Текст книги "Крестьянка. Из грязи в князи (СИ)"

Автор книги: Ianluv

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

– У тебя слишком острый язык для крестьянки, – прошипел он. – И слишком смелый взгляд. Кто тебя научил так смотреть на мужчин?

В этот момент между нами проскочило что-то осязаемое. Искра. Не романтическая, нет. Это было столкновение двух хищников. Он проверял меня на прочность, давил своей аурой власти, харизмой, которой он, безусловно, обладал. Но я не отвела взгляд.

– Никто не учил, – ответила я тихо, так, чтобы слышал только он. – Просто я смотрю правде в глаза, а не в землю.

Он сжал мое запястье сильнее, почти до боли. Я не поморщилась. Его зрачки расширились. Он изучал мое лицо, словно карту сокровищ, пытаясь понять, что за существо перед ним. Грязная рубаха, простой платок, грубые руки – все говорило о том, что я никто. Но мои глаза, моя осанка, моя речь кричали об обратном.

– Как тебя зовут? – спросил он, и в его голосе исчезла угроза, уступив место собственническому любопытству.

– Арина, – солгала я, называя имя тела, но не души.

– Арина... – он словно попробовал имя на вкус. – Ты из Сосновки?

– Да.

Он, наконец, разжал пальцы. На моем запястье остались красные следы. Он медленно провел взглядом по моей фигуре, и от этого взгляда мне стало жарко, несмотря на прохладный ветер. Это был не пошлый взгляд Ивана или приказчика. Это был оценивающий взгляд знатока, который нашел в груде мусора алмаз и теперь решает, стоит ли его гранить.

– Уезжай, – бросил он резко, отступая на шаг. – Пока я не передумал и не приказал выпороть тебя на конюшне за дерзость.

– Благодарю, ваше сиятельство, – я слегка наклонила голову, но это был поклон вежливости, а не покорности.

Волков развернулся на каблуках, взметнув полами сюртука, и направился к своему экипажу.

– Поехали! – рявкнул он кучеру.

Лакей захлопнул дверцу. Кучер щелкнул кнутом, и черный фаэтон тронулся, унося своего опасного пассажира прочь. Толпа начала медленно оживать, выдыхая.

Отец поднял голову, бледный, с трясущимися губами.

– Ты... Ты что утворила, девка? Ты бессмертная?! Он же мог нас... Он же...

– Не мог, – я села на мешок, чувствуя, как дрожат колени. Только сейчас, когда опасность миновала, тело начало реагировать на стