Текст книги "Крестьянка. Из грязи в князи (СИ)"

Автор книги: Ianluv

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Побег в неизвестность

Мои ноги в грубых ботинках утопали в мягкой, влажной земле сада. Я знала этот путь. Сколько раз я гуляла здесь, мечтая о будущем, которое оказалось лишь пшиком, дымкой? Теперь каждый куст сирени, каждый изгиб тропинки казались мне враждебными. Они были свидетелями моего падения, моей глупой влюбленности. Елена Власова, акула бизнеса, женщина, которая в двадцать первом веке управляла судьбами сотен людей, здесь, в девятнадцатом, позволила мужчине вытереть о себя ноги.

Злость клокотала в горле горячим комом, заглушая страх. Эта ярость была моим топливом. Она грела лучше, чем шерстяная шаль, которую я набросила на плечи.

В сумке, перекинутой через плечо, лежало немногое: смена белья, кусок хлеба, украденный с кухни, и мешочек с монетами. Мои сбережения. Я копила их с тех пор, как начала наводить порядок в счетах поместья. Инстинкт самосохранения, выработанный годами ведения бизнеса в лихие времена, не подвел меня и здесь. Я не тратила все, что давал мне Александр. Я откладывала. Словно знала, что этот день настанет.

– Прощай, Саша, – прошептала я в темноту. – Подавись своим титулом.

Ворота скрипнули предательски громко, и я замерла, сердце пропустило удар. Но никто не окликнул меня. Сторож, вечно пьяный Прохор, наверняка спал в своей каморке. Я выскользнула на дорогу, ведущую прочь от поместья, прочь от унижения, которое мне пытались завернуть в красивую обертку «обеспеченного будущего».

Содержанка. Он предложил мне стать содержанкой.

Эта мысль ударила снова, заставив меня ускорить шаг. Я шла быстро, почти бежала, хотя тело протестовало. Беременность, о которой я узнала совсем недавно, давала о себе знать странной тяжестью внизу живота и легкой дурнотой, подступающей к горлу. Но я не могла позволить себе слабость. Не сейчас.

Дорога была размыта недавними дождями. Грязь чавкала под подошвами, пытаясь утянуть назад, словно само поместье Волкова не хотело меня отпускать. Вокруг стояла непроглядная темень, лишь луна изредка выглядывала из-за рваных облаков, освещая путь призрачным светом. Лес по обе стороны дороги шумел, ветви деревьев скрипели, словно перешептываясь о беглянке.

В прошлой жизни я бы ужаснулась. Я, привыкшая к огням мегаполиса, к комфорту кожаного салона автомобиля, сейчас брела одна по ночной дороге посреди глуши девятнадцатого века. Здесь могли быть волки. Здесь могли быть разбойники. Но страшнее всего для меня сейчас был человек, оставшийся в том теплом доме. Человек, который предал нас ради денег графини Софьи.

– Ты справишься, Лена, – твердила я себе под нос, сбивая дыхание. – Ты выжила при падении с моста. Ты выжила в теле крестьянки. Ты не сломаешься из-за мужика.

Первые несколько километров дались на чистом адреналине. Я шла, не чувствуя усталости, подгоняемая обидой. Картинки вчерашнего вечера вспыхивали перед глазами. Его лицо – красивое, виноватое и до омерзения прагматичное. «Я должен жениться, Арина. Долги. Имение заложено... Но я тебя не брошу. Будешь жить в домике у реки...»

Как он не понял? Как он, этот проницательный, казалось бы, человек, не разглядел во мне ту, кем я была на самом деле? Он видел лишь Арину, смышленую крепостную, которую можно купить подарками и лаской. Он не видел Елену. И это была моя вина. Я слишком хорошо играла роль, я позволила себе расслабиться, раствориться в этих чувствах, забыв, что в этом мире женщина – лишь приложение к мужчине.

Ну уж нет.

Ноги начали гудеть. Холод пробирался под тонкую рубаху и шерстяное платье. Я остановилась, чтобы перевести дух, прислонившись к стволу старого дуба. В лесу ухнула сова, заставив меня вздрогнуть. Рука инстинктивно легла на живот.

– Мы не пропадем, малыш, – сказала я тихо, обращаясь к той новой жизни, что теплилась внутри. – Твой отец оказался слабаком. Но у тебя есть мать. И поверь мне, твоя мать стоит целой армии.

