грань дозволенного. Почему я так поступил? Изначально не поверил учителю, но не сдал его? Зато всё растрепал Моте, запустив этим целую череду жутких событий? Наврал вээсбешнику и Раисе, сохранил зушку? Ответа на эти вопросы не было, само собой как-то всё получилось.

*

Спал я плохо: вспоминал Мотю, уход Риглевой, арест Альбова, своё враньё, и не мог отделаться от ощущения, что вместо Дважиса за мной всё-таки явится Высшая служба безопасности и увезёт, вслед за учителем, в Главное управление ВСБ. И никакого тебе, Лёша, Челограда, Шуржешиша и великих иновских знаний! Отправят тебя в изолятор, проведут следствие, вынесут приговор… А потом усыпят и скинут, как Мотю, пинком в переход. “Колчановского я забираю на одну из наших станций”. Что, блин, за станция? Куда вывалишься ты мёртвым безмолвным кулём и зачем?.. “Жизнедеятельность Матвея прервана”, сказал Ин. “Но вы сможете восстановить её?” – спросила Риглева. “Если вдруг возникнет такая необходимость”. Что за странный ответ! Какая такая необходимость? Что, там на этой своей станции, Ины делают с усыплёнными? Я повернулся на другой бок и зарылся лицом в подушку. Вопросы крутились в голове, мешаясь с подступавшим сном, воспоминаниями о реальных событиях, разговорах и лицах… Под утро приснилось, что надо мной возникла треугольная голова и четырёхпалая рука, сжимавшая похожий на фен прибор. Одеяло сползло в сторону, “фен” прошёлся по телу, то тут то там прикасаясь к коже, будто большая, мягкая лапа. – Просыпайся! – с присвистом прошептал Ин и, ухватив меня за плечи, с силой тряхнул. – Дважис? – сбрасывая остатки дремоты, пробормотал я, удивлённо таращась на его глаза: радужки были не медовые, а зеленовато-жёлтые, как недозрелый лимон. – Ишсас, – прошипел Ин. – Вставай, одевайся! – А что случи… – вопрос оборвался, ибо я внезапно оказался уже на ногах, при этом плечи горели, словно их сдавили клещами. – Быстро-быстро! – Ин схватил со стула мою одежду и с силой бросил мне в грудь. Я покачнулся, поймав штаны, майка с рубашкой упали на пол. – Так вы – не Дважис? – замечая и другие, кроме цвета глаз, отличия: рост, розоватый отлив чешуи, более длинный рот… – Нет, я же сказал: Ишсас! И хватит на меня пялиться, поторапливайся! – А где Дважис? – Ждёт на Шуржешише. Давай уже скорее – ты хочешь в Челоград или нет?! – Хочу! – Я натянул штаны, не понимая, отчего он торопится, будто алкаш за выпивкой, когда до закрытия магазина осталась минута. И при этом меня ещё преследовало стойкое ощущение, что мы упускаем нечто важное… пока я, наконец, не сообразил: – Оптимизация! Я же должен пройти оптимизацию! – Оптимизация уже проведена, – Ишсас показал куда-то мне за спину. Я обернулся и увидел лежавший на прикроватной тумбочке “фен”. – А-а, так значит, это мне не приснилось! – Нет, – Ишас забрал прибор и сунул в прицепленное к ноге подобие кобуры, а потом полез в густые складки чего-то, намотанного на среднюю часть его тела. Пока я нацеплял футболку и рубашку, он извлёк из глубины своей одежды кляксу размером с блюдце, прилепил на стену и сунул туда пальцы левой руки. Воздух возле “цементного плевка” дрогнул. – Что? – Я обалдело нашаривал ногами кроссовки, глядя на разраставшееся пятно из серо-бесцветной мути. – Вы открываете проход прямо тут, в моей комнате?! – Внимание! – раздался голос из динамика на стене. – Вызывается Алексей Дмитриевич Пегов! Система оповещения! Я замер, растерянно глядя на Ишсаса – тот, яростно бормоча что-то себе под нос, крутанул в кляксе пальцами, из-за чего пятно резким рывком достигло пары метров в диаметре. – Повторяю: Алексей Дмитриевич Пегов! Ожидаю вас в зале приёма! – нашему уху трудно узнать конкретного Ина по голосу, поэтому я не мог сказать, Дважис ли это, но говорил он низко, с характерным шипением и присвистом, то есть человеком уж точно не был! Рванувшись к двери, я успел сделать всего шаг, прежде чем Ишсас сцапал меня в охапку и силой забросил в портал-переход.

Глава третья

Больно ударившись бедром и плечом, я приземлился на пол посреди круглой комнаты. Вдоль стены, повторяя её форму, располагался сплетённый из толстых не то лиан, не то ветвей топчан, на котором сидел раздетый, в одной узенькой повязке посередине тела, Ин, весь облепленный небольшими светлыми кляксами. – Что тут, блин, происходит?! – вскочив на ноги, вскричал я. – Меня должны были в Челоград отправить! Из зала приёма! Дважис меня… – Я – Дважис! – огорошил с топчана голый Ин. – Что?.. – я захлопал глазами. Радужки того, кто назвался Дважисом, были медового цвета, а кожа-чешуя – оливковой. Это и правда он? Я, нахмурившись, изучал форму иновского рта, головы, припоминая черты, подмеченные во время собеседования. – Он – Дважис! – подтвердил стоявший рядом Ишсас. – А-а… – я совсем растерялся и зверски вспотел от царившей здесь влажной жары. – Кто же тогда вызывал меня в зал приёма? Услышав вопрос, сидевший на топчане Ин вдруг вскочил и, яростно жестикулируя, зашипел-засвистел-защёлкал, при этом некоторые из нашлёпок у него на груди и бёдрах неожиданно озарились изнутри красным светом. Надо сказать, что они совсем не выглядели цементными плевками, были светло-салатового цвета и маленькими, размером с половинку среднего яблока. Складки, морщившие их выпуклую поверхность, походили на резиновые и временами подрагивали, становясь то тоньше, то толще, а теперь вот выяснилось, что они могут ещё и светиться. Ишсас застрекотал-зашуршал в ответ, плавно взмахивая руками и явно прося голого Ина сесть, но тот, похоже, успокаиваться вовсе не собирался, продолжая шипеть и светить нательными кляксами. Пока они ругались, я оглядел комнату: она была просторной и по виду больше напоминала земляную нору, чем помещение. С потолка свисали то ли корни, то ли лианы бело-розового и тёмно-фиолетового цвета, из красноватого грунта стен торчали камни, под ногами раскинулся ковёр из крупных сине-зелёных листьев, но судя по тому, что от удара об пол у меня до сих пор ныло плечо, это был обман зрения. Я вытянул руку, пытаясь ухватить земляной ком, но пальцы прошли насквозь, ощутив гладкую поверхность вместо сырого мягкого грунта: ничего природного тут на самом деле не было, и свисавшие сверху корни – стопудово не настоящие, и топчан тоже сделан совсем не из веток. – Не смей ничего трогать! – Ишсас резко повернулся ко мне, а Дважис – ладно, буду считать, это он! – так и продолжал шелестеть и чирикать на своём языке. – А то что?! – взъерепенился я, делая шаг к Ишсасу. Здесь было жарко и душно, я ни хрена не понимал, в чём дело, а Ин, силой вытолкнувший меня в эту имитацию земляной норы, даже не пытался ничего объяснить, а только тявкал на меня, одновременно пререкаясь на своём языке с Дважисом. А сам Дважис? Почему он выглядел, словно тяжело больной, когда Ины давным-давно все свои – и человеческие, кстати, тоже! – болезни победили?! Они же бессмертные! – А то придётся тебя вырубить! – рявкнул Ишсас, нацелив на меня свою четырёхпалую руку. – Стой, где стоишь! – Вырубить?! Но за что?! Я же – избранный в Челоград! – меня переполняло возмущение, однако делать ещё один шаг было опасно: по телу уже бежал холодок лёгкого онемения. Ин продолжал “держать меня под прицелом”, потная майка прилипла к телу, в горле совсем пересохло. – Я пить хочу, – сбавив тон, пожаловался я. – У вас тут жарко, как в аду! Когда вы отправите меня, куда полагается? Ишсас просвистел что-то Дважису, и оба они размеренно зашуршали – смеялись?! Я не был уверен, но всё равно разозлился. Сохранять самообладание стало заметно труднее. – Пожалуйста, – как можно спокойнее процедил я, глядя на Дважиса – кляксы на нём продолжали светиться, причём одна, на бедре, даже сильнее, чем раньше. – Ответьте мне на вопрос: что за Ин вызывал меня по интернатской системе оповещения, и почему я здесь, а не в Челограде? Вторую часть вопроса заглушил писк, такой высокий, что у меня заложило уши. Голый Ин вдруг протянул ко мне руки – именно ко мне, я точно видел! – но тут же повалился спиной на топчан, и клякса на его бедре словно взбесилась, резко меняя размер и рисунок “резиновых” складок, полыхая уже не красным, а фиолетовым. Я бросился к нему – это был инстинктивный порыв в ответ на мольбу о помощи, но Ишсас не оценил. Он дёрнул рукой, и моё тело пронзило миллионом иголочек – все мышцы враз онемели, ноги перестали держать, и я точно ударился бы башкой об пол, если бы Ишсас вовремя не подставил ногу. Ловкие крепкие пальцы обхватили мой затылок и аккуратно опустили рядом с топчаном на “подстилку”. Сзади раздался шорох, потом топот нескольких ног и шуршание, будто что-то волокли – или, может, катили на колёсиках? – в мою сторону. Высокий жуткий писк кляксы на бедре Дважиса стих, я услышал отрывистый шипящий посвист Ишсаса и отвечавшие ему голоса других Инов. Кто-то стал меня поднимать, потому что топчан быстро поплыл вниз, а затем накатила резкая дурнота, мысли потеряли чёткость, и на глаза опустилась чёрная пелена.