Текст книги "Системный Рыбак 17 (СИ)"
Автор книги: Ленивая Панда
Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Глава 4
Ночь над Нижним ярусом пахла жареными колбасками, и этот запах медленно убивал Хуберта.
– Есть хочу, – сказал он.
– Ты ел час назад. – Хельга даже не обернулась. – И мы работаем.
– Ну да, одна лепёшка. Лепёшка это издевательство, а не еда. – Хуберт проводил тоскливым взглядом лоток, который торговец укатывал в переулок.
Хурт сидел на бочке у закрытой лавки, вылизывая лапу с видом полководца, у которого всё идёт по плану.
– Так, коллеги, вернёмся к делу, – сказал он. – Хельга, зачитай-ка наш список обид. Обожаю этот момент.
Хельга принялась загибать пальцы:
– Разбитая гондола. Отражённый заряд. Счёт от города, который секта вычла из нашего жалования. Шесть месяцев поисков, о которых новичкам теперь рассказывают в назидание. – Она дошла до пятого пальца и посмотрела на него почти с нежностью. – И моя коса. Я неделю вычёсывала из неё речной ил.
– За ил он ответит отдельно, – согласился Хурт. – Итак, наш план. На рассвете занимаем позиции у его ресторана. Мальчишка выходит, мы появляемся из тумана, я объявляю представление…
– Представления в этот раз не будет, – сказал Хуберт.
– Представление будет, – ответили Хельга и Хурт хором.
Хуберт вздохнул так, что с навеса посыпалась пыль. Спорить с этими двумя было без толку, проще отработать позу и жить дальше.
И тут произошла яркая вспышка освещая всё вокруг.
Над Южным холмом засияло серебро: кто-то разом развесил над крышами сотню новых звёзд. Потом небо провернулось, и на месте звёзд раскрутился водоворот, сначала тёмный и водяной. А через миг он полыхнул лиловым пламенем, раздавшись вширь так, что края зацепили полнеба.
– Это… – начал Хурт.
Рёв докатился до Нижнего яруса через пару секунд. Стёкла лавки задребезжали, по всей улице взвыли собаки, у Хуберта сдуло с головы капюшон.
Втроём они молча смотрели на стометровое огненное колесо, которое крутилось над городом, а потом ушло вниз, за крыши.
– Сколько лет живу, – тихо сказал Хурт. – Такое вижу впервые. Хельга… а секта точно уверена, что нам всё ещё нужен этот город? Ну, то есть прям вот совсем-совсем точно?
Хельга ему не ответила. Она смотрела на холм, и глаза у неё стали совсем прозрачными.
Из-за угла вылетела белая молния.
По мостовой неслась кошка, белоснежная, с алой лентой на шее, и лапы её почти не касались камня. Хурт поднялся на бочке во весь рост. Хвост вытянулся, усы встопорщились.
– Кто это… – выдохнул он. – Я, кажется, встретил свою судьбу.
Следом из переулка выбежала девушка с растрёпанными тёмными волосами. Она прижимала к груди клинок в ножнах и бежала из последних сил, дыша уже через раз. Поравнявшись с бочкой, девушка выдохнула сквозь зубы:
– Ив… только продержись…
И унеслась в сторону холма.
Хурт развернулся к своим. Вид у него был настолько торжественный, что Хуберт на всякий случай отбросил мысли о еде, чувствуя что-то не ладное.
– Я знаю эту девицу. Она у входа в его ресторан стоит с блокнотом и гостей записывает. – Хурт ткнул лапой в сторону холма, где дотлевало зарево. – Вы слышали? Она бежит к нему. Кошка бежит к нему. Значит, мальчишка там. За ними!
– Мы что, выполняем команды кота⁈ – Возмутилась Хельга, но Хурта уже сдуло с бочки.
– Я предпочитаю формулировку «следуем за лучшим следопытом секты»! – донеслось из темноты.
Хуберт подтянул пояс и потрусил следом, стараясь не думать о колбасках. В животе урчало, а в голове ворочалась одна тяжёлая мысль: если мальчишка имеет отношение вон к той огненной дыре в небе, как бы не пришлось вновь расширять список обид…
* * *
По восточному краю города, там, где склады подпирают скалу, тянулся обоз зерноторговцев. Восемь человек в серых плащах, с усталыми лицами наёмных возчиков. Стража на поворотах скользила по ним скучающим взглядом и отворачивалась: амулеты под плащами глушили ауры до уровня лавочников.