Я вспомнила о деньгах. Там было достаточно, чтобы добраться до города и снять комнату на первое время. А дальше... Дальше включится мой мозг. Я знаю экономику, я знаю, как работают рынки, даже такие примитивные, как здесь. Я умею считать, я умею видеть выгоду там, где другие видят лишь проблемы. Я не пропаду. Я не стану стирать чужое белье или гнуть спину в поле. Я построю свою империю заново. Пусть маленькую, пусть пахнущую дрожжами и мукой, а не нефтью и бетоном, но свою.

Рассвет застал меня в пути. Небо на востоке посерело, затем окрасилось в грязно-розовые тона. Туман стелился над полями, делая мир вокруг зыбким и нереальным. Я выбилась из сил. Ноги были мокрыми насквозь, подол платья отяжелел от налипшей грязи. Тошнота подступила снова, на этот раз сильнее. Мне пришлось отойти к кустам, где меня вывернуло наизнанку желчью и горечью.

Вытерев губы рукавом, я тяжело опустилась на поваленное дерево. Мне нужен был отдых. И мне нужен был транспорт. До города пешком еще верст тридцать, в моем состоянии я буду идти два дня, если не свалюсь в канаву.

Вдали послышался скрип колес и фырканье лошади. Я напряглась, вглядываясь в утреннюю дымку. Если это погоня... Если Волков послал людей...

Сердце забилось где-то в горле. Я сжала в руке небольшой перочинный нож, который прихватила со стола Александра. Смешно. Что я сделаю этим ножичком против здоровых мужиков? Но сдаваться без боя я не собиралась.

Из тумана выплыла телега, груженная мешками. На облучке сидел старик в тулупе, нахлобученном на самые глаза. Лошадка, старая и мохнатая, брела лениво, понуро опустив голову.

Это был не экипаж. Не барская карета. Обычный крестьянский воз. Я выдохнула, чувствуя, как слабеют колени от облегчения.

Я вышла на дорогу, подняв руку. Старик натянул вожжи, и телега со скрипом остановилась.

– Бог в помощь, дедушка, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя зубы стучали от холода. – До города не подбросишь?

Старик сдвинул шапку на затылок, прищурившись, оглядел меня с головы до ног. Его взгляд задержался на моих добротных, хоть и грязных ботинках, на шали, которая явно стоила дороже, чем одежда простой крестьянки.

– Ишь ты, ранняя пташка, – прокряхтел он. – А чего одна? Небось, от мужа сбежала? Или от барина?

Вопрос был опасным. Беглых здесь не любили, а если и помогали, то могли потом сдать за вознаграждение. Мне нужно было придумать легенду. Быстро.

– К сестре иду, – солгала я, глядя ему прямо в глаза. Мой взгляд, отточенный на переговорах, обычно заставлял людей верить мне или хотя бы не задавать лишних вопросов. – Муж помер, царствие ему небесное. А в деревне житья нет, свекровь со свету сживает. Вот, собрала что было, и в город. Заплачу, дедушка.

Я достала из кармана серебряную монету. Глаза старика блеснули. Для него это были большие деньги.

– Ну, коли так... Залезай, дочка. Мне как раз на базар, репу везу. Место на мешках найдется.

Я с трудом забралась на телегу. Мешки были жесткими, пахли землей и сыростью, но после нескольких часов ходьбы они показались мне периной. Телега тронулась, и каждый ухаб отдавался болью во всем теле, но я была благодарна. Я ехала. Я удалялась от Волкова со скоростью усталой лошади, но это было движение вперед.

Пока мы ехали, я погрузилась в тяжелую полудрему. Сны были рваными, тревожными. Мне снился мой офис в Москве. Стеклянные стены, вид на Сити, запах дорогого кофе. Я подписывала контракт, но ручка в моих руках превращалась в гусиное перо, а чернила – в кровь. А потом в кабинет входил Волков. Он был в современном костюме, но смотрел на меня с тем же барским превосходством. «Ты ничто без меня, Елена», – говорил он.

Я проснулась от резкого толчка. Солнце уже стояло высоко, разгоняя остатки тумана. Мы проезжали через какую-то деревню. Люди суетились, лаяли собаки. Жизнь шла своим чередом, безразличная к моей драме.

– Ты, девка, городская, что ли, была раньше? – вдруг спросил старик, не оборачиваясь.

– С чего ты взял? – насторожилась я.

– Говоришь больно складно. Не по-нашему. Слова какие-то... твердые. И смотришь не в пол, а в глаза. Крестьянки так не смотрят.

Я усмехнулась. Даже здесь, в грязи и холоде, моя сущность прорывалась наружу. Елена Власова не могла полностью стать Ариной. И, может быть, это было к лучшему. Арина бы сейчас плакала и молила о прощении. Арина бы вернулась, упала в ноги барину и приняла бы участь содержанки. Елена же планировала реванш.

– Жизнь научила, дедушка, – уклончиво ответила я. – Когда остаешься одна, приходится быть твердой. Иначе сомнут.

Мы приближались к городу. Вдали показались купола церквей и дымящие трубы небольших заводиков. Губернский город. Не Москва и не Петербург, но центр цивилизации в этих краях. Здесь были люди, здесь были деньги, здесь можно было затеряться.

Я начала составлять план действий. Пункт первый: жилье. Снимать комнату в гостинице опасно и дорого. Нужно найти вдову или семью, сдающую угол. Пункт второй: легализация. У меня нет документов. Я – крепостная девка, сбежавшая от барина. Хотя... Волков ведь не оформил меня официально как дворовую, когда забрал из деревни. Для всех я была его прихотью. А значит, искать меня с полицией он вряд ли станет. Это скандал перед свадьбой с графиней. Ему нужна тишина. Он, скорее всего, подумает, что я вернулась в деревню к родителям, или сгинула в лесу.

Это мне на руку. Его высокомерие – моя защита. Он не поверит, что я способна выжить в городе.

Пункт третий: работа. Что я могу? Шить? Плохо. Стирать? Тяжело, да и не для того я училась в MBA. Готовить? Вот это уже теплее. Арина умела печь пироги, а я... Я знала рецепты, о которых здесь и не слышали. Круассаны, синнабоны, киши... Конечно, ингредиенты другие, печи другие, но принцип тот же. Еда – это вечный бизнес. Люди всегда хотят есть. И люди всегда хотят чего-то новенького.

Мои размышления прервал вид городских ворот. Здесь стояла стража. Сердце снова екнуло.

– А ну, стой! – гаркнул усатый солдат, преграждая путь телеге. – Что везешь, старый?

– Репу, батюшка, репу на базар, – засуетился старик, снимая шапку.

– А это кто? – солдат ткнул в мою сторону пикой.

Я сжалась, натянув шаль на лицо. Только бы не узнали. Только бы не спросили подорожную.

– Племянница моя, – неожиданно соврал дед. – Хворая она, в город к лекарю везу.

Солдат лениво скользнул по мне взглядом. Бледное лицо, круги под глазами, жалкий вид. Видимо, я действительно выглядела больной.

– Проезжай, – махнул он рукой, теряя интерес.

Когда мы отъехали на безопасное расстояние, я выдохнула:

– Спасибо, дедушка. Век не забуду.

– Да ладно тебе, – буркнул он. – Вижу же, что беда у тебя. А беда, она всех ровняет.

Он высадил меня у рыночной площади. Шум, гам, запахи навоза, жареного мяса и гнилых овощей ударили в нос. Голова закружилась. Я спрыгнула с телеги, чувствуя, как земля качается под ногами.

– Удачи тебе, дочка, – сказал старик и, стегнув лошадь, растворился в толпе.

Я осталась одна. Посреди чужого города, в чужом времени, беременная и почти без денег. Вокруг сновали люди: купцы в кафтанах, разносчики с лотками, дамы в шляпках, нищие. Никому до меня не было дела.

Я прижала руку к животу. Голод давал о себе знать, но сильнее голода была жажда действия. Я не буду жертвой. Я не буду плакать по ночам в подушку, вспоминая бархатный голос Волкова. Этот голос лгал.

Я огляделась. Мне нужно было найти место, где можно дешево поесть и расспросить о жилье. Мой взгляд упал на вывеску трактира «У веселого кабана». Выглядело не слишком презентабельно, но и не как притон.

