Текст книги "Тихий маленький город (СИ)"

Автор книги: Martann

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Часть 11
Бывший начальник полиции

В четверг часов в двенадцать в мою дверь постучал долгожданный Афанасьев.

Я разглядывала его, не скрываясь. Действительно, ходит плохо, и трость у него не для виду: он на неё опирается, когда переносит вес на правую ногу.

– Добрый день, Анастасия Александровна, – вежливо поздоровался гость.

Кстати, говорил он вполне нормально. Не заикался и не запинался. И почему Егоров рассказывал о невнятной речи и нечитаемом письме?

– Добрый, – согласилась я.

– Вы позволите войти?

– Прошу! – я отступила в сторону, давая ему дорогу в приёмную, и в очередной раз порадовалась тому, что пришла мне в голову эта идея, постройка специального помещения.

За прошедшие полтора месяца, пока наш, теперь уже бывший, начальник полиции лежал в госпитале, он осунулся и как-то усох. Куда делись разворот плеч и осанка? И выглядел он тогда лет на тридцать пять, а сейчас можно было, не торгуясь, давать все пятьдесят.

Неловко подворачивая ногу, он сел на стул и поставил трость к столу; она упала и покатилась по полу. Я поймала беглянку, улыбнулась Афанасьеву и села напротив.

– Итак, Николай Иванович, чем я могу быть вам полезна?

Он усмехнулся грустно:

– Да бросьте, Анастасия Александровна, вы всё про меня знаете. Даже больше, наверное, чем я сам.

– Ну-у… Нет. Не могу согласиться. Например, я не знаю, почему вы хромаете и ходите с тростью, если ранили вас в правый бок. При осмотре я присутствовала, и нога у вас была в порядке.

– Больно наступать. Никаких повреждений нет, просто больно – и всё. Там, в госпитале, врачи сказали, что это психосоматическое. Мол, отличная нога, спортивные мышцы, крепкие связки, замечательная подвижность, хороший рентген, нет воспалений, нет жидкости в суставах… А она болит.

– Понятно…

– Правда?

– Нет. Конечно, ничего не понятно, и вполне может быть, что они правы, это психосоматика. Но вы так и не сказали, чего именно хотите от меня. Мне нужно, чтобы вы сами сформулировали, чего именно ждёте.

Афанасьев хмыкнул.

– Мне как-то проще сформулировать, чего я не жду. Профдеформация, видимо.

– Хорошо, давайте начнём отсюда. Чего же?

– Я не жду, – начал он медленно. – Я не жду мгновенного излечения, понимаю, что процесс будет именно процессом. Долгим. Я не жду, что стану прежним, верну жену и всякое такое. Да и не хочу этого. Я не жду… – бывший начальник полиции запнулся, потом продолжил. – Хочу нормально жить, вот как вы – всё бросили и приехали в Кириллов. И счастливы?

– Пожалуй, да.

– Вот и мне, пожалуйста, того же самого!

– Хорошо… – Я задумчиво пробежала пальцами по коробке с набором трав. – Хорошо. Вот что, – встала, подала ему трость и сказала: – Дадите клятву?

– Какую?

– Стандартную. Не вредить ни помыслом, ни действием и так далее.

– Легко!

– Тогда прямо сейчас и начинайте.

Огонь, кровь и холодное железо. И слова – древняя формула клятвы, не менявшаяся уже тысячу лет.

Я зажгла символический огонёк в керамической плошке, бросив туда несколько высохших палочек сирени и стебли травы, выложила на стол свой нож и сделала приглашающий жест.

Что удивительно – слова клятвы он знал, явно произносил не в первый раз. Ох, Настя, не всё так просто в загадочном ведомстве, представителем которого является майор юстиции Егоров. Нету ли у новоиспечённого отставника в кармане такой же серебристо-серой книжечки?

Ясное дело, я не стала задавать Афанасьеву этот вопрос. Произнесла ответную клятву, огонь вспыхнул особенно ярко и погас, и в воздухе запахло жжёной травой.

– Пойдёмте в дом, – сказала я, вставая.

В гостиной я усадила его в кресло, сама встала за спиной и провела руками по контуру головы… шеи… плеч… вдоль правого бока… и ноги… Вышла в кухню и вымыла руки.

– Выписку из истории болезни вы не принесли? – спросила, снова усаживаясь.

– Принёс.

– Давайте.

Список назначений был длиннее, чем моя рука, а никакого внятного диагноза, кроме понятной «раны, нанесённой режущим орудием», поставлено не было. Ладно, я не врач и не стану спорить, но половину этих препаратов я бы сразу выбросила, а ко второй стала относиться с большой осторожностью. Кстати!..

– Вы в курсе, кто вас спас?

– Вы.

– Нет. Я всего лишь случайно оказалась в больничном подвале, куда вас, видимо, так же случайно занесло.

Афанасьев смущённо улыбнулся:

– Вот этого я совсем не помню.

– Сейчас расскажете, что помните, – пообещала я. – А пока слушайте внимательно. Спас вашу жизнь наш доктор Кауфман, Семён Маркович, слышали о таком?

– Конечно.

– Ну вот. Именно он в первые часы, когда вас нашли, вынесли из подвала и так далее, сделал всё, что было нужно и правильно. Так что я бы советовала вам завтра пойти к Кауфману и проконсультироваться, как жить дальше.

– Он не откажет?

– Он никому не отказывает, и иногда зря. Впрочем, вы можете начать с благодарности в устной форме.

– Хорошо, схожу.

– Вот и отлично. А я уже буду дополнять его рекомендации своими травами. Пока вот, возьмите: это специальный успокаивающий сбор, заварите, выпьете вместо чая на ночь, и будете отлично спать. Кстати, и боль он отчасти снимет.

– Может, мазь какую-нибудь дадите, для ноги?

– Сперва – к Кауфману. А теперь, пожалуйста, расскажите, что вы помните о том дне и ночи? – тут я сама себя перебила. – Или нет, начнём с другого вопроса: зачем вы делали вид, что не можете связно говорить и писать?

– Для того, чтобы понять – кто и зачем проделал со мной этот финт? Друзья рядом или враги? На кого я могу положиться?

– И как, выяснили?

– Кое-что. Касательно речи я начал имитировать улучшение, и они радостно меня выписали. Ну, а здесь никому нет дела, насколько внятно я говорю. То есть, не было, до того, как я пришёл к вам.

– Понятно. Тогда давайте поговорим о дне и ночи четвёртого мая.

Мужчина поморщился, устраиваясь в кресле поудобнее.

– Ну, я и в самом деле помню не всё. Это был, кажется, вторник. С утра я работал здесь… ну, то есть не здесь, а на правом берегу, в своём кабинете. После обеда поехал в Ростиславль, начальство вызвало, ну, а потом пошёл домой, ужинать. Жил я на два дома, жене здесь не нравилось, и она не захотела переезжать… – он длинно вздохнул. – Во время ужина мне позвонил Костя Сорокин…

Это имя я слышала впервые. Интересно, и кто это?

– Да как сказать – приятель, деловой партнер, всего понемногу, – ответил Афанасьев. – Попросил срочно приехать в Кириллов, давай, говорит, встретимся у тебя дома через час. Жена обиделась, конечно.

– Должна была привыкнуть, при вашей-то службе – резко ответила я. – С детства привыкнуть, отец у неё тоже не портной-надомник.

– Н-да… – помолчав, он продолжил. – Встретились, выпили по рюмке коньяку, Костя и стал меня расспрашивать о планах строительства моста. Я, конечно, об этом слышал, и всегда считал, что мост нам необходим. Но в детали не вдавался. Вы в курсе, что есть два места, где хотят строить, и. соответственно, два проекта?

– Да.

– Ну, вот. А я тогда не знал. И Костя стал меня убеждать, что строить нужно не здесь, где переправа паромная, а в полутора километрах ниже по реке, где дорога к заводу. Завод! – тут Афанасьев усмехнулся так зло, что я насторожилась. – Одно название, что моторный, а последний мотор там сделали лет десять назад.