Мирель шла третьей и запоминала пути отхода.
Привычка появилась после острова. Помнить выходы, спать вполглаза и никогда не поворачиваться спиной к лесу. Целитель секты сказал, что сожжённые годы не вернуть, и теперь в её волосах белела прядь, а руки к вечеру ныли, как у старухи. Ей было двадцать шесть. Но по жилам гуляли все сорок.
– Долго ещё? – спросил идущий впереди.
– К рассвету выйдем к холму, – ответил Корвус, не поворачивая головы.
Старший первого отряда говорил тихо, и от этой тишины у Мирель холодело между лопаток. Гаррет Варн рядом с ним смотрелся бы подмастерьем.
Она до сих пор помнила тот зал: стояла перед старейшиной, ожидая смерти. Полный провал и девять тел; за такое в секте выжигают каналы и отдают тело алтарю. Но старейшина дослушал её доклад до конца, и глаза его загорелись. «Ты принесла секте сокровище, дитя. Мальчишка, пьющий жизнь голыми руками, в дремучей глуши. Такой талант рождается раз в столетие».
Приказ звучал просто: найти и пригласить. Слово «пригласить» старейшина произнёс с улыбкой, и весь зал понял, о чём шла речь.
«А если он откажется?» – спросила тогда Мирель.
«К Жнецам приходят, когда остальные двери закрыты, – ответил старейшина. – Двери мы закроем».
Небо над западной частью города вспыхнуло.
Обоз встал. Восемь опытных практиков задрали головы, раскрыв рты, как деревенские мальчишки на ярмарке. Над дальним холмом раскручивался водоворот: сперва тьма и вода, потом лиловый огонь до самых туч. Даже отсюда, через полгорода, давление легло на плечи мокрой шкурой.
У Мирель остановилось сердце.
Она узнала эту технику раньше, чем умом. Ноги тут же вспомнили песок Райского острова, а в ушах зазвучала тишина, которая упала на пляж, когда над мальчишкой раскрылась сфера с жёлтым глазом. Та сфера была тридцать метров в ширину, и её хватило, чтобы вдавить в песок десять бойцов.
Сейчас над холмом крутился водоворот в сотню метров, охваченный пламенем, и в сердце его появился ужасающий силуэт.
– Это он, – сказала она. Голос сел до шёпота.
– Уверена? Не показалось? – Корвус впервые за вечер повернулся к ней.
– Я видела эту технику вблизи, – Мирель сжала кулаки, чтобы пальцы перестали дрожать. – Такое захочешь и не забудешь.
Водоворот над холмом погас. Корвус ещё долго смотрел в тёмное небо, и под капюшоном у него что-то менялось: так торговец пересчитывает цену товара в большую сторону.
– Старейшина будет доволен, – сказал он наконец. – Меняем маршрут. Срочно!
Обоз развернулся. Мирель заняла своё место и пошла, старательно дыша на четыре счёта.
На острове она поклялась себе, что больше никогда не подойдёт к этому чудовищу ближе, чем на день пути. Теперь она сама вела к нему отряд. А под страхом, глубоко, шевелилось чувство похуже: старейшина приказал привести мальчишку живым и целым, вот только старейшина не видел, какими остаются люди, встретившие его в ночном лесу.
* * *
Система восприняла мои слова как прямой приказ.
Желаете начать восстановление ядра артефакта «Маска Туманного Прилива»?
– Да.
Я выдернул маску из перстня и прижал её к жемчужине.
Перламутровые пластины потеплели, и по ним прошла рябь, как по воде от камня. А потом жемчужина потекла. Гладкий бок размотался светящейся нитью, нить скользнула между пластин и пропала. За первой нитью потянулась вторая, следом целый жгут, и скоро между моими ладонями крутился тугой поток глубинного света, беззвучный и плотный.
Ленты воды над фонтаном качнулись и потянулись к маске: она объявила себя новым центром мира, и вода спорить не стала. Жидкая энергия в чаше проседала на глазах.
Восстановление ядра: 9%… 26%… 51%…
Жемчужина таяла на глазах.
Внутри полыхнуло снова, без предупреждения. Рыжие пятна затопили зрение почти целиком, а по хребту прошлись раскалённым прутом. Я стиснул зубы, навалившись на волну всем весом воли.
Держись. Ещё немного. Дожми.
Восстановление ядра: 84%… 97%… 100%.
Ядро артефакта «Маска Туманного Прилива» восстановлено.
Свойство «Глубинный Полог»: доступно.
Перед глазами развернулось обновлённое описание.
Маска Туманного Прилива (сопряжена)
Свойства:
I – «Вуаль Прилива»: Изменяет черты лица и приглушает след ауры носителя.
II – «Глубинный Полог»: Скрывает след родословной. Состояние: доступно.
Ядро артефакта восстановлено. Раскрытый потенциал: 100%.
Ну вот. Чёрным по системному: больше никаких «истощено» и «девяти процентов». Полный комплект.
Вот только самой Жемчужины больше не было. Последняя капля света ушла между пластин, и маска в моих руках стала совсем другой: тяжелее и загадочнее. Свет дежурных кристаллов падал на перламутр и тонул в нём без следа, а от пластин тянуло холодом большой воды.
Я надел маску. Пластины сами легли на скулы и лоб, точно по мерке.
– Полог.
Свойство «Глубинный Полог»: активировано. Внутренние потоки энергии скрыты. След родословной скрыт.
По каналам прошла прохладная волна, и всё, что во мне горело и рвалось наружу, накрыло толщей тумана. Мир в прорезях глаз остался прежним, зато внутри стало тихо, как на глубине.
Успел. Все прежние вспышки я подминал волей раньше, чем они выплёскивались наружу, а задавленный всполох для Ока Предков остаётся глухим шумом: маяком служит само пробуждение. Именно его теперь и накрывал Полог.
Пришло время.
Я перебрался через бортик фонтана, отошёл к ближайшему кристальному бархану и сел. Голубые кристаллы захрустели подо мной, как крупная галька. За дверным проёмом завозилась Дина.
– Контролируй лестницу, – окликнул я её через проём. – Если сюда пойдёт кто-то посторонний, кричи громко, чтобы я услышал даже отсюда. Задача у тебя одна: предупредить меня. А с теми, кто сюда сунется, я разберусь сам.
Дина пискнула в ответ и отползла обратно к лестнице, к своему куполу.
Ладно. Я прикрыл глаза, нащупывая внутри огненный шар родословной, который всё это время сдерживал голой волей. Столько дней ты ждала. Я давил тебя, глушил и прятал. Хватит.
Твой выход, родословная.
И я её отпустил.
Жар тут же ударил вверх по позвоночнику, разлившись по телу кипятком, словно по промёрзшей трубе. Боли я ждал, и она пришла, а следом пришло кое-что другое. Узнавание. Огонь шёл по моим духовным каналам, и каналы принимали его как родного: всю жизнь они были руслом именно для него, а всю остальную энергию словно терпели из вежливости.
Под веками, в темноте, начали вставать огни. Десятки, потом сотни. Кто-то шагал по бесконечному коридору и зажигал факелы, и каждый факел был чьей-то жизнью с моей кровью в жилах. Сила рода текла сквозь эту вереницу ко мне, набирая вес с каждым пролётом.
Ох, хорошо идёт. Мощно. И тут посреди всего этого парада засвербела мысль, трезвая и гадкая, как ведро воды за шиворот.
Я ведь держу в себе пламя посильнее.
Родовой огонь был хорош: рыжее золото с белым сердцем, жар кузнечного горна, готовый плавить и закалять. Вот только я долго носил внутри Пламя Фиолетовой Бездны и знал разницу. Родовой огонь жёг. Пламя Бездны стирало. Оно ело камень, кость, технику третьей ступени и, если верить Броулстару, то могло прожигать само время и пространство. Рядом с ним любой другой огонь выглядел просто свечкой на сквозняке.
И прямо сейчас, пока каналы мягкие и русло перестраивается, у меня был единственный шанс сплавить одно с другим. Пробудить родословную сразу с фиолетовым сердцем. Второй раз мне каналы никто не расплавит.
Загвоздка была одна, зато размером с гору. Топливо.