Зайдя внутрь, я ощутила тепло и запах щей. Нашла свободный угол, заказала миску похлебки и кусок хлеба. Ела я жадно, стараясь не обращать внимания на косые взгляды. Моя одежда была грязной, но манеры, как бы я ни старалась их скрыть, выдавали во мне человека не простого сословия. Я держала ложку слишком изящно, спину держала слишком прямо.

– Ищешь кого, красавица? – рядом со мной плюхнулся подвыпивший мужик с сальной улыбкой.

В другой ситуации, в другом веке, я бы испепелила его взглядом или вызвала охрану. Здесь же я должна была быть осторожнее.

– Работу ищу, – сухо ответила я, не глядя на него. – И жилье.

– Работу? – хохотнул он. – Ну, работа для таких, как ты, всегда найдется. Пойдем ко мне, я тебе и жилье дам, и работу непыльную...

Его рука потянулась к моему колену.

Реакция была мгновенной. Рефлексы из прошлого, где мне приходилось отбиваться от назойливых партнеров и конкурентов, сработали быстрее мысли. Я перехватила его запястье и с силой выкрутила палец. Мужик взвыл.

– Не трогай меня, – прошипела я, глядя ему в глаза ледяным взглядом Елены Власовой. – Еще раз подойдешь – сломаю руку. Понял?

В трактире повисла тишина. Мужик, баюкая руку, отшатнулся, бормоча проклятия. На его лице читался страх. Он ожидал увидеть испуганную крестьянку, а наткнулся на сталь.

Я доела суп, бросила монету на стол и встала.

– Кто здесь хозяйка? – громко спросила я, обращаясь к залу.

Из-за стойки вышла дородная женщина в белом фартуке. Она смотрела на меня с интересом, без враждебности. Она видела, как я отшила пьяницу, и, кажется, оценила это.

– Я хозяйка. Марфа Петровна. Чего тебе?

– Мне нужна комната. Небольшая, чистая. И работа. Я умею считать, писать, вести книги. И я умею печь так, что у тебя очередь будет стоять до самой площади.

Марфа Петровна хмыкнула, уперев руки в бока.

– Грамотная, значит? И печешь? А с чего мне тебе верить, беглянка? Вижу же, что нездешняя.

– А ты проверь, – я подошла к ней ближе. – Дай мне муки, масла и сахара. Если не понравится – я уйду и заплачу за продукты. А если понравится... Возьмешь меня помощницей. За еду и угол на первое время.

Это был ва-банк. Но я видела ее глаза. Это были глаза деловой женщины. Она устала тащить все на себе. Ей нужен был кто-то толковый, а не просто посудомойка.

– Дерзкая ты, – протянула она, но в голосе прозвучали нотки уважения. – Ладно. Иди на кухню. Но если испортишь продукты – три шкуры спущу.

Я кивнула и направилась к двери, ведущей в святая святых трактира.

Проходя мимо окна, я бросила последний взгляд на улицу. Где-то там, далеко, остался Александр Волков. Он, наверное, сейчас завтракает со своей Софьей, обсуждает приданое, выбирает ткани для штор. Он думает, что решил проблему. Думает, что я сгину.

Я вспомнила его руки, его губы, ту ночь, когда мы были единым целым. Боль кольнула сердце, острая, как игла. Я любила его. Господи, как я его любила! Даже сейчас, ненавидя, я продолжала его любить той глупой, иррациональной частью души, которая не подчиняется логике.

Но эта любовь не убьет меня. Она станет броней.

Я положила руку на дверной косяк кухни. Вдохнула запах дрожжей. Это запах новой жизни.

– Ты проиграл, Александр, – прошептала я. – Ты думал, что я пешка в твоей игре. Но ты забыл, что пешка, дойдя до края доски, становится ферзем.

Я толкнула дверь и вошла в облако мучной пыли.

В этот момент, стоя у огромного деревянного стола, засучивая рукава рубахи, я почувствовала, как внутри меня происходит окончательная трансформация. Арина, наивная девочка, умерла. Елена Власова, бизнес-леди, вернулась. Но теперь она была другой. Закаленной огнем предательства, несущей в себе новую жизнь.

Я взяла в руки кусок теста. Оно было теплым и живым. Я начала месить его, вкладывая в каждое движение всю свою злость, всю свою решимость.

Я поднимусь. Я создам свое дело. Я выращу сына. И однажды, когда я буду стоять на вершине, а Волков приползет ко мне за помощью – потому что такие, как он, всегда в итоге проигрывают все, – я посмотрю на него сверху вниз.

Это будет не месть. Это будет справедливость.

– Ну, чего застыла? – крикнула кухарка, полная баба с красным лицом. – Показывай, что умеешь, барыня.

Я улыбнулась. Это была не добрая улыбка, а хищный оскал человека, который знает, что победит.

– Сейчас покажу, – ответила я. – Доставай корицу. Будем делать будущее.

Весь день я провела на ногах. Я пекла булочки с корицей – прообраз тех самых синнабонов, которые обожал мой московский офис. Я экспериментировала с тестом, добавляя больше масла, делая его слоистым, воздушным. Запах, поплывший по трактиру, был невероятным. Посетители начали принюхиваться, спрашивать, чем это так дивно пахнет.

К вечеру Марфа Петровна, попробовав первую партию, молча посмотрела на меня, потом на пустую тарелку, где только что лежала выпечка.

– Остаешься, – коротко бросила она. – Чулан за кухней твой. Жалованье – рубль в неделю. Если будешь воровать – выгоню.

– Два рубля, – спокойно возразила я. – И процент от продаж моих булок.

Глаза трактирщицы округлились.

– Ты с ума сошла, девка? Кто ж так с хозяйкой торгуется?

– Тот, кто знает цену своему труду, – отрезала я. – Посмотри в зал, Марфа. Они все спрашивают добавки. Ты заработаешь на мне в десять раз больше. Так что два рубля – это честная цена.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Битва взглядов. Две сильные женщины, два дельца. Наконец, Марфа рассмеялась – гулко, раскатисто.

– Черт с тобой! Полтора рубля и еда от пуза. Но пашешь от зари до зари.

– Договорились, – я протянула руку.

Она с сомнением посмотрела на мою ладонь, потом крепко пожала ее своей широкой, шершавой пятерней.

Вечером, устроившись на узком тюфяке в маленьком чулане, пахнущем сушеными травами и мышами, я впервые за двое суток позволила себе расслабиться. Мышцы ныли, ноги гудели так, что хотелось выть. Но это была приятная усталость. Усталость от работы, а не от безысходности.

Я достала из-за пазухи маленький медальон, который Александр подарил мне в тот счастливый период, когда мы только узнали о ребенке. Дешевая безделушка, но для меня она была дороже золота. Я открыла его. Пусто.

Я сжала медальон в кулаке так, что металл врезался в кожу.

– Я не вернусь, – прошептала я в темноту. – Слышишь, Александр? Я никогда не вернусь в твою клетку. А наш сын... Он будет носить мое имя. И он никогда не узнает, какой трус был его отцом.

Слеза, одна-единственная, скатилась по щеке и упала на подушку. Я вытерла ее кулаком. Больше никаких слез. Только расчет. Только работа. Только путь наверх.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Завтра будет новый день. Первый день моей настоящей, самостоятельной жизни в девятнадцатом веке. И я была готова встретить его во всеоружии.

Где-то далеко в поместье Волков, возможно, пил вино, празднуя помолвку. Но здесь, в тесном чулане трактира, праздновала победу я. Победу над обстоятельствами, над судьбой и над собственной слабостью.

Я сбежала в неизвестность, но эта неизвестность больше не пугала меня. Она была чистым листом. И я собиралась написать на нем свою историю. Историю Елены Власовой, которая не ломается. Никогда.

Новая жизнь

Запах корицы и ванили – вот чем теперь пахло мое утро. Не выхлопными газами мегаполиса, не дорогим парфюмом в лифте бизнес-центра и даже не стерильной свежестью кондиционированного воздуха моего бывшего кабинета на двадцать пятом этаже. Моя новая жизнь пахла сдобой, жженым сахаром и тяжелым, сытным духом дрожжевого теста, которое поднималось в дежах, словно живое существо, требующее внимания и ласки.

Я открыла глаза за мгновение до того, как за окном прокричал первый петух. Биологические часы, отточенные годами корпоративной гонки, здесь, в девятнадцатом веке, перестроились под ритмы пекаря. Четыре утра. Самое темное, но и самое спокойное время.

Повернув голову, я посмотрела на плетеную колыбель, стоящую рядом с моей кроватью. Миша спал, раскинув пухлые ручки, смешно причмокивая во сне. Ему исполнился год. Примерно полтора года, как я, Елена Власова, бывшая акула строительного бизнеса, а ныне – мещанка Арина, сбежала из золотой клетки князя Волкова в неизвестность.

Я тихонько встала, стараясь не скрипнуть половицами. Дом, который я снимала – добротный, деревянный, с каменным низом, где располагалась пекарня, – был старым, но крепким. Я выкупила его в рассрочку у вдовы купца, уехавшей к дочери в Петербург. Это была моя первая крупная сделка в этом времени, и, видит Бог, я гордилась ею не меньше, чем когда-то слиянием с холдингом конкурентов.

Накинув шаль на плечи – утра осенью в городе были зябкими, – я спустилась вниз, в святая святых. В пекарне уже суетилась Дуняша, моя помощница. Девчонка была шустрая, смышленая, из бедной семьи, и смотрела на меня как на божество.

– Доброго утречка, Арина Родионовна, – прошептала она, кланяясь.

– Доброго, Дуня. Опара подошла?

– Аж через край лезет, матушка! Буйная нынче!

Я подошла к огромному деревянному столу, присыпанному мукой. Мои руки, когда-то знавшие только маникюр и ручку «Паркер», теперь были сильными, ловкими, с короткими, аккуратно подпиленными ногтями. Я погрузила ладони в теплое, податливое тесто. Это ощущение заземляло. Оно давало чувство контроля, которого мне так не хватало в первые месяцы после попадания сюда.

– Сегодня делаем двойную порцию «завитушек», – распорядилась я, быстро и уверенно начиная разделку. – Вчера к вечеру ни одной не осталось, приказчик от губернатора ругался, что ему не досталось.

«Завитушки». Так я назвала свою адаптацию знаменитых синнабонов. В мире, где пределом кондитерского искусства для простого люда были пряники да баранки, мои булочки с корицей, пропитанные сливочной помадкой (сметана, взбитая с сахаром и капелькой лимонного сока, заменяла крим-чиз), произвели эффект разорвавшейся бомбы.

Я не просто пекла хлеб. Я строила бренд.

– Глазурь не перегрей, – бросила я через плечо, раскатывая пласт теста с такой скоростью, что Дуняша только ахала. – Она должна быть теплой, чтобы пропитать булку, но не горячей, иначе стечет, как вода. Товарный вид – это половина успеха, запомни.

Дуня кивнула, старательно взбивая венчиком сметану. Она не понимала слов «товарный вид» или «маркетинг», но она видела результат: очередь, выстраивающуюся у дверей «Лакомого кусочка» еще до открытия.

Я работала сосредоточенно, отключая эмоции. Это была моя медитация. Раскатать, смазать маслом, густо посыпать смесью сахара и драгоценной корицы, скатать в рулет, нарезать. Идеально ровные кругляши ложились на противень.

Бизнес-леди во мне не умерла. Она просто сменила декорации. Когда я сбежала от Волкова, у меня не было ничего, кроме гордости и нескольких украшений, которые я успела прихватить. Я продала их, сняла угол, родила сына в муках и страхе, но не сломалась. Я увидела нишу. Город был полон трактиров с кислой капустой и дорогих рестораций для дворян, но не было места, где можно было бы купить быструю, вкусную и, главное, необычную выпечку «на вынос».

Я ввела понятие «счастливый час» – скидки на вчерашнюю выпечку утром, что привлекало бедных студентов и рабочих. Я придумала красивую упаковку – вощеную бумагу с печатью, которую вырезал для меня местный умелец. Я создала дефицит, выпекая ограниченные партии новинок. Я использовала все, чему меня учили в бизнес-школах двадцать первого века, накладывая это на реалии века девятнадцатого.

И это сработало.

– Арина Родионовна, – голос Дуни вывел меня из задумчивости. – Там поставщик муки приехал, Ерофей Кузьмич. Требует расчета вперед, говорит, цены поднялись.

Я вытерла руки о передник. Взгляд мой, секунду назад мягкий от созерцания идеального теста, стал жестким.

– Цены поднялись? – переспросила я, усмехнувшись. – Ну-ну. Пойдем, потолкуем с Ерофеем Кузьмичом.

Я вышла на задний двор, где у телеги, запряженной смирной лошадкой, стоял мужик с хитрыми бегающими глазками. Увидев меня, он приосанился, пытаясь напустить на себя важность. Мужчины в этом времени часто делали эту ошибку – недооценивали женщину, тем более одинокую, с ребенком.

– Здравствуй, хозяюшка, – протянул он елейно. – Вот, мучицу привез. Только уж не обессудь, нынче мешок на полтинник дороже будет. Неурожай, сами понимаете...

– Неурожай, говоришь? – я подошла к телеге, развязала один мешок, зачерпнула горсть муки, растерла между пальцами. – Странно. В губернских ведомостях писали, что озимые в этом году удались на славу. А вот эта мука, Ерофей Кузьмич... – я стряхнула белую пыль. – Это второй сорт, смешанный с высшим. Ты меня за дуру держишь? Клейковины мало, цвет сероват. Ты решил на мне сэкономить, да еще и цену задрать?

Мужик поперхнулся, его лицо пошло красными пятнами.

– Да как ты... Да я... Бабам в таких делах разумения нет!

– Значит так, – мой голос стал тихим, но в нем зазвенела сталь, от которой мои подчиненные в прошлой жизни бледнели. – Либо ты сейчас сгружаешь эту муку по цене второго сорта – а это на двадцать копеек дешевле моей обычной закупки, – в качестве компенсации за попытку обмана. Либо разворачиваешь свою клячу и уезжаешь. Но учти: я сегодня же напишу письмо в гильдию пекарей и расскажу всем, что Ерофей Кузьмич мешает муку с отрубями и выдает за крупчатку. Ты потеряешь половину города.

Он смотрел на меня, открыв рот. Он видел перед собой молодую женщину в простом платье и чепце, но слышал голос, привыкший повелевать. В его глазах страх боролся с жадностью. Страх победил.

– Ладно... – буркнул он, отводя взгляд. – Чего ты сразу... Попутал бес. Сгружу. По старой цене.

– По цене второго сорта, – жестко поправила я. – За моральный ущерб. Или уезжай.

Он крякнул, сплюнул на землю, но махнул рукой грузчикам. Я победила. Снова.

Когда я вернулась в пекарню, сердце билось ровно. Адреналин от схватки был привычным топливом. Я поднялась наверх, чтобы проверить Мишу. Он уже проснулся и стоял в кроватке, держась за бортик.

– Ма-ма! – радостно взвизгнул он, протягивая ко мне руки.

Я подхватила его, прижимая к груди. Теплый, пахнущий молоком и сном комочек. Мой сын. Мой якорь в этом чужом мире. Я зарылась лицом в его мягкие волосики. Темные, как у отца. И глаза... эти пронзительно-синие глаза, которые смотрели на меня с такой доверчивостью. Глаза Александра Волкова.

Каждый раз, глядя на сына, я испытывала сложную гамму чувств. Безграничную любовь к ребенку и глухую, ноющую боль от предательства того, кто дал ему жизнь.

Я помнила тот день в библиотеке. Каждое слово. «Содержанка». «Домик в глуши». «Брак по расчету». Волков, этот «хозяин жизни», оказался трусом, продавшим наши чувства за приданое графини Софьи. Он думал, что я, безродная крестьянка (как он считал), буду рада крохам с барского стола. Он не знал, что внутри Арины живет Елена Власова, которая никогда не позволит вытирать о себя ноги.

– Ты никогда не будешь ни в чем нуждаться, Мишка, – прошептала я ему, целуя в лоб. – И тебе не нужен отец, который нас предал. Мы сами со всем справимся.

Передав проснувшегося сына няньке – пожилой женщине Марфе, которую я наняла пару месяцев назад, – я вернулась к работе. Пекарня открывалась в семь.

К восьми утра в «Лакомом кусочке» было не протолкнуться. Звякал колокольчик над дверью, впуская осеннюю прохладу и новых посетителей. Я стояла за прилавком сама – мне нравилось общаться с клиентами, изучать их вкусы, собирать информацию. Это был мой «полевой маркетинг».

