Текст книги "Системный Рыбак 17 (СИ)"
Автор книги: Ленивая Панда
Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Я зачерпнул со дна моря побольше обычного и толкнул свой посыл в арку, как толкали они.
Камни зазвенели.
– Я Ив Винтерскай. Я пришёл с Тэй’лой и уйду, если вы потребуете. Но сначала хочу поговорить со старшим.
Пятеро повернулись ко мне. Отметили, что верховой умеет говорить в круг, и на этом их интерес закончился. Ну хоть в чём-то я тут не опозорился.
«Говорить будешь, – ответил центральный. – Когда придут».
– За один вечер взял азбуку первого года, – хмыкнул Вульфрам изнутри. – Не зря я на тебя ставил, хозяин.
– Ты на меня не ставил. Ты меня пытался убить.
– Это и была ставка…
* * *
Месяц назад. Секунда после падения Ива. Звёздная терраса.
– Стой!
Старший ещё держал руку вытянутой, когда дымка сомкнулась над мальчишкой. Внизу мигнуло серебро, потом синева, и всё. Кот успел только распушиться.
Тео перегнулся через парапет и посмотрел вниз.
Густая белёсая дымка заполнила котловину до краёв и тянула вниз. Край плаща пополз по камню к обрыву, хотя ветер дул им в спины. Тео прижал ткань ладонью. Под ложечкой засосало – то самое чувство, которое накрывает на высокой башне, когда носки сапог оказываются у самого края.
– Ну вот и всё, – сказал Марк. – Побочная ветвь закончилась. Сама. Я даже не вспотел.
Старший опустил руку и вытащил компас.
Тео посмотрел на стрелку, и плечи немного расслабились. С самого рассвета костяная игла цеплялась за след мальчишки: сначала потянула их во двор Клейнов, затем провела через весь верхний город на площадь. Сейчас она качнулась к обрыву, дрогнула, упала на дно чаши и замерла.
– След исчез, – сказал старший.
– Значит, сдох, – обрадовался Марк.
– Значит, след исчез, – повторил старший, и Марк заткнулся.
Тео повернулся к обрыву спиной. В держателях у парапета белел воск, под ногами катался огарок, на тумбах лежала пыль. Местные приходили сюда зажигать огни за мертвецов, а сегодня у них под носом появился ещё один. Теперь местным было за кого поставить ещё одну свечу. Мальчишка сам выбрал место для смерти.
А для Тео это означало одно: пора домой.
Он представил Святые земли: там воздух сам вливался в лёгкие и кружил голову, а здесь каждый глоток забивал горло дымом, рыбой и пылью. Представил двух жён на террасе, которые так долго ждали его к ужину. Пять минут работы: спуститься и забрать то, что осталось от мальца. Совет велел доставить тело. Тело внизу, и деться ему некуда.
– Сейчас достану, – сказал он и шагнул через парапет.
Первые несколько секунд всё шло спокойно. Он висел над котловиной на собственной силе, дымка колыхалась под сапогами, и в ней помаргивали размытые огни. Потом невидимые плиты стиснули его сверху и снизу. Душа заметалась в груди, и Тео впервые за много лет почувствовал страх.
Ерунда. Он четвёртая ступень. Он сжал зубы и опустился ниже.
И тут дымка начала выпивать силы.
Резерв хлынул наружу через каждый канал. За несколько секунд Тео потерял двадцатую часть силы. Он попытался перекрыть каналы, но поток не замедлился. Ниже дымка светлела и звала; с каждой секундой она тянула сильнее, а желание сопротивляться слабело.
За шиворот его схватили товарищи.
Старший и Марк рванули его вверх. Тео тяжело перевалился через парапет и рухнул на камень. Он лежал щекой на плитах; в груди хрипело опустевшее вместилище. Половина резерва. Он провисел там меньше полуминуты и оставил в дымке половину силы.
– Ты идиот, – сообщил Марк сверху.
– Я хотел вернуть домой, – ответил Тео.
Старший промолчал. Он вынул из-за пазухи духовный кристалл, взвесил на ладони и бросил вниз. Кристалл ушёл в дымку, засветился, быстро потускнел и погас в глубине.
– Провал жрёт всю энергию, – сказал старший. – Он бы вытянул нас досуха ещё до дна. Внутрь хода нет.
– А ему был? – спросил Марк.
– А ему уже без разницы.
Тео сел. Ноги ещё дрожали, зато злость грела лучше любого огня. Ладно. Мальчишка мёртв, тело утонуло в этой дряни, и его теперь не выцарапать ни компасом, ни силой. Совет получит доклад вместо трупа. Без тела, зато дело закрыто.
Старший достал второй артефакт. Каменную пластину величиной с ладонь, гладкую, с одной насечкой посередине. Он надрезал большой палец, провёл кровью по насечке, и пластина нагрелась так, что воздух над ней задрожал.
Связь с Цитаделью шла через кровь рода. За океан дотягивалась только она, и за каждое слово кто-то из Совета платил собственной силой на том конце. Поэтому докладывали коротко и по существу, и Тео каждый раз молился, чтобы на дежурстве оказался кто угодно, кроме одного человека.
– Слушаю, – сказала пластина голосом старейшины Кассиана.
Ну конечно.
– Старейшина, – старший склонил голову над костью тем же отточенным движением, что и в зале Совета. – Цель настигнута. Побочная кровь пробудилась полностью. Огонь у мальчишки… фиолетовый. Родовая основа срослась с чужим пламенем, а очагом ему служит душа, мы видели это в каналах. Мы шли брать его живым.
Пауза. Пластина потрескивала, и Тео заметил, что жар от неё уходит быстрее, чем положено. Провал сосал и её.
– Дальше.
– Он прыгнул в местную аномалию. Звёздный Провал. Дымка внизу вытягивает силу из любого, кто входит. Нам туда хода нет, старейшина. Мы полагаем, что мальчишка погиб.
Тишина тянулась долго. Тео смотрел на пластину и представлял Кассиана в зале Совета при свете двух парящих огоньков. Старейшина наверняка прикрыл веки на несколько секунд – так он решал чужие судьбы.
– Вы полагаете, – сказала пластина. – А Око видит. Его точка горит. Сияет ярче любой из ваших.
Марк открыл рот и снова закрыл.
– Он жив, – продолжал сухой голос. – И силы родословной в нём больше, чем в вас троих вместе взятых. Фиолетовый огонь на душе. Вы понимаете, что это значит для клана? Такой ингредиент достаётся раз в тысячу, а то и сотню тысяч лет.
– Мы поняли, старейшина.
– Тогда слушайте приказ. Сидеть у аномалии. Ждать. Пока точка не погаснет либо пока обладатель этого огня не окажется у вас в руках. Доставить его живым. Любой ценой.
– Сколько…
Пластина треснула. Тонкая линия прошла по кости от насечки к краю и втянула весь жар; связь оборвалась на полуслове. Старший подержал её на ладони, потом сжал пальцы, и она рассыпалась в пыль.
Ветер дул им в спины, край плаща тянуло к обрыву.
– Сидеть у этой дыры, – сказал Марк первым.
– И брать живым, – добавил Тео, потому что это слово ему понравилось меньше всего.
Старший убрал компас и промолчал.
Тео поднялся на ноги. Вместилище оставалось полупустым, город внизу вонял гарью, а за парапетом лежала дымка, которая за несколько секунд выпила половину резерва и даже не дрогнула. И вот теперь ему предлагалось сидеть у обрыва и наблюдать за её колыханием.
– Старший, – сказал он осторожно. – Сколько нам тут сидеть? Неделю? Луну?
– Ты слышал старейшину.
– Я слышал «пока точка не погаснет». Точка может гореть годами. Мальчишка там внизу может… – Тео поискал слово поприличнее и сдался. – Может жить там и даже семью завести. Здесь, в этой дыре, он как-то обжился, и в той обживётся.
– Значит, будем сидеть годами.
– У меня две жены, – сказал Тео.
– У меня три, – сказал старший. – И если мы нарушим приказ они этого не переживут.
Марк засмеялся. Смех сорвался слишком громко, дрогнул на последней ноте и вернулся от парапета сухим эхом.
– А местные? – спросил он. – Тут стража, лорд, ещё кто-нибудь найдётся. Мы им площадь сожгли.
– Местные нам не помеха, – старший посмотрел на город сверху вниз и презрительно скривил губы. – Но и сидеть посреди этого мусора я не намерен. Поднимаемся на хребет. Вон туда. – Он кивнул на гору над Провалом, где скала торчала над дымкой каменным зубом. – На вершину. Оттуда видно всю котловину. Разобьём лагерь.
– И будем смотреть в дыру, – сказал Тео.
– И будем смотреть в дыру, – согласился старший. – Столько, сколько потребуется. А сидеть нам тут, похоже, до скончания веков.
Он оттолкнулся от плит первым, и Марк ушёл за ним. Тео задержался на секунду, глянул вниз в последний раз и подумал, что мальчишка, скорее всего, сейчас смеётся…
Он прыгнул следом, и три клинка ушли в утреннее небо. Только на этот раз они летели к горе…
* * *
Месяц назад. Тем же днём. Рыбный двор у реки, окраина Города Звезды Полуночного Раскола.
Хуберт очнулся от того, что ему вылизывали лицо.
Язык был шершавый, а дыхание пахло рыбой, поэтому мысль о красивой девушке Хуберт отбросил сразу. Эх, последнее время Судьба с завидной частотой била Команды Хэ по рёбрам.
– Живой, – сообщил Хурт и отошёл, брезгливо тряхнув лапой. – Я на всякий случай проверил. Ты храпел так, что верёвки под крышей дрожали, но после площади стоило убедиться.
Хуберт сел. Под спиной хрустнула солома, над головой качались верёвки, а на верёвках висела рыба. Много рыбы. Вяленая, вспоротая вдоль хребта, в рядах от навеса до забора, и с каждой тушки на солому падала блестящая капля жира.
Живот ответил на это раньше, чем голова успела что-то подумать.
Они лежали в чьей-то сушильне у последних домов перед рекой. За забором шумела вода, дальше начинались камыши и низовья. Как они сюда доползли, Хуберт помнил кусками: оранжевый огонь, стену, которая вдруг оказалась за спиной, потом плечо Хельги под своей рукой и голос кота, который вёл их по каким-то канавам, потому что по улицам уже бегала стража. Дальше в памяти зияла дыра размером с ту, что осталась от площади.
Хельга сидела у бочки, привалившись спиной к клёпкам. Коса обгорела до половины, на скуле темнело пятно сажи, а на бедре лежал свёрнутый хлыст. Она смотрела на Хуберта прозрачными глазами и молчала, а это было хуже любого крика.
На бочке стояло клеймо. Хуберт прищурился, прочитал и медленно закрыл глаза.
«Торговый дом Винтерскай. Рыбный двор».
Ну конечно. Куда ещё их могло занести. Полгода они гонялись за этим мальчишкой, а теперь валялись у него на складе, и его рыба капала им на головы. Если бы Хуберт верил в Небеса, он бы решил, что у них там сегодня выходной и они развлекаются.
– Мы живы, – сказал он вслух, потому что кому-то надо было сказать хоть слово.
– Ты заметил, – отозвалась Хельга.
– Я заметил, что мы живы, а его опять нет. – Хуберт потрогал бок и зашипел: рёбра остались на месте, зато кожа под рубахой пошла волдырями. – Хельга, кто это был?
Хельга ответила ему не сразу. Она вытянула хлыст и медленно осмотрела каждое звено.
– Четвёртая ступень, – сказала она. – У всех троих. Я почувствовала это по обрушившемуся давлению, но было уже поздно, я первой на них полезла.
– Мы полезли, – поправил Хуберт.
– Мы полезли, – согласилась она. – С «Бездной». На четвёртую ступень. Хуберт, мы идиоты.
Хуберт хотел возразить, но возражать было нечем. «Схождение Чёрного Хлыста» ложилось на противника всей мощью начальной третьей ступени и выжимало оба их резерва досуха. Они вложили в старшего всё, что у них было, а тот одним движением сбросил спираль с плеча и после этого даже не запыхался.
Энергии у Хуберта сейчас хватало лишь на то, чтобы сидеть и не падать. Ну и переваривать, если бы было что.
– Откуда они вообще взялись? – спросил он. – Это же край Империи. По докладам секты, сильнейший здесь лорд, и тот третьей ступени. А тут трое. С неба. Без спроса, без опаски – хозяевами.
– Я знаю не больше тебя.
– Огонь у них рыжий, – вставил Хурт. Он забрался на перевёрнутую корзину и вылизывал пострадавший бок, но уши держал в сторону разговора. – Я это отметил, когда пролетал через навес. Профессиональная наблюдательность. И морды у них оскорблённые: мы им, видите ли, сапоги испачкали.
– Я слышал с крыши, ещё до того, как мы показались, – сказал Хурт. – Старший назвал мальчишку своей кровью.
Хельга подняла голову.
– Вот именно. Мы полгода искали мальчишку, у которого, как выяснилось, где-то есть родня четвёртой ступени. Которая прилетает и жжёт площади. – Она аккуратно свернула хлыст и повесила на пояс. – Нужно срочно докладывать. Чужие практики четвёртой ступени в городе. Чужаки, которые творят здесь, что хотят наплевав на младших. Секта строила планы на этот город, и все они теперь отправляются в мусор.
– Старейшина Ухтал будет в восторге, – сказал Хурт с сарказмом.
– Старейшина Ухтал будет искать виноватых, – сказала Хельга. – Угадай с одного раза, кто ближе всех.
Повисла пауза. Рыба над головой тихо капала.
Хуберт думал о том, что за шесть месяцев их история накопила столько плохих новостей, что теперь ею пугали новичков. Разбитая гондола, отражённый заряд, счёт от города и коса в речном иле. А теперь ещё и «мы дали „Бездной“ по четвёртой ступени, и чудом остались живы».
– Куда нас пошлют? – спросил он. – С такими-то вестями.
– На север, – предположил Хурт. – В снега. Искать снежного барса, которого никто в глаза не видел.
– На болота, – сказала Хельга. – Там гондолы тонут одна за другой.
– Или никуда. – Хурт перестал вылизываться, расправил усы и мечтательно уставился в потолок навеса. – Знаете, коллеги, а мне ведь есть ради чего сюда вернуться. Белая кошечка. С алой лентой. Вы её видели: мчалась по мостовой – лапы земли не касались…
– С такими успехами, – перебила Хельга, – ты вернёшься в подвалы к Ухталу.
– С поварёшкой, – добавил Хуберт.
– К котлу, – закончила Хельга. – Будешь отрабатывать за все долги. Помешивать.
Хурт вздыбил шерсть.
– Я следопыт! Лучший в секте! Я нашёл его первым, я нашёл его во второй раз, я его вообще всегда нахожу! Кто ещё в этой команде хоть кого-нибудь находит⁈
– Ты его находишь, – согласился Хуберт, – а потом он находит нас. Это разные вещи.
– Поварёшка, – сказал Хурт с отвращением. – Котёл. Я. Да вы понимаете, что говорите?
Хуберт понимал. Он положил ладонь на живот, который как раз издал звук, похожий на гондолу при посадке, и посмотрел на ряды вяленой рыбы над головой.
– Зато там кормят, – сказал он и, дотянувшись до ближайшей верёвки, снял с неё рыбину. Понюхал. Откусил. Если уж валяешься на складе цели, то хотя бы поешь за её счёт.
Хурт замолчал, прижал уши и уставился на него. Хельга закрыла глаза, откинула голову на бочку, и капля жира с верёвки упала ей точно на нос.
– Мне в напарники, – произнесла она в потолок, – достались одни идиоты.
* * *
Пять дней спустя. Обитель Секты Алых Жнецов, Зал Жатвы.
В Зале Жатвы всегда пахло щёлоком и мокрым камнем. За одиннадцать лет этот едкий запах так и не перестал щипать Мирель ноздри.
Мыли тут и правда часто. По каменному полу от каждой стены к возвышению в глубине зала тянулись жёлобы, узкие и глубокие, отполированные до блеска тем, что по ним текло. Все они сходились под креслом. Сегодня по жёлобам бежала свежая жатва, тонкими тёмными нитками, и капля за каплей обитель отдавала главе чужую жизнь.
Мирель стояла в первом ряду, между Корвусом и пустым местом, где положено было стоять Дэну. Дэн остался лежать горсткой пепла на площади. Из восьми вернулось пятеро, и все они сейчас смотрели в пол.
Теперь волосы Мирель побелели от корней до самих кончиков. Это случилось за те несколько минут, пока рыжий огонь чужаков катился по площади, а она держала на себе кровяной щит для отхода. Она сохранила прежнюю силу и остатки молодости, хотя внутри у неё почти ничего не осталось.
Корвус докладывал. Голос у него оставался тихим, и от этой тишины в зале было слышно, как течёт по жёлобам кровь.
– Потеряли троих. Трое чужаков четвёртой ступени пришли за мальчишкой раньше нас и назвали его своей кровью. Мы ушли с трудом, – он замолчал на секунду, – и без добычи. Мальчишка бежал от них к городской террасе над Провалом. Служитель террасы видел, как он шагнул за парапет, мы его опросили. По словам местных, оттуда никто и никогда не выходил.
– Значит, погиб, – сказал кто-то из старейшин.
– Скорее всего, погиб, – согласился Корвус.
Мирель ждала. За провал в секте выжигают каналы и отдают тело жёлобам, это она знала с первого дня. В прошлый раз её пожалели ради доклада. Дважды здесь жалеть не умели, и ей стало бы даже спокойнее, случись это прямо сейчас, потому что ждать она разучилась ещё на острове.
Глава молчал.
Он сидел в кресле над сходом жёлобов, и вся жатва обители текла к нему. Лицо у главы было молодое, лет на тридцать, гладкое, с мягким ртом, который всегда чуть улыбался. А кисти рук, лежавшие на подлокотниках, принадлежали столетнему старику: кожа на них покрылась пятнами и отслаивалась серыми чешуйками; одна из них сорвалась с указательного пальца на камень прямо на глазах у Мирель. Тело было у главы уже которое по счёту. Оно отказывалось от него, начиная с краёв, и жатва в жёлобах давно лишь замедляла это.
До сегодняшнего дня он был для неё голосом и улыбкой, кем-то далёким, кому кланяются. Теперь она смотрела на его руки и понимала, куда ушли одиннадцать лет её жизни и вся кровь, которую она собирала на дальних дорогах. В эти пальцы. И пальцам всё равно было мало.
– Дети, – сказал глава ласково. – Кто из вас принёс мне что-нибудь, чего касался мальчик?
Отряд переглянулся. Корвус раскрыл рот и закрыл. Мирель поняла, что сейчас произойдёт, за мгновение до того, как рука сама полезла за пазуху.
Перламутровая чешуйка была размером с рисовое зерно. Она подобрала её во дворе Клейнов, когда отряд уползал из города дворами мимо сгоревшего поместья, и Корвус велел глянуть, что там ночью так горело. Двор был выжжен дотла, у стены в спёкшейся пыли блестела чешуйка. Мирель подняла её и сразу узнала духовный след. На острове она исследовала девять пустых тел, из которых он вытянул всё до капли, и след того, кто тянул, она теперь узнала бы среди тысячи.
– Осколок, – сказала она. – От какого-то артефакта. В нём его энергия, я её помню. Он касался этой вещи, глава, и, судя по следу, разломал её.
Старейшина по правую руку от кресла, тот самый, что на прошлом докладе назвал её «дитя», а принесённого мальчишку «сокровищем», спустился с возвышения и подцепил чешуйку ногтем. Повертел на ладони.
– Личина, – сказал он. – Водная работа, старая. Скол с пластины маски, которая прячет ауру и кровь. Мальчик перегрузил её, и она треснула. Хорошая вещь. Хорошая вещь, дитя. С такого осколка можно снять след.
Мирель кивнула, хотя её никто не спрашивал. Маска, которая прячет кровь. Значит, мальчишка знал, что его ищут, и прятался от кого-то похуже Жнецов. Что ж, теперь она видела этих «похуже» вблизи.
Ритуал старейшина провёл прямо на полу, у ближайшего жёлоба, и занял он меньше времени, чем доклад Корвуса. Старейшина поставил на камень медную чашу и выпустил из ладони две струйки крови – достаточно, чтобы покрыть дно. Чешуйка легла в кровь и утонула. Над чашей он подвесил костяную иглу на нити – обычный деревенский гадальный приём с кольцом – и прошептал несколько слов. Игла закрутилась. Кровь в чаше поднялась ей навстречу тонкой нитью, обвила иглу, и зал на миг залило белой вспышкой. Потом кровь опала, а игла загорелась и дважды дёрнулась в ритме далёкого пульса.
– Жив, – сказал старейшина. – Цел.
Мирель кивнула сама себе. На острове она видела, на что он способен и она бы очень удивилась если бы он тихо сдох. Такие и с того света постучать могут…
Старейшина наклонился над чашей, и на лице у него появилось то выражение, которое Мирель видела у него в прошлый раз, когда рассказывала об острове.
– Глава, взгляните. Тело у мальчика полное. Жизнь идёт в него, а не из него. Он же её пьёт. Это сосуд, каких…
– Я вижу.
Глава поднялся. В первом ряду кто-то втянул воздух: вставал он редко. Он спустился по ступеням возвышения, и жёлобы под его ногами отозвались тихим плеском.
– Времени у меня меньше, чем я рассчитывал, – сказал он с мягкой улыбкой и без малейшего нажима. – Этот сосуд рассыпается быстрее прежних, мне осталось не больше десяти лет. Мальчика нужно достать. Живым и целым. Мне нужен его сосуд до того, как рассыплется это тело, дети мои.
Мирель сделала шаг вперёд, пока кто-нибудь другой не решил за неё.
– Глава. Я дважды провалила дело. Возьмите моё тело. В наказание. Я сама прошу.
Он подошёл. Вблизи от него пахло тем же, чем и от всего зала. Он поднял руку, ту самую, старческую, и коснулся её волос, и Мирель услышала, как они хрустнули. Она опустила глаза. В его пальцах остались короткие ломкие обломки. Болезнь уже превратила волосы Мирель в труху. Он растёр их и дал упасть.
– Дитя, – сказал глава. – В твоём сосуде почти не осталось жизни. Ты спалила себя на острове, а на площади дожгла остаток. Сил в тебе ещё много, я вижу. Ты можешь бежать и драться. Но переселение душ ты не выдержишь, погибнешь в первые же секунды. И ты, и любой из вас, – он обвёл зал взглядом, не пряча улыбки, – потому что все вы платите за свои техники годами, и у каждого в сосуде дыра. А мне нужен цельный и крепкий.
Мирель стояла и слушала как в висках отдаётся стук её сердца. Она предложила себя, чтобы умереть, и ей отказали, потому что для смерти она была уже недостойной.
– Установить наблюдение к Провалу, – сказал глава, возвращаясь к креслу. – Как только он выйдет, вы должны захватить его.
* * *
Ждать пришлось недолго. Улица за аркой расступилась, и к нам вышли двое.
Первым шёл местный, какого я здесь ещё не видел. Выше стражников на полголовы, широкий в плечах, с гривой от висков до лопаток, заплетённой в косы. Перед таким расступаются без просьбы. Шерсть у него была темнее, чем у остальных, почти графитовая, с седыми прядями в гриве. Шёл он неторопливо и смотрел на меня так, как смотрят на груз, который привезли без накладной.
А рядом с ним шла девушка… да ладно… Человек?
Обычный, самый обыкновенный человек в тёмных одеждах практика, чуть подпалённых по подолу, со съехавшими набок очками, зелёной прядью волос, выбившейся из-под заколки. В руках она держала свиток, на ходу что-то подчёркивая в нём ногтем. Потом подняла голову. Увидев меня, застыла на полшага. Очки съехали ещё ниже.
Внутри распрямилось что-то, что месяц лежало скрученным в тугой узел.
Человек. Здесь, внизу, среди местных, с бумагами в руках и с видом сотрудника, которого выдернули на разбор полётов. Стража при ней даже копьями не повела. Значит, здесь умеют жить с такими, как я, и кого-то уже пустили внутрь. Судя по свитку, к знаниям тоже.
Значит, шанс есть.
Поправив острогу на плече, я посмотрел на графитового старшего, на девушку с зелёной прядью и на пять копий с пустотой на концах.
Разбиться в лепёшку, чтобы добиться поставленной цели? Ну, это мы умеем…