Пламя Бездны жрёт без меры. Броулстар говорил прямо: либо океан энергии, либо вечное топливо. Например, человеческая душа. В секте так и рассказывали: основатель отдал свою душу, и на ней пламя горит уже не больше тысячи лет.
Океана энергии у меня естественно не было. Оба моря выжаты, девяносто девять звёзд стоят тусклыми угольками, резерв показывает дно. А из вечного у меня имелась ровно одна вещь.
…
Моя собственная душа.
Ну, замечательно. Сижу на куче сокровищ, внутри разгорается родословная, а в голове крутится одно: не поставить ли на кон единственное, что у человека по-настоящему своё.
Если пламя признает душу очагом, я получу огонь, который горит всегда и везде, хоть под водой, хоть в пустоте. Если не признает, оно её сожрёт. Целиком. Без перерождения и без второго захода и от меня останется лишь лужица Фиолетового огня.
Доводы за: пламя живёт во мне не первый год и слушается воли, а родословная с самого начала защищала от него тело, значит, родство между ними всё же есть. К тому же душа основателя секты Пламенного Горна кормит это пламя тысячи лет, и оно до сих пор горит: вечное топливо действительно вечное. Доводы против: один. Зато такой, что если я ошибусь, поправку в расчёты вносить будет уже некому.
Я хмыкнул. Весь мой путь в этом мире состоял из ставок, которые нормальный человек не сделал бы и спьяну. Одной больше, одной меньше, подумаешь… Или всё же отказаться от этой опасной затеи?
Рискнуть своей душой, это ведь уже не шутки.
Но с другой стороны… Я поклялся стать практиком Небесного уровня, чтобы все кто мне близок, могли больше никогда не переживать о своей безопасности.
– Так имею ли я право отказаться и повести себя как трус? – сухо спросил я себя.
Я распахнул глаза. Ответ мне был известен.
«Дыхание Горна» я запустил на голой воле. Пламя Бездны поднялось из глубины неохотно, сыто, как хищник из тёплого логова, и пошло по каналам рук навстречу разгорающемуся родовому огню. Они встретились на середине груди.
И пламя упёрлось.
Оно встало в русле лиловой стеной и потребовало плату. Прямо так, без торга: огонь без топлива умирает, а умирать эта тварь не собиралась.
Держи! Я выдохнул и распахнул ему свою душу.
Словами это толком не опишешь. Ну, представьте: распахиваешь дверь дома настежь в зимнюю ночь, а снаружи ходит что-то голодное. Пламя вошло. Обошло душу кругом, медленно и по-хозяйски, примерилось…
И легло в неё, как огонь ложится в родной очаг.
А потом меня свернуло.
Каналы горели и перестраивались одновременно. Рыжее золото рода темнело, наливалось лиловым, и по каждому каналу тянули новую жилу, живую и горячую. Я лежал щекой на духовных кристаллах, скрёб пальцами голубые грани и считал секунды, потому что больше считать было нечего.
Не знаю точно, сколько времени прошло, но вскоре всё закончилось.
Я разлепил глаза. Дежурные кристаллы горели, как прежде, Дина сопела за проёмом, свод пещеры никуда не делся. А внутри стояла тишина, полная силы.
Картина внутри была такая, что я присвистнул. Духовные каналы от макушки до пят налились густым фиолетовым заревом, и тот же цвет прошёл по всему вместилищу, а по их стенкам тянулись огненные прожилки, будто внутри тлело пламя, готовое вспыхнуть от одного моего желания.
По жилам вместе с кровью будто струился раскалённый жар. Он должен был обжигать изнутри, однако ощущался приятным теплом. Этот жидкий огонь стал моей кровью и частью меня.
В небе моря души тоже появилось кое-что новое. В созвездии Монарха, в груди сидящей на троне фигуры, горел очаг. Моя душа приняла пламя и подпитывала его без малейшего усилия, так же как сердце поддерживает собственное биение.
Видимо, благодаря родословной моя душа осталась цела и не оказалась скована пламенем, как когда-то у основателя Пламенного Горна.
Однако обратной дороги больше не было: очаг сросся с душой, и разделить их теперь не взялась бы даже сама Смерть. И вечным здесь было только топливо, а вовсе не мощь. Огонь обходился без резерва, но сколько жара я выдам за раз, по-прежнему решали моя воля и ограничения моего тела.
Родословная пробудилась. Полностью.
Я покосился на Полог. Туман стоял стеной, наружу уходила тишина. Если Око Предков и смотрело этой ночью в мою сторону, оно видело пустое место посреди пустого места.
– Ну что, – сказал я в темноту сокровищницы, поднимаясь на ноги, – проверим обновку.
Я вытянул руку ладонью вверх.
Огонёк встал над ней сразу, без раскачки: лиловый, с прожилками глубокого фиолетового у сердцевины. Раньше приходилось выуживать Пламя из глубины «Дыханием Горна», уговаривать его и держать в узде. Теперь я просто захотел, и огонь появился. Вот так вот, без разговоров.
– Так. А теперь поиграем.
Огонёк перетёк в кольцо. Кольцо вытянулось в змейку, змейка обвила запястье и поползла по предплечью, тёплая и послушная, как собственные пальцы. Я мысленно дёрнул, и она рассыпалась роем искр, а рой собрался в копию Пятизубой Остроги в полный размер. Острога провисела над ладонью пару секунд и стекла обратно в аккуратный шарик.
Я гонял огонь минут пять и всё никак не мог остановиться. Он двигался вместе с желанием, без зазора, как рука или взгляд, и командовать им не требовалось. Труднее всего было привыкнуть, что за это ничего не платишь: я всю жизнь отдавал за огонь концентрацию, а теперь мне вернули переплату за все годы разом.
Дальше температура.
Я остудил шарик, и пламя стало прохладным. Настоящий огонь, лиловый и живой, а ладонь холодит речной водой. Забавная штука, надо будет придумать ей применение. Потом я повёл жар вверх.
Жарче…
Жарче…
Воздух над ладонью поплыл. Кристаллы бархана подо мной засветились изнутри. Ещё жарче… Ближайшая костяная стойка с доспехом повела плечами, и латная кираса на ней потекла. Серебряная шкатулка на соседней куче тихо осела набок блестящей лужицей.
– Стоп-стоп-стоп! – я убавил жар до нуля и накрыл шарик ладонью. – Это уже моё имущество плавится, между прочим.
Шарик виновато мигнул и погас. Я сидел посреди сокровищницы, глядя на оплывшую кирасу, и лыбился, как дурак.
А самое весёлое во всём этом вот что. Девяносто девять звёзд стояли потухшими, а последняя лужица резерва, что дал бульон, ушла ещё на прорезание двери. По всем правилам культивации мне сейчас полагалось лежать пластом и цедить духовные силы по капле. А огонь всё равно ярко разгорался и слушался, потому что звёзды таланта для родословной с подпиткой от души были ему глубоко безразличны. Полог при этом держал туман стеной: наружу так и не просочилось ни искры следа.
Система кажется выбрала этот момент, чтобы вставить своё слово.
Условия получения выполнены.
Получен новый навык: «Терпение Рыбака» (Уровень 2).
Тип: пассивный.
Клюёт у того, кто умеет ждать. Навык укрепляет волю владельца, снижает износ разума при длительном ментальном противостоянии и ускоряет восстановление воли после потрясений. Уровень 2: повышает на 50% сопротивление попыткам подавить или подчинить волю владельца.
Желаете сохранить навык в свободный слот?
Так-так. Я перечитал строки дважды.
Новых навыков Система не выдавала так давно, что я почти успел забыть о них. Механика там простая: растёт культивация, выполняешь скрытые условия, получаешь связанный с ними навык. Только вот сами условия Система не показывает никогда, до них доходишь задним умом.
Задним умом я и дошёл. Всю жизнь в этом мире я прожил рядом с запертой родословной. Месяцами глушил вспышки, терпел и ждал подходящего часа. И даже этой ночью, когда пробуждение пошло вразнос и счёт был на минуты, я дотерпел до маски и до нужной минуты. Видимо, где-то на этом Система и поставила галочку: парень умеет ждать, выдать награду.
– Да, – сказал я, у меня ведь как раз был один свободный слот.
Навык «Терпение Рыбака» сохранён в слот 7/7.
Полный комплект. Семь слотов, семь навыков. Я откинулся спиной на кристаллы, позволив себе секунду чистой радости. Родословная пробуждена, Око Древних ничего не видит, огонь слушается, Система подкинула подарок. Ночь, начавшаяся с клановой войны, заканчивалась на удивление прилично.
– Хе… хе-хе…
А? Я замер. Да, я хотел рассмеяться, но это был не мой смех.
– ХЕ-ХЕ-ХЕ-ХЕ-ХЕ!
Глава 5
Смех был сухой, старческий, и довольства в нём плескалось столько, что меня передёрнуло. И шёл он изнутри. Прямо из моего моря души.
Я медленно сел, перебирая в уме всех жильцов, которых за всё это время туда впускал: гримуар молча лежит в сети, демоны остались в сквере, больше там никто не был прописан.
– Это ещё кто у меня там смеётся? – спросил я вслух.
Смех стал громче.
Я закрыл глаза и нырнул внутрь.
Море души встретило меня сумраком. Оба моря лежали выжатые досуха, что от них виднелись лишь тусклые ореолы. Девяносто девять звёзд висели тусклыми угольками. Только очаг в груди сидящей на троне фигуры горел в созвездии Монарха в полную силу. Серая плита с недостроенными стенами тотема торчала посреди этой картины привычным островом.
А на гребне одной из его недостроенной стены стоял… старик.
Стариком его делали только лицо и борода. Телом он напоминал бога кузнечного ремесла ростом в два с половиной метра: его плечи могли подпереть ворота, а руки под алым шёлком были толщиной с мои ноги. Золотая наковальня в языках пламени растянулась на его груди между пластами мышц. Белая борода спускалась до пояса, и в ней проблёскивали рыжие подпалины. Вместо глаз у незнакомца тлели два уголька, в которых кто-то забыл погасить жар.
Он стоял на моей стене, на моей плите, посреди моего моря души. И осматривался с видом покупателя, которому в целом нравится дом.
– Тысячи лет, – сказал старик, и голос у него оказался глубокий, со звоном остывающего металла. – Тысячи лет я горел и ждал. И судьба привела меня в такой… любопытный сосуд.
– Обычно гости сначала стучатся, – сказал я, поднимаясь на плиту. – Вы кто и по какому вопросу?
Старик повернулся и оглядел меня с головы до ног: так смотрят на инструмент перед работой.
– Дерзкий. Это хорошо: дерзость означает крепкую волю, а крепкая воля означает крепкий сосуд, – он сложил руки за спиной. – Моё имя ты мог слышать разве что в легендах, мальчик. Вульфрам. Первый кузнец, первый повелитель огня этих земель и основатель Секты Пылающего Горна.
Ну вот, приехали.
Я стоял на собственной плите, и в голове со скрипом ворочалась старая история. Броулстар рассказывал мне об этом во время испытания, триста лет назад: Пламя Фиолетовой Бездны требует вечного топлива, и топливом ему служит человеческая душа.
Так как душа является бессмертной, и поэтому может гореть вечно.
Для пламени же, которое было у меня, топливом служила душа основателя, добровольно отданная ради силы секты. Хорошая легенда. Я ещё тогда мысленно снял шляпу перед стариком, который на такое решился.
Выходит, всё это время я таскал в себе огонь с постояльцем внутри. Основателя древней секты, законсервированного в собственном пламени, как чайный гриб в стеклянной банке.
– Вульфрам, значит, – сказал я. – Ага. Тот самый, который отдал душу в топливо ради будущего секты. У вас там, небось, и памятник стоит.
– Семь памятников. – Старик усмехнулся в бороду. – И все семь лгут.
Он шагнул со стены и пошёл по воздуху над плитой, по-хозяйски разглядывая опустевшие фиолетовые чаши обоих морей. Потом поднял голову к тусклой сети созвездия, где рядом с алой точкой гримуара горел очаг в груди Монарха.
– Вода, – он загнул палец. – Кровь. Огонь. – Старик остановился и всмотрелся в тёмную глубину Второго моря, туда, куда я и сам после этой ночи старался лишний раз не заглядывать. Там, на самом дне, мне временами мерещился жёлтый отсвет. – И хаос. Четыре стихии в одном вместилище. За все мои тысячи лет я видел подобное дважды, и оба раза это были далеко не люди.
– Хаос? – переспросил я.
– Разумеется. Это стихия Хаоса порожденная в Фиолетовой бездне и переносимая фиолетовым огнём, – старик отвернулся от воды. По его лицу прошла тень, которую он поспешил спрятать в бороде. – Впрочем, неважно. Скоро это всё будет моей заботой.
О, как. Выходит, фиолетовое пламя несло в себе ещё и силу хаоса, поэтому оно такое сильное и считалось особенным. На всякий случай я мысленно записал хаос в список вопросов, которые откладываешь на потом, а потом они приходят к тебе сами и с ножом.
– А тебе, мальчик, спасибо, – продолжил старик. – Ты сделал то, до чего за тысячи лет не додумался ни один из этих остолопов в алом шёлке.
– Просветите.
– Они жгли моё пламя и славили мою жертву, – Вульфрам развёл руками, и рукава качнулись, как два языка огня. – А ты поставил в очаг собственную душу. Огню безразлично, на чём гореть, ему важно, чтобы топливо было вечным. Твоя душа встала на место моей, и моя освободилась. Впервые за тысячи лет я стою снаружи пламени.
А вот тут, уважаемый, в вашей истории зияла дыра размером с ворота, и я в неё тут же полез.
– Нет, ну погодите. Легенда говорит, что вы отдали душу добровольно. Ради секты и ради потомков. Человек, который жертвует собой ради других, не называет учеников остолопами и не смотрит на чужое море души глазами покупателя.
– А ты неглуп, – старик улыбнулся, и от этой улыбки мне захотелось отмыть море души с мылом. – Хорошо, сосуд. Слушай правду. Смерть, мальчик, это грабёж. Колесо перерождения забирает всё: память, знания, культивацию, само имя. Тысячи лет пути стираются, как надпись на песке, а тебе выдают тело сопливого младенца и говорят: начинай сначала. Я поднялся выше всех в моих краях, я пребывал на пике пятой ступени. Я ковал техники, которые твои современники считают сказками. И что же, отдать всё это колесу?
– И вы спрятали душу в пламя.
– Я спрятал душу от смерти, – он кивнул с достоинством человека, обыгравшего само мироздание. – Пламя своё топливо никому не отдаёт: ни небу, ни колесу перерождений. Я рассчитал всё. Однажды пламя примет ученик с телом и талантом, достойными меня. Однажды очаг сменится, и я выйду. Оставалось лишь ждать, – он посмотрел на меня, и угли в его глазах разгорелись. – Признаюсь, я ждал кого-то из своей секты. Но ты… четыре стихии, крепкая воля, молодое тело. Судьба умеет извиняться за долгое ожидание.
– Ну, рад, что вам у меня нравится, – я демонстративно огляделся. – Только сосуд занят. Здесь живу я, и соседей не ищу.
– Соседей? – Вульфрам рассмеялся тем самым смехом, сухим и звенящим. – Мальчик, сосуды не выбирают себе жизнь, они отдаются по первому же приказу их истинного хозяина.
И его воля рухнула на плиту.
Море души прогнулось. Тусклые звёзды мигнули, по фиолетовому дну Первого моря пробежала рябь, а стены недостроенного тотема загудели от напряжения. Старик больше не выглядел сухоньким дедом в шёлке: он раздался вширь и ввысь, и за его плечами встало зарево, как над ночной кузницей.
Меня вдавило в плиту, заставив рухнуть и опереться о пол рукой и коленом.
Тысячи лет воли, сжатые в один пресс. Такое давление ломает разум практика второй ступени, как сухую ветку, и старик это знал, поэтому даже не торопился. Он шёл ко мне по плите неспешным шагом мастера, который проделывал эту работу столько раз, что заранее скучает.
Вот только я тоже кое-что знал.
Я знал, как умирать. Тысячи раз я умирал на этой самой плите под ударами демонических аватаров, а потом сам перебил десять миллионов их подобий, и каждая смерть по обе стороны учила разум держаться за себя. Чужую волю я тоже пробовал на вкус не раз: Багрот давил голосом, гримуар лез переписывать меня под себя, демоны били в десять глоток. А этой ночью ко всему прочему добавилось «Терпение Рыбака». Навык работал: там, где воля должна была стираться, как верёвка о камень, она держала.
Я выпрямил спину. Сначала до пояса, потом в полный рост.
– Крепкий, – с одобрением сказал Вульфрам и остановился в десяти шагах. – Даже жаль стирать такую волю. Утешься, мальчик: твоё тело послужит великому делу.
– У меня на это другие планы.
– У тел моих учеников тоже были планы, – он поднял руку, и воздух над ладонью потёк, наливаясь белым жаром. – Но они мне не помешали.
Из жара родился молот. Здоровенный, кузнечный, с рукоятью в мой рост, слепленный из чистой воли. Вульфрам подхватил его одной рукой, легко, как ложку.
– Лежать, – сказал он и ударил.
БАДАМ!
Я ушёл перекатом, молот же врезался в плиту. Всё море души подпрыгнуло: по серой поверхности разошлись круги, потому что камень на миг стал водой. В точке удара осталась вмятина с оплавленными краями.
Тут всё разум, не забывай. Его воля лепит молот, моя воля лепит меня. Побеждает тот, кто твёрже верит в собственные движения.
Молот пошёл по дуге снизу. Поднырнув под замах, я шагнул старику за плечо и ударил ладонью в открытый бок.
«Багряный Разлом».
Сработает ли Разлом на чистой душе, я не знал: аватарами демонов он кормился исправно, а здесь, где всё лепит воля, отозвался даже охотнее, чем снаружи. Знакомая чернота с багровыми нитями раскрылась под моей ладонью, и старика впервые качнуло. На алом шёлке, поперёк рёбер, легла трещина. Из неё хлынула сила души Вульфрама, которая здесь выглядела густым золотистым светом. Багровые нити втянули её в меня, и чужая мощь тёплой волной влилась в мою душу.
Вульфрам отпрыгнул и уставился на трещину. Потом на меня. В прогоревших глазах впервые за весь разговор появилось что-то живое.
– Демоническое искусство? – прошипел он. – В сосуде с родословной огня⁈ Кто тебя растил, мальчишка⁈
– Жизнь растила, – я стряхнул с ладони остатки багровых нитей. – Да вы не отвлекайтесь. Продолжим?
Он зарычал и обрушился на меня всерьёз.
Молот просвистел над плитой, а следом Вульфрам выбросил свободную руку. Из зарева за его плечами вылетели четыре молота поменьше. Они разошлись веером, зависли вокруг меня и ударили с разных сторон.
Ну да. Основатель секты, первый кузнец. Странно было ждать от него одного молотка.
Я потянулся к системному слоту, и Пятизубая Острога легла в ладонь. Здесь, в море души, её держала моя воля, зато вес и баланс остались знакомыми. Поддев первый молот между зубьями, я увёл его в плиту и, развернувшись на пятке, отбил древком второй. Два других прошли над плечом и у бедра, содрав с моего образа клочья тумана.
Шагнув следом за ними, Вульфрам обрушил главный молот сверху. Я принял рукоять на скрещённые зубья Остроги. Плита дрогнула, колени подломились, но острога выдержала. Скользнув вдоль рукояти, я достал ладонью старика под рёбра и оставил на алом шёлке свежий разлом.
Дальше время склеилось. Вульфрам гнал меня по плите, а его молоты заходили со спины, били в колени и пытались прижать к главным ударам. Вращая Острогу, я сбивал молоты с пути, ловил между зубьями и швырял друг в друга. Старик всё равно был сильнее. Один раз два молота сцепились вокруг древка, и Вульфрам достал меня волевым прессом в упор. Мир под веками побелел, однако, собрав себя обратно из чистого упрямства, я выдернул Острогу и вскрыл Разломом его плечо.
Трещины множились. Из каждой багровые нити вытягивали золотистую силу души и перекачивали её ко мне, пока Вульфрам лепил новые молоты взамен разбитых.
На второй раз он меня поймал. Летающие молоты загнали меня в угол между двумя арками, скрестились на древке и вырвали Острогу из рук. Вульфрам отбросил свой молот и сжал кулак. Воля стиснула меня со всех сторон, как толща воды на большой глубине, и мысли поползли по швам.
Перестав держаться в ширину, я стянулся в одну точку, в самое упрямое зерно, и переждал бурю на дне. Едва хватка ослабла на волос, я шагнул вперёд и провёл ладонью по его предплечью. Свежий разлом лёг поверх старого.