– Арина Родионовна, голубушка, мне как обычно! – в пекарню вплыла полная дама в бархатной накидке, жена местного нотариуса. – Ваши булочки – это погибель для моей талии, но спасение для души!

– Для вас, Аглая Степановна, всегда самые свежие, – улыбнулась я своей «профессиональной» улыбкой, ловко упаковывая горячие сдобы. – Как поживаете?

– Ох, да что я... Весь город гудит! – она понизила голос, наклоняясь ко мне через прилавок. Сплетни были главной валютой в этом городе, и я научилась слушать их внимательно. – Слышали про Волкова?

Мои руки на секунду замерли, завязывая бечевку на пакете. Сердце пропустило удар, но лицо осталось непроницаемым. Годы тренировок.

– Нет, не слышала. У меня мало времени на светские новости, – равнодушно ответила я, протягивая пакет. – А что с князем?

– Беда, говорят! – охотно продолжила Аглая Степановна, довольная, что нашла свежие уши. – Дела в имении совсем плохи. Говорят, приданое графини Софьи оказалось... как бы это сказать... сильно преувеличенным. Долги старые, долги новые. А сама графиня! Говорят, характер у нее – не дай Бог. Истерики закатывает, посуду бьет, слуг тиранит. Сбегают от них люди. А сам князь...

Она сделала театральную паузу. Я почувствовала, как внутри все сжалось. Мне должно быть все равно. Он сделал свой выбор. Он получил то, что хотел – деньги и титулованную жену.

– ...сам князь, говорят, почернел лицом. Пьет, сказывают. И в городе его видят часто, в игорном доме. Проигрывается в пух и прах.

– Какая жалость, – сухо произнесла я, принимая монеты. – С вас сорок копеек, Аглая Степановна.

– Да уж, наказал его Господь, – вздохнула она, не замечая моего холода. – А ведь какой мужчина был! Красавец, орел! А теперь... Ну, побегу я. Спасибо, душенька!

Когда дверь за ней закрылась, я тяжело оперлась о прилавок. Злорадство? Да, где-то в глубине души я чувствовала мрачное удовлетворение. Карма существует, даже в девятнадцатом веке. Он променял любовь на золото, а получил черепки.

Но вместе с злорадством пришла и горечь. Я вспомнила его руки, его шепот, ту ночь, когда казалось, что мы одни во вселенной. Как он мог так низко пасть? Неужели тот сильный, властный мужчина, которого я полюбила, был всего лишь иллюзией? Маской, за которой скрывался слабый игрок?

– Арина Родионовна, там тесто на круассаны слоить пора! – крикнула Дуняша из кухни.

Я тряхнула головой, прогоняя наваждение. Волков – это прошлое. Отрезанный ломоть. У меня есть настоящее: эта пекарня, мой сын, моя независимость. Я больше не та наивная девочка, которая смотрела ему в рот. Я – хозяйка своей судьбы.

День закрутился в привычном ритме. Заказы, поставки, расчеты. В обед я села проверять гроссбух. Цифры успокаивали. Прибыль росла стабильно – на пятнадцать процентов в месяц. Я уже присматривала помещение побольше в центре, ближе к гимназии. Мальчишки-гимназисты обожали мои слойки с ветчиной и сыром – еще одно мое нововведение.

В дверь постучали. Не так, как стучат клиенты – уверенно, но вежливо.

– Войдите! – крикнула я, не отрываясь от книги.

На пороге стоял мужчина. Высокий, в строгом, но небогатом сюртуке. У него было открытое, умное лицо, очки в тонкой оправе и спокойные, внимательные серые глаза. Он был совсем не похож на местных купцов или развязных офицеров. От него веяло надежностью и законом.

– Добрый день, – произнес он приятным баритоном. – Позвольте представиться. Дмитрий Алексеевич Воронцов, старший следователь губернии.

Я невольно напряглась. Следователь? Зачем я ему? Неужели Волков что-то узнал? Или проблемы с документами? Я ведь жила по поддельным бумагам мещанки, которые купила за большие деньги.

– Добрый день, – я закрыла гроссбух и встала, скрестив руки на груди. Защитная поза. – Чем обязана чести, Дмитрий Алексеевич? Вы по поводу качества выпечки? Уверяю вас, у нас все свежее.