– Что так?

– Да не нужны они никому, эти моторы, барахло потому что! Но в области делают вид, что у них есть предприятие, а в Кириллове – что оно работает.

– Понятно. А Сорокин этот, он вообще кто и откуда?

Рассказ был долгим и невнятным, но, в конце концов, я поняла, что этот самый приятель и деловой партнёр – москвич, владелец пары заводов, производящих бетонные блоки или что-то подобное. С Афанасьевым они вместе учились в юридическом. Потом пути их разошлись, и встретились снова эти двое тогда, когда Сорокин выиграл тендер на поставку конструкций для строительства нового общежития для университета в Ростиславле. Потом он получил ещё один контракт, потом ещё…

– Вы ему помогали с этими контрактами?

Николай Иванович пожал плечами.

– Не та у меня должность, чтобы всерьёз влезать в строительные дела.

– И зачем вы пошли к церкви?

– К церкви? Да что мне там делать ночью? Мы пошли на берег, смотреть место, где, по словам Сорокина, никак нельзя ставить опоры моста, потому что там будет подмывать. Или размывать, я уже не помню.

– Дело рюмочкой не ограничилось? – усмехнулась я.

Он пожал плечами.

– Да как-то слово за слово… Ну да, вы правы, мы уговорили целую бутылку. И теперь я соображаю, что Костя не столько сам пил, сколько мне подливал.

– А свечи в церкви вы не видели?

– Видели, но… как бы вам объяснить? На какие-то явления не обращаешь внимания, потому что они в порядке вещей. Книги в библиотеке или книжном магазине, грибы в лесу, свечи – в церкви. Я знаю, что в каких-то случаях службу проводят ночью, так что и не задумался, прошёл мимо. А возвращались наверх мы по лестнице, рядом с вашим домом. Тропинка была скользкая.

Пока Афанасьев говорил, я соображала: значит, о ритуале он не знает. Или знает, но не говорит. Однако последствия принесённой клятвы должны были ещё долго не давать ему мне врать. Так что ритуал, жрун и прочие потусторонние неприятности – это всё-таки из другого паззла. Вот потому картинка и не складывалась.

– С вами был ещё один человек, кто он?

– Ещё один? – он наморщил лоб, вспоминая. – А, Валерка? Ну, он, собственно, не с нами был, а с Сорокиным персонально. Костя его нанял в качестве персонального водителя, только по воде. Во всяком случае, мне он сказал, что ему приходилось по десять раз в день переправляться из одной части города в другую, выгоднее было заплатить лодочнику сразу за полный день.

Мне показалось, что это какой-то странный расчёт, но я не стала спорить. Что я понимаю в лодках, кроме того, что они маленькие и качаются?

Бывший начальник полиции засобирался домой; было видно, что он устал, и я предложила:

– Давайте, я вас отвезу. Тут, конечно, недалеко, но раз нога болит, не стоит её перегружать.

– Спасибо, да неловко как-то…

– Ловко-ловко, поехали! И завтра после консультации с Семёном Марковичем – сразу ко мне, хорошо?

Я сознательно не стала в этот раз расспрашивать Афанасьева о предках, о прадеде, о наследстве. Во-первых, мне нужно было хорошенько обдумать то, что он уже рассказал. Во-вторых, я вовсе не была уверена, что мне стоит влезать в историю с тендером на строительство моста, тут и пришибить могут случайно. И last but not least, в-третьих, вовсе не факт, что наш мент вообще в курсе истории с участком.

И ещё хорошо бы узнать, был ли в нашей стране хоть один случай реституции?[4]4
  Реститу́ция (от лат. restitutio «восстановление, отозвание; возвращение прежних прав и преимуществ»). В гражданском праве – последствие недействительности сделки, заключающееся в возврате сторонами всего полученного по сделке. При невозможности вернуть товарные ценности в натуральном виде, возвращается их стоимость в денежном выражении.


[Закрыть]

* * *

Утром я хотела позвонить в больницу, а потом подумала, и решила съездить. Очень уж было интересно, что скажет Кауфман о методах лечения коллег из областного военного госпиталя.

Увы, любопытство – одна из главных черт моего характера. Ладно, словечко «увы» здесь лишнее: я нисколько не огорчена тем обстоятельством, что мне интересно там, где кто-то другой лишь пожмёт плечами и отойдёт. И история, начавшаяся с трупа под моим кустом боярышника, вроде бы не касается меня напрямую; более того, постепенно становится небезопасной. Но если я не узнаю, в чём там дело, буду уже не я.

Это ведь настоящий детектив, случившийся прямо у моего порога! И что же, получится, что я дошла до финальной сцены, где сыщик собирает всех персонажей и рассказывает, кто и почему убил тётушку Салли, перевернула страницу – а последняя глава напечатана на финском языке?

Или на монгольском, что в данном случае не существенно.

Кауфман сидел в ординаторской и посмеивался:

– Ну, я же знал, что ты не выдержишь и примчишься проверять, не обидел ли я твоего протеже!

– Да ладно вам, Семён Маркович! Лучше скажите, что вы думаете о его состоянии?

– Думаю, что оно существенно улучшилось по сравнению с днём, когда ты отыскала его в нашем подвале.

– И всё?

– Нет, конечно. Я изучил назначения, созвонился с лечащим врачом, посетовал на то, что в нашей кирилловской аптеке многих препаратов нет, а больному трудно за ними ездить в Ростиславль… Кстати, части наименований нет и там, надо заказывать. В общем, половину мы отменили, две трети оставшегося сократили и оставили только необходимое. Плюс физиопроцедуры, благо у нас появилась пара новых аппаратов…

– Уже?

– Представь себе!

Он весь лучился довольством.

– И где Афанасьев сейчас?

– Как раз-таки на физиотерапии. И будет там ещё… – Кауфман взглянул на часы. – Ещё час. В понедельник приедет невролог, я договорился о выездных консультациях раз в месяц, вот пусть и начнёт свою работу с болей в ноге у нашего пациента. Ты права, это, конечно, психосоматика…

И мы заговорили о разных профессиональных делах, не имеющих отношения к данному повествованию.

После процедур бывший начальник полиции был расслаблен и благостен. Кажется, даже нога у него болела меньше, потому что на трость он почти не опирался.

– Ну что, Николай Иванович, теперь едем подбирать вам травы?

– Спасибо, Анастасия Александровна. Я ваш должник навеки.

– Сочтёмся.

Мы снова сели в гостиной, и Крис немедленно залез к гостю на колени.

Я выложила на столик перед Афанасьевым несколько баночек и пакетиков, а поверх всего – листок с подробным описанием, что и как использовать. Он внимательно выслушал, спрятал всё это в сумку, где уже лежали рецепты от Кауфмана, и посмотрел на меня.

– Анастасия Александровна, вы ведь хотели вчера ещё о чём-то спросить, но не стали?

– Не стала. Я была уставшей, вы тоже, а дело не срочное.

– Спрашивайте сейчас.

– Скажите, Николай Иванович, что вы знаете об истории своей семьи?

Выдержка у Афанасьева, надо сказать, железная. Он бровью не повёл на этот неожиданный вопрос. Только уселся в кресле поудобнее да откинулся на спинку.

– Практически ничего. Мамы не стало, когда мне было десять лет, а отец… С отцом я практически не говорил. В детстве ему со мной было неинтересно, когда я стал подростком, я… не хотел его видеть. А потом его не стало. Так что несколько фотографий, официальные документы о наградах, дипломы – всё, что есть. Почему вы спрашиваете?

– Потому, что чем глубже я закапываюсь в эту историю, тем яснее понимаю, что она связана с вашей семьёй. Ещё точнее – с вашим прапрадедом, купцом Паисием Варфоломеевичем Бухвостовым.

– Вот как? Поверите, я даже не знал его имени и фамилии. То есть, погодите, вы хотите сказать, что первый убитый в этой серии, Александр Бухвостов – мой родственник? Фамилия не самая частая…

– Получается, так. Четвероюродный брат. Или где-то около того. Кузен, в общем.

– Так вот о чём шла речь… – Афанасьев потёр лоб. – Погодите, дайте подумать.

Я не стала ему мешать, думать иногда бывает полезно.

Пошла на кухню, поставила чайник, достала любимую смесь – хороший чёрный чай с добавкой земляничного листа и китайской камелии. Заварила. Выложила в вазочки оставшееся от Агнии Николаевны варенье, клубничное и вишнёвое. Составила всё на поднос и отнесла в гостиную.

Мой гость сидел с закрытыми глазами, поглаживал развалившегося на коленях кота. Я негромко окликнула его:

– Николай Иванович, давайте чаю выпьем.

Молчание не было давящим – он думал о своём, я о своём.

О своём бывшем муже.

Почему-то мне пришло в голову, что зря я, уезжая из Москвы, устроила такую карусель – смена гостиниц, незнакомые никому нотариусы и юристы. Макс вовсе не собирался меня преследовать или как-то вредить, ему в тот момент вообще было на меня наплевать. И ещё – он отлично знал, что при необходимости ему довольно будет одного звонка, чтобы отыскать нору, куда я забилась. А вот сейчас я зачем-то господину Лиховцеву понадобилась, и вот он, уже практически у меня на пороге …

Наконец Афанасьев отставил чашку и спросил:

– Вы в курсе, отчего умер мой отец?

– Только недостоверные слухи, – не стала я сдавать участкового.

– Вот вам истинная правда: ваша бабка его прокляла. Агния Николаевна ведь бабушка вам?

– У нас значительно более дальнее родство. Моя мама была троюродной внучатой племянницей Агнии Николаевны. И что, вы верите в проклятия?

– Я видел его воздействие собственными глазами, – просто ответил он. – И всё хотел прийти к госпоже Апраксиной и расспросить её, как и за что, да вот, не успел, – он вздохнул глубоко, будто собирался нырнуть в холодную воду. – Костя Сорокин говорил со мной о некоем наследстве моего прадеда. Я был уже изрядно пьян, только отмахнулся. Но речь шла об участке земли где-то здесь, поблизости, который прадед купил задолго до революции…

Тут я не отказала себе в удовольствии рассказать Николаю Ивановичу кое-что из узнанной мною истории: «татьянинский» фарфор, часть семьи, уехавшая во Францию, замужество Татьяны Паисьевны и её дочери, дневники П.И. …

Он слушал с каменным лицом, только пальцы сцепил так, что костяшки побелели. Когда я договорила, произнёс:

– К сожалению, я всего этого не знал. Иначе не подписал бы доверенность, которую дал мне Костик.

– Доверенность на?..

– Я почти ничего не помню! – лицо Афанасьева болезненно скривилось. – Речь шла о каком-то судебном деле…

– Рассуждая логически, это могла быть доверенность на ведение судебного дела о реституции имущества. Земля принадлежала купцу Бухвостову, а потом по завещанию – Татьяне Паисьевне, ваше прабабушке.

– Господи, да какая реституция? Нет у нас в государстве вообще этого понятия. Я читал громкие статьи, даже потомок Суворова родовое имение выкупал, а не получил в возврат от государства!

Тут Крис спрыгнул с колен мужчины и стал потягиваться, как это умеют делать только коты: передние лапы, спина, задние, хвост… Всё вытянулось в струнку.

Тут в голове у меня кто-то прошептал: «Время потянуть!». Ну конечно!

– Вы без сознания были почти четыре недели, так? – спросила я.

– Так.

– А доверенность уже подписана, и её вполне можно было немедленно пустить в ход. Думаю, в этом и дело… Нет, даже не так! – Я вскочила и заходила по гостиной. – Ваш Сорокин – областная фигура, не местная. А областные власти поддерживают идею строительства моста именно там, ниже по течению. На этой самой вашей «родовой» земле! А ещё он дружен с местными лодочниками… Зря смеётесь, я тоже веселилась, пока мне не разъяснили, что это в Кириллове единственная реальная сплочённая сила. Но я-то здесь три месяца живу, а вы – всю жизнь, как же вы этого не поняли? И тот «персональный водитель», которого он нанял, тоже в эту теорию вписывается… – я перевела дух и договорила. – Земли вам никто не вернёт. Это понимает и Сорокин, не хуже всех прочих. Но суд – это время, понимаете?

– Суд – это очень долгое время, – кивнул Афанасьев.

– Значит, стройку начинать нельзя, пока идёт суд из-за одной из возможных площадок строительства. Окончательный проект не может быть принят до судебного решения.

– В этом случае у Кости и его… компаньонов есть возможность продавить свой вариант. Удобный им.

– Полагаю, что так.

– Погодите, но зачем тогда была эта… опера «Кармен» с ножевыми ударами? Если бы я умер, доверенность стала бы недействительной!

– Вы ж не умерли? – я вдруг ужасно устала; села в кресло и вытянула ноги. – А если бы ноги протянули в том подвале, права унаследовала бы ваша жена и новорожденный ребёнок.

– Сомнительные права. И дыр в этой теории полно.

– Ну да, она вся построена на сомнительных основах, – согласилась я. – И дыр полно. Но это единственная версия, которая объясняет идиотские поступки участников пьесы. Сюда одно не вписывается…

– Что?

– Ритуал в церкви. Как будто его проводил кто-то другой.

– Я вчера кое-кому позвонил и спросил об этом. Официальная версия – мальчишки, школьники-подростки, возомнили себя сатанистами и стали вызывать… сами знаете кого, – сообщил Афанасьев.

– А вдруг в этом случае официальная версия совпадает с реальной?

Мы посмотрели друг на друга, и я первой отвела глаза. Человек, который довольно долго был в городе главным полицейским, не может не знать цену официальным версиям.

Тряхнув головой, я вернулась к прежней теме.

– Скажите, Николай Иванович, а что вы пили тогда?

– Коньяк, армянский. Я ничего другого и не пью, это всем знакомым известно.

– А ваш приятель?

– Он крепкие напитки не держит, – ответил он с некоторым превосходством. – Вино, белое. Не помню уже, какое.

– А кто-нибудь вас провожал домой, не помните?

– Никто, – лёгкое недоумение прозвучало в его голосе. – Там дороги-то пятьсот метров до мостика и двести – до моего дома. Чего меня провожать? Я не девушка! Да и кто бы в этом городе рискнул на меня напасть?

– Ну вот напали же, и в этом городе… А Валерка, лодочник, он местный?

– Родился здесь, отсидел… довольно долго, кстати, за непредумышленное убийство. В драке. Потом мотался где-то и примерно год назад вернулся в Кириллов. Мы за ним, естественно, присматривали, но он работал и вел себя тихо.

– Где работал?

– Да вот лодку купил, перевозом и занимался. Артель у них.

– А сейчас?

– А сейчас я здесь никто, и звать меня никак, – Николай Иванович тихо засмеялся. – Вы в курсе, что меня отправили в отставку? Так что о нынешнем положении дел докладывают кому-то другому. Не знаю, кого там назначили, и, правду говоря, знать не хочу.

Он поднялся, не опираясь на трость, и рассмеялся снова:

– Вы мне ногу заговорили? Не болит ведь!

– Это только зубы заговаривают, Николай Иванович, да и то – легенды.

– Ну, как скажете. Спасибо за чай, за варенье, за лекарства… И за вашу теорию тоже спасибо. Не то чтобы это было важно, но доверенность я, пожалуй, отзову. Мне теперь тот мост без надобности.

Я проводила его до дверей. Уже возле выхода он повернулся и сказал:

– Отца я ненавидел.

И быстро, совсем не хромая, ушёл.

Только через полчаса я сообразила, что не задала одного важного вопроса: не носил ли лодочник Валерка кличку «Гвоздь»?