Текст книги "Гаситель (СИ)"

Автор книги: Mae Pol

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Айнар запомнил вот что: никто его не пытался ловить.

Никто. Люди прыснули врассыпную, как мальки от брошенного якоря.

Светоч замер сантиметрах в десяти от камней и вспыхнул раскаленным белым заревом, словно магний подожгли. На мгновение Айнару померещилось: один порошок, пепел останется, как от вампира, которого крестом приложили. Или чесноком? Неважно.

Светоч поднялся: повис в воздухе, ступни не касались ни земли, ни эшафота. Его кожа стала текучей ртутью, одежда растворилась, глаза слились оттенком со всем остальным – теперь он был статуей или металлической фигурой человека, пахло почему-то скипидаром.

– Что ты сделал? – спросил Светоч. Голос звучал неестественно, прогнанным через вокодер, имитацией. «Привет, Сири». «Привет, Алиса». Умная колонка, а не живой человек.

«Ну, он и не человек».

Айнар попытался сглотнуть, горло занемело, и он только мотнул головой.

«Он похож на Стойкого, мать его, Оловянного солдатика», – неуместное сравнение отозвалось смешком, о котором Айнар пожалел в ту же секунду: Светоч сократил расстояние до пары сантиметров, от лица веяло жаром костра, если не доменной печи.

– Что ты сделал?

Он схватил Айнара за руку. Метал текуче обвил кожу. Запахло паленой тканью, кожей и мясом.

– Н-не… отпу…

– Что ты сделал?! – в третий раз повторил Светоч, во рту у него тоже блестело серебро, зубы, язык, гортань с маленьким «язычком» – все из текучего металла, детализация до пор кожи, до удивительно-несовершенной щербинки на переднем зубе.

Айнар выл от боли. Мир сжался до горящей руки. Он пытался выдернуть ее, но пульсация только пробиралась глубже – сейчас осыплются трухой кости. Где-то за тысячи километров отсюда орала «Отпусти его!» Гарат, толпа хранила молчание; людское море в несколько тысяч цветных голов – бесконечный калейдоскоп агонии.

– Я знаю! – женский голос зазвенел в паре шагов. Боль прервалась, Айнар рухнул на колени, держа раненую руку на расстоянии от себя, будто пытаясь избавиться от источника агонии.

– Я знаю, – повторила Зоэ Кейпер. Она щелкнула искрой – именно так, с прописной буквы, щелкнула огнивом, подожгла пучок сухой травы, подбросила его в воздух. – Он хозяин огня и не только. Он лучше тебя.

– Дура, – выговорила Гарат. – Самоубийца. Дура.

Светоч развернулся и полетел на нее – маленькую, белесую, одинокую на фоне расступившихся людей.

Как лист бумаги.

Как тряпица из хлопка.

Именно, из хлопка. Он снова засунул руку за шиворот, повторяя манипуляцию – «только не рвани раньше времени», – и швырнул платок в Светоча. На сей раз не поскупился.

Рвануло так, что огонь поглотил Стойкого Оловянного Солдатика от босых, одежда сгорела или просто исчезла, ступней до искусной выделки металлических волос.

«Чтоб ты расплавился», – думал Айнар. Именно так ведь заканчивалась та сказка, правда?

– Вставай.

Реагировать не получилось.

– Да вставай ты уже, и не держи руку, как будто у тебя там культя. Он даже ожога не оставил, ерунда. Вставай, и…

Айнар решился открыть глаза: людское море по-прежнему отхлынуло так далеко, что лица сделались почти неразличимы. Он все равно пожалел, что перестал жмуриться.

Рядом с эшафотом поблескивала металлическая лужа. Она напоминала плохое зеркало или заготовку для металлопроизводства, почему-то остановили доменную печь и вот это выплеснулось наружу.

– Вставай, – в очередной раз повторила Гарат, дернула на себя. Айнар не шевелился, зато поправил очки – «больной» рукой, которая оказалась вполне здоровой. Очки чудом не свалились с носа и вообще чудом пережили все кризисы, даже на дне колодца не разбились. Как это назвать, если не благословение…

«Точно не Светочей».

– Это, – Айнар снова сглотнул, горло стало еще суше. Пустыни и песок, бесплодный камень, умершее от засухи дерево с каменисто-твердой потрескавшейся корой.

– Ага, – Зоэ Кейпер с удивительным спокойствием подошла к луже. На миг Айнару показалось, что потычет расплавленный «металл» носком громоздкого кожаного сапога. Удо Кейпер рванулся из толпы вместе с парой стражников. Фран Кейпер остановил брат, что-то быстро зашептал, тряся редкой бородой, на ухо.

Справа из толпы высунулся рыжий тип, в котором Айнар узнал возницу, «подкинувшего» их с Гарат до Орона.

– Вот же дела! Это ж я их привез! – сообщил он. А потом озвучил то, что не решался подумать Айнар, так и не сказала Гарат, даже Зоэ с ее независимым уверенным видом:

– А они нате – и Светоча прикончили!

Он сплюнул себе под ноги, покачал головой и повторил:

– Во дела…

Айнар плохо помнил, как они выбрались из города. Рыжий мужик согласился «подбросить, куды скажете». Лишних вопросов не задавал. Хороший тип оказался.

Сам он едва держался на ногах, тошнило сильнее прежнего, причем, не только и не столько от сотрясения, сколько от осознания «мы убили Светоча».

«Я убил», – вот так точнее. Гарат только помогла раздобыть ингредиенты, которых не хватало в изначальном рецепте, а именно: чистый хлопок хорошего качества.

Классический прием с нитроцеллюлозой мог сработать или не сработать. Айнар рисковал сам, Гарат – тоже. Они могли сгореть заживо, потому что смеси серной и азотной кислоты не объяснишь, мол, вон того плохого парня надо поджигать или взрываться, а у меня за пазухой – нет.

Искры, стоило признать, наверное, в чем-то лучше. Более управляемые – определенно. Светоч тоже был уверен в себе, своей магии, никакого «рванет? Не должно».

Гарат согласилась на этот план только лишь потому что «с твоей идеей у нас только девяносто шансов из ста сгореть заживо, а без него – даже за сотню».

«Сработало».

Айнар сидел на соломе. Рядом скалила чуть неровные и желтоватые зубы Зоэ Кейпер, страшно довольная путешествием. Она прихватила большую сумку, в ушах и на шее поблескивали крупные изумруды. Айнар подозревал: ворованные, но ни Кейперы-старшие, ни стражники не успели достаточно очухаться после того, как божество превратилось в серебристую лужу, так что их никто не останавливал.

Наверное, не останавливал.

А может, пытались, и тогда Айнар лез за шиворот, где больше не было никакой нитроцеллюлозы, но жеста хватало, чтобы разбегались прочь.

Гарат помогла ему вскарабкаться на телегу.

Когда они уезжали, выглянуло солнце. Айнар закрылся от него рукавом, и Зоэ Кейпер протянула свой платок – ярко-синий, покрытый ужасными на вид желтыми цветами, похожими на кляксы. Айнар принял подарок, пробормотал смущенное «спасибо», а потом уснул прямо с платком вместо «сонной маски».

Ему снилась Красочная Леди.

Циана тар-Оронен – теперь он узнавал ожившие черты статуи, – явилась во плоти. У нее была розовая кожа, зеленые глаза, даже волосы почти нормального цвета, покрашенные в технике то ли мелирования, то ли колорирования, в общем, радужные пряди. В любой парикмахерской сделают, ничего примечательного. Цветным, аляпистым, увеличенным платком Зоэ Кейпер, стало ее платье. Циана смеялась:

– Ты убил Светоча, Гаситель.

«Я не…»

– О, теперь еще начнешь отрицать. Ты – Гаситель. Зло во плоти, гибель миров. В твоем прежнем сказали бы… – она задумалась, глядя в упор, словно надеясь прочитать на дне дыр зрачков. – Антихристом? Непонятное звучит, но пускай так. Ты – начало конца. Гаситель.

«Отстань».

Циана фыркнула и девчачьим жестом поправила короткую юбку. Из-под нее торчали худые ноги с острыми коленками подростка. Айнар не дал бы ей больше семнадцати, а то и вовсе четырнадцать-пятнадцать, только ведет себя «по-взрослому».

– Эрик Камерр догадывался о том, на что ты способен. Единственный из твоих хозяев, поэтому и купил после кораблекрушения, хотя от тебя остались кожа да кости. Он поил тебя отваром корня таума, а потом…

Она замолчала.

«Продолжай!» – попросил Айнар.

– Ты убил его, – Циана тар-Оронен, Красочная Леди, пожала плечами.

«Это не ответ».

– Еще какой. Он отлично описывает все, что ты творишь, Гаситель.

«Я убил Светоча», – Айнар сжал кулаки до боли в костяшках суставов. – «Потому что он собирался убить нас. Это несправедливо. Мы не делали ничего дурного. И мы хотим освободить этот мир от вашей «магии». Да, я его убил – и знаешь чем? Смесью пары кислот и обычного хлопка. Серную кислоту можно добыть из пирита, здесь этого минерала полным-полно. А потом полить ею натриевую или калийную селитру, чтобы получить азотную. Работы на полчаса, стоимость ингредиентов – да нулевая, дороже всего хлопок. И – бум! Светоч на том свете».

Айнар засмеялся. Во сне у него голова не болела, чувствовал себя превосходно. Огляделся: они находились в застывшем сером «нигде», но это не внушало опасений. Для сна – нормально.

Всего лишь сон, и он прекрасно это знает, а в образе Цианы тар-Оронен воплотилась собственная нечистая совесть. Прямо по Фрейду. Или нет, тот про другое говорил. Про… коленки, например.

«Ваши Искры и ваша магия не нужны. Люди больше не будут рабами Светочей!»

Последнее прозвучало как-то чересчур пафосно, только что кулаком в грудь себя не ударил. Циана тар-Оронен сидела в пустоте, выставив из-под юбки свои колючие колени.

Она смеялась.

– Ты говоришь именно так, как и должен Гаситель. Но мне нравишься. Посмотрим, что будет дальше.

Он проснулся злым и мокрым от пота, но чувствовал себя куда лучше. Голова не болела. Хотелось есть.

На козлах сидела Гарат, и прежде, чем Айнар открыл рот, задать вопрос: «а где», Зоэ пояснила:

– Я купила нам эту телегу. Ну и лошадей. Не бойся за того человека, он получил хороший камень, сможет купить пять телег и десять хороших лошадей, если захочет.

Айнар кивнул. Зоэ сунула ему хлеб и кусок зеленоватого сыра, который выглядел пропавшим, но оказался неожиданно вкусным. Вода во фляге – еще лучше.

– Куда мы теперь?

Гарат обернулась.

– Зоэ я заберу себе. Обещала сделать ее ученицей.

– Всегда мечтала стать Светочем, – серьезно сказала девушка. – А это даже лучше.

«Но…»

Образ Цианы тар-Оронен маячил перед глазами, и прогнать его никак не выходило. «Гаситель». «Разрушитель миров».

– А мне куда?

– Тебе – лучше всего в столицу. Могро огромный город, там затеряешься, – предложила Гарат.

Зоэ захихикала.

– Прямо под носом у Светочей! Прямо рядом с Пылающим Шпилем!

Айнар сглотнул.

– Я убил Светоча. Они меня заживо освежуют.

– Даже не сомневайся, вот только кто знает, что это сделал ты? Кто видел тебя?

– Весь город, – фыркнул Айнар.

Гарат опять обернулась, легонько шлепнула вожжой по полосатой спине. Кляча сделала вид, будто трусит быстрее.

– Он не понимает, – предупредила Гарат. – Он был рабом. Ничего толком не видел, кроме шахты и нижней палубы, где в придачу к Искрам, запихивают гребцов, как куски мяса.

Зоэ покивала. Она тоже жевала зеленый сыр, зачерпнула из маленького кулька пригоршню орехов, протянула остатки Айнару. Орехи назывались «урт», по вкусу – фисташка с сахаром…

«Что такое «фисташка?»

«Ой, да иди ты, Билли Миллиган».

Айнар застонал. Снова. Вроде примирился с собой-не собой, ан нет.

«Может, все дело в том, что никакой я не Билли. И даже не Айнар Венегас, а…»

– Кейперы не рискнут заявить, что Светоча убили. Они предупредят всех и каждого, чтобы помалкивали, иначе из Пылающей Башни пришлют уже за ними, ну и за всем Ороном. Светочи не милуют тех, кто нарушает их законы, а уж собственных убийц…

Зоэ осеклась и довольно ухмыльнулась.

– Так что Гарат права, тебе лучше всего в Могро.

Айнар вздохнул. Могро так Могро.

– Верхом я ездить не умею. Телегой управлять тоже… ну то есть, не телегой, а этими, полосатыми.

– Придется научиться. Не бойся, никто тебя не бросает. Довезем до… какой тут поблизости город?

– Никакого, – Зоэ проглотила последний кусок своего сыра. – Одни деревни. А я уже говорила, что лучше вкруговую в столицу.

Айнар поморщился. У него все еще болела голова, между прочим, сотрясение и сломанные ребра.

– Я согласен, только бы в кровать и отлежаться пару дней. Дурацкие ребра. И череп.

– Конечно. Мы тебе поможем, – согласилась Гарат.

Айнар замялся. Он все еще не понимал, собираются ли его бросить на произвол судьбы или Гарат поедет с ним. А если она, то и Зоэ тоже? Нет, вроде говорила – учить собирается.

Значит, разделятся. Ладно, только бы договориться, как и где будут встречаться для обсуждения совместных коварных планов.

Снова потянуло в сон. Бороться оказалось бессмысленно; он задремал. На сей раз – никаких снов, только спокойное ощущение дороги, мерной лошадиной рыси. Пахло орехами и свежевызревшей пшеницей, слабо – солью и металлом.

Глеора взирала на него без пиетета, но Айнар Венегас уже доказал свое право находиться здесь: убил Све… нет, не то, чем стоит гордиться. А вот, что показал людям – есть и другие силы, кроме магии Искр, совсем иная история.

«Я на своем месте».

«Смогу продолжить».

Иногда он просыпался от пощелкивания: Зоэ Кейпер добывала огоньки из своей новой игрушки и ухмылялась.

Айнар улыбался в ответ.

Он проснулся засветло и умывался в ручье, поэтому не заметил этих людей. Когда обернулся, уставившись на два завернутых в тряпье лица, было уже поздно.

Закричать не получилось: боль вошла сразу во все тело. Люди со спрятанными лицами выполняли свою работу спокойно, без эмоций. Они не добили его, перекинулись парой слов: «Оставим тут?» – «Да, он уже труп».

Айнар почему-то хотел закричать, но не получалось. Он смотрел в пустоту.

Потом он умер, наверное, но прежде кто-то шептал на ухо: «Забудь. Забудь, кто ты есть».

«Айнар Венегас».

«Рави…»

«Нет».

«Рави».

«Айнар».

«Я не умру. И слушать тебя не собираюсь».

Люди с лицами-лохмотьями ушли. Лошадь они не забрали: профессионалы. Стоило удивиться, почему не завершили работу, почему не проверили пульс. Позже Айнар вспомнил: проверили.

В том и дело.

«Ты уже мертв, Рави Иванов».

«Ты мертв, Айнар Венегас».

Он подобрался к лошади. Надо хотя бы вещи бросить, слишком тяжелый саквояж… нет, там важные вещи. Кровь была теплой, но очень быстро остывала на поверхности ран.

Шепот смеялся: «Забудь все». Шепот пах кровью. Смерть была яркой, как лозы в лесу Цатхан. Смерть шелестела крыльями могильных мотыльков:

«Убийцы сделали свое дело. Рави и Айнар мертвы. У тебя есть иное имя: Гаситель».

Интерлюдия: «Ручей под землей»

Искра заглохла в колодце часа в четыре пополудни; темно-розовое солнце уже клонилось к закату, когда сила в упрочненной бычьей кишке пошла на убыль, закашлялась, словно чахоточный без помощи Светоча Жизни, и так же быстро иссякла.

Конрад Грун выругался не сразу. Сначала он подергал кишку, потом сходил к колодцу, заглянул в прохладную, чуть пахнущую тиной, глубину, покричал даже; говорили – Искра слушается человеческого голоса, иногда вот так затихает, а потом ничего, снова трепещется.

Не помогло.

Поле с рдеющей красной пшеницей просило воды. Деревня Малые Ручейки только так называлась, на самом деле, ручейки здесь все остались в почти неприступном лесу Цатхан. Люди боролись с лесом за каждый акр, и лес, вроде бы, уступал, да только уходила и вода, земля становилась сухой и соленой, словно кожа умирающего от лихорадки.

– Тьфу ты, – сплюнул под конец своей длинной тирады Конрад Грун, а потом почесал затылок: делать-то чего? А ничего: езжай теперь в столицу, в славный Могро, кланяйся в ножки Светочам, проси новой Искры. А это корову продавай, не меньше. Можно, конечно, у соседей занять, не бесплатно, но дешевле, только такая Искра долго не протянет – хорошо если до конца лета, а коль раньше потухнет?

Глубинная вода в колодце дразнилась. Была она прохладной и чистой, как звон колокольчиков, как молитва Светочей, но попробуй – дотянись! Суп сварить еще можно, если вниз ведро на крепкой веревке опустишь, но для полива мало, мало этого!

Поле лежало перед Конрадом плясками огня. Он снова сплюнул под ноги – не в колодец, даже мертвую Искру обижать не следовало, – и пошел к соседу, Гунтраму. Совета просить.

До соседа Конрад не дошел.

Выскочила на него дочка Иванка. Девчонка посла двух груновых коров на лугу, что лежал очень близко к кромке леса Цатхан, и потому трава там была хорошая, зеленая и сочная, старые деревья ее хранили. Лес не любил взрослых и мужчин, а вот девицы до первой крови нравились древним деревьям, Конраду говорили – тамошняя Искра сама девица.

– Папка! – выпалила Иванка, словно не видя, что отец тянется уже к поясной бечеве: выпороть за то, что корову и телку оставила. – Там человек! Ранен или мертв! Не нашенский!

Она потянула отца за рукав рубахи, и тот, сплюнув еще раз, пошел за дочерью.

Та повела к кромке, куда не решился бы идти один. Иванку он простил: корова Белянка и телка Незабудка шли за ней двумя грузными белыми в черное пятно фигурами. Солнце тянулось к закату, от леса поднималась глухая взвесь диких Искр и Светочи еще ведают чего, когда Иванка снова потянула Конрада за рукав:

– Вот же он!

Конрад увидел.

Человек был чужаком. Смуглый и черноволосый, совсем не такой, как люди Глеоры. Возраст его трудно было определить, то ли двадцать, то ли сорок – боль выпила его до дна, а вокруг довольно крупной фигуры расползалось уже заветренное темное пятно. Над ним роились крупные мухи, и уже начали подлетать черные мотыльки-жемчужницы – те, что живут в лесу. Они откладывают в мертвецах личинки, отчего тела превращаются в перламутр, в гигантские сияющие жемчужины, но к ним лучше не приближаться даже на полет стрелы: твари вырвутся из коконов крылатыми тенями и набросятся на тебя, чтобы забить пыльцой горло и ноздри, и снова исполнить свой жуткий танец.

– Тесхенец, – только и сказал Конрад. Иванка блестела голубыми глазами.

– Не буду я его вытаскивать, чужака-то!

– Ну пап!

Она права была, конечно. Нельзя бросать живого – Искры такого не любят, прирученные или дикие. Светочи тоже не одобрили бы, они твердят ведь: люби, значит, себе подобного, как брата. А чего вот – брата? Вон, у Конрада есть брат, Томас, но как его любить, когда тот богатый мельник, скупает пшеницу по пять монет, а муку продает по двадцать?

– Пап!

Конрад пробурчал невнятное: «да вижу-вижу», и склонился над раненым. Человек застонал, кровь вытекала у него из подреберья; долго не протянет, но и бросать – грех.

– Белянку с Незабудкой домой веди, а я этого… – Конрад наклонился, пытаясь закинуть на себя руку чужака. – Ишь, тяжелый, тьманники его побери.

Тесхенец был неплохо одет, а еще рядом валялась сумка, большая, вместительная, из прочного холста. Она тоже оказалась тяжелой, и Конрад приказал тащить ее Иванке. Долго так идти не пришлось, сплетни пролетели по Малым Ручейкам, показался и Гунтрам, и длинный рыжий Калле, и даже вечно пьяный Урд соизволил явиться. Они помогли дотащить чужака до дома Конрада, где уже ждала злая, как осиное гнездо, Райна, жена Конрада. Выглядывали Олле и Виктор, а маленькая Томмека сосредоточено ковыряла в носу, и первая объявила:

– Папа дядю несет!

Райна собиралась, наверное, выгнать мужа вместе с чужаком, но плотная ткань дорогого, едва не как у Светочей, костюма открылась, заголяя заветренную рану – черную по краям, с неприятной багровой сердцевиной. Райна была доброй женщиной. Почти двадцать лет назад потому и женился Конрад Грун на ней, что не только плясала на деревенских праздниках, но и умела приласкать, обогреть, потом выяснилось – лечить тоже, не как Светочи Жизни, конечно, но для человека без Искры – неплохо. И сейчас она осталась верна себе, заохала:

– Да кто ж так раненых волочет, балда!

И потащила здоровяка тесхенца, словно тот был не тяжелее ягненка. Иванка метнулась следом.

– Вся в мать, – прочувствованно произнес Конрад. Гунтрам похлопал его по плечу.

– Хорошая примета, – сказал он. – Может, и Искра твоя в колодце оживет, раз уж ты помог чужаку!

Конрад кивнул. Совсем стемнело, над деревней повис дым от очагов и слабое зарево чужих мелких Искр. Далеко над лесным горизонтом повис вечный туман, обещающий горькую воду и легкую смерть.

***

Чужак провалялся три дня в горячечном бреду. Райна, Иванка, а иногда и Олле с Виктором, сопляки, которым едва доверяли кормить цыплят да чистить двор, нет-нет и совались помочь. Конрад держался поодаль, даже ворчал, мол, жена про мужа забыла, а дочь про отца – и, что еще важнее, про Белянку с Незабудкой. Возятся с этим полудохлым тесхенцем, будто тот им горшок золота обещал!

Тесхенца кто-то пытался убить: не зверь и не отравленная лесная плеть с иголками. Рана была от стрелы или кинжала, глубокая и длинная, прямо в левом подреберье. Жена говорила, что чуть выше – и не прожил бы чужак и часа, сердце бы пробило, а так лишь кровил и пах, словно освежеванная туша.

Он был чуть выше среднего роста, кожа оттенка древесной коры, курчавые темные волосы. Глаза, наверное, тоже темные – Конраду прежде доводилось видеть на рынках Могро тесхенцев, тучных торгашей в пестрых длинных одеяниях, похожих то ли на саван, то ли на женское платье, с бородами до пуза; тесхенцы носили золотые перстни, золотые цепи купцов, вешали золото даже в уши и нос. Женщины заматывались, одни глаза видны, и Конрад слышал, что на родине, в раскаленной докрасна пустыне, они правят своими мужчинами, но потому и скрываются от взглядов, подобно тому, как матка пчел никогда не показывается из улья.

Этот тесхенец отличался – был не особенно жирным, а болезнь и вовсе сделала его вроде истощавшего быка, одни крупные мослы торчат; почти безбородым, хотя жесткая щетина и начала пробиваться на бескровном лице. Необычней всего казалась его одежда: никаких долгополых «халатов». Он носил сорочку из тонкой ткани и странную безрукавку на пуговицах, и штаны, вроде тех, что выбирают некоторые Светочи низкого ранга – в основном, посыльные или воины, из ткани более тонкой, чем сыромятная кожа или дерюга, но дешевле шелка.

Дел было много и без тесхенца: Искра Силы в колодец так и не вернулась, а значит, нужно ехать в Могро – покупать новую, но денег до продажи урожая тоже нет. Приходилось брать в долг воду из чужих колодцев – у Гунтрама, у рыжего Калле, даже у ненавистного Томаса – даром, что кровный брат, а заломил двойную цену. Правда – «потом отдашь», но все равно ж заломил!

Так и думал Конрад: помрет тесхенец – ну и Искры Небытия с ним. Но Райна и Иванка заботились, промывали раны, поили горьким полынным отваром, зарезали курицу даже, чтобы кормить бульоном и свежим белым мясом. Конраду было жаль несушку, пускай и старая, и яйца уже несла раз в седьмицу, а то и реже, но зубами скрежетал молча.

А потом тесхенцу стало лучше. Он открыл глаза – темные, как камни в очаге, словно вовсе без зрачков. Он стал садиться и даже вставать, спросил о своей сумке на восьмой день, и Иванка, краснея, принесла пожитки. Тесхенец вытащил какие-то странные железные штуки, вроде оружия, но не совсем, и другие – стеклянные, и еще книгу.

На девятый день тесхенец вышел к завтраку, еще чуть пошатываясь, но уже точно живехонький, словно его Искрой Жизни напитали. Райна поставила перед ним тарелку с протертой кашей. Конрад глянул исподлобья.

– Ну как, легче тебе?

Райна налила мужчинам густой наваристый иммар – напиток из горького корня растения с таким же названием, что бодрит целый день. Тесхенец кивнул.

– Спасибо вам.

Он говорил странно, не как тесхенцы с рынков Могро, и Конраду снова сделалось не по себе.

– Звать тебя как? – рявкнул он резче, чем собирался.

– Э… я? То есть… Айнар. Айнар Венегас, – тесхенец заморгал. Темные глаза его наводили жуть, и как будто того было мало, он достал какие-то стекла в обивке из желтого металла, нанизал на переносицу. – Простите, – добавил он. – Я близорук.

– Это что, твоя Искра Зрения? – Конрад ткнул в стекляшки.

Тесхенец задумался.

– Не думаю. Это просто очки.

Оба уставились друг на друга.

– Ладно, – пробурчал Конрад. – Вот что, раз ты жив-здоров теперь, то Светочи с тобой, и…

«Проваливай, куда твои жуткие стеклянные глаза глядят», – собирался он заявить, но Айнар Венегас перебил его:

– Да, конечно, за мной долг. Я чрезвычайно вам благодарен, а ваша дочь рассказала, что у вас проблемы с колодцем. Полагаю, я сумею сделать насос для полива.

Был бы тесхенец здоров, Конрад съездил бы тому по уху за самозванную наглость. Это ж додуматься надо – Светочем назваться! Ляпни такое где-нибудь в Могро – и двух дней не проживешь, хотя нет, прожить-то можешь куда дольше, в подвалах Пылающего Шпиля.

А так только пробурчал:

– Ведра, что ли, будешь таскать? Там же аккуратно надо, по трубочкам…

– Знаю, у вас зона рискованного земледелия, капельное орошение. Поверхностные грунтовые воды соленые, пресные залегают глубже, поэтому разводите суккуленты, называемые «красной пшеницей» …

Конрад на эту тираду просто вытаращился. Райна охнула: никак, умом тесхенец повредился.

Вот только Конрад разобрал: не повредился. Слова странные, чужие, так даже Светочи не говорят, и понял Конрад с третьего на пятое, и все же.

– Ну… – промычал он коровой, – вроде того. Искра воду подымает с глубины, а потом по завороженным кишкам и по трубочкам. Искры – они весь мир создали, и каждую минуту создают, а владеют Искрами Светочи благословенные.

Райна благочестиво сложила руки пальцами вверх. Заглянувшие как раз на кухню дети повторили за ней. Тесхенец не шелохнулся, и это уже начинало злить: у них там, что, своих Светочей нет? Вроде были…

– В лесу существуют эндемики, способные вытягивать соль и «дышать ею», но эти территории токсичны, поэтому приходится вырубать. Так! Госпожа и господин, дайте мне неделю. Я знаю, что делать.

Олле с Виктором попрятались за мать. Иванка стояла, открыв рот. Тесхенец улыбнулся. По уху ему все равно хотелось врезать, просто чтобы говорил по-человечески, не вплетал эти словечки на родном языке.

Ну, или Конрад решил, что Айнар Венегас просто говорит на наречии далекого жаркого Тесхена…

***

Правила гостеприимства гласили: выходить умирающего – угодный Светочам поступок и долг каждого, но и возиться с ним больше не хотелось. Поскорее бы оклемался да валил прочь, ворчал по вечерам Конрад, заглядывая к Олафу-пивовару. Трактира или таверны в деревушке отродясь не было, летом собирались под навесом, зимой – у кого-нибудь, чья жена дозволяла.

Искра у Конрада Груна так и не ожила. Он одолжил у Гунтрама запасную; та видала лучшие дни, напоминала полудохлую бабочку в своем полупрозрачном кристалле. Но работала, колодец снова качал, как надо – сама по себе, по трубочкам, шла вода и поила корни красной пшеницы – не слишком поверху, не слишком глубоко, чтобы не скапливалась лишняя соль. Соль все равно остается, понадобится еще одна Искра, и Конраду даже думать не хотелось, откуда ее брать.

Он мрачно осушил вторую кружку пива, когда подсел кузнец Клаус.

– А этот-то, ваш, тесхенец, чего-то задумал, – прошептал он так громко, что все обитатели Малых Ручейков обернулись. Кажется, даже те, кто не явился сегодня за пивом.

– Да и тьманник с ним, – буркнул Конрад.

– Принес какую-то картинку, просит чего-то там выковать. Я ничего не понял, так он попросил сам поработать в кузне.

– Да и тьманник…

– Говорил, колодец сделает, чтобы сам воду качал. Он, мол, туда сунулся, а там ручей. Только на самом дне. Твердил, мол, теперь-то точно все получится как нельзя лучше.

Конрад грохнул глиняной кружкой о стол.

– Блаженный он. Болтает всякое.

Еще и Иванка за ним шастала, «книжку» все просила посмотреть. Слыханное ли дело, книжку! Она бы еще Светочем назвалась!

Клаус заухмылялся в русую бороду и в свое пиво.

– Боишься, что Иванка с чужаком спутается?

– Не боюсь. Она девка хорошая, работящая. Зачем ей дурной тесхенец? С этими еще штуками в глазах…

Круглые блестяшки, похожие на очищенный резервуар для Искр, пугали не меньше странных речей и «книжек», и порой все-таки Конрад сомневался: а ну как правда тесхенец – Светоч? Но они другие, совсем другие, у них золотые и серебряные пальцы, а на кончиках ногтей сияющая пыльца.

– Он обещался скоро уйти, – пресек разговоры Конрад. – Так что и болтать не о чем.

Все по-прежнему слушали – и Олаф, и Гунтрам, и Калле, и даже Улле с пола приподнялся, разлепил глазенки, вытаращился, чего это все болтают, а потом снова захрапел под длинным столом.

Только настроение испортили, подумалось Конраду, и он ушел, злой на весь свет. Гнать чужака в шею, загостился, вот что.

***

От колодца тянулись зачарованные Искрами крепленые веревки и жилы, на земле валялись желтовато поблескивающие в лунном свете бронзовые трубы, а рядом, на дерюге, какие-то незнакомые штуки. Тесхенец прикручивал одну такую к трубе, и уже этого хватило бы Конраду, чтобы рявкнуть – «че за тьманниковы потроха еще», так еще и Иванка рядом крутилась. Ведро с молоком стояло чуть поодаль: она доила корову, а до дома не дошла. Подсела к чужаку, заглянула за плечи, он ей протянул одну из своих «штук» и что-то негромко объяснял.

«Ах ты ж…»

Конрад ускорил шаг. Кулаки сами собой сжались: ишь ты, раненый-больной! Помогли умирающему! Не зря, видно, ему дырку в пузе проковыряли! Заслужил! А Иванка – тоже хороша, так и липнет к тесхенцу, и он ее не гонит, вон белую ее ладошку в свою смуглую лапищу схватил.

– Эй ты! – Конрад воздвигся над дочерью и чужаком. С носа Айнара Венегаса чуть его стекляшки в железной проволоке не слетели. Иванка ойкнула, вскочила – в пальцах у нее блестела та самая штука.

– Значит, помогаешь, да?

– Да, господин.

Айнар Венегас поправил «стекляшки» (Конрад некстати вспомнил, что слышал название: «очки») указательным пальцем:

– Я собираюсь создать систему, которая будет качать воду. Повезло, что тут не просто колодец, а настоящий подводный ручей, но ведь и не зря же деревня Малые Ручейки называется, правда?

Болтал. Зубы заговаривал. Иванка мяла коричневую юбку из некрашеной холстины. Штука у нее между пальцами так и поблескивала.

– Дай сюды, – приказал Конрад.

Дочь покосилась на Айнара. Тот кивнул. Иванка протянула «штуку» отцу.

Конрад отродясь ничего похожего не видел. Вроде двойного куска трубы или огромного неуклюжего перстня, но внутри неровности, завораживающий повторяющийся узор.

– Это еще что такое?

– Деталь для насоса. Внутри резьба, – опять завел свою тесхенскую заумь чужак.

Конрад засопел.

– Система называется водяной таран. Вот это, – он еще и какую-то флягу, тоже из бронзы, показал, – будущий резервуар. Вода подается по трубе, как раз есть небольшой наклон, его хватит. Когда вода поступает в корпус насоса, закрывает клапан. Образуется давление. Часть воды выталкивается наверх, вот сюда, – он повертел эту «флягу». – Потом воздушный колпак опускается обратно, и вода идет наверх… простая конструкция. Прослужит много лет. А это заглушка. Чтобы перекрывать воду, когда она не нужна.

Конрад стоял и сопел.

Он понимал отдельные слова. «Вода», «наверх» и прочие. Остальное – трескотня, пропустить бы ее мимо ушей, но мать Конрада дураков не рожала, и он проговорил, роняя каждое слово, словно кусок этой бронзовой трубы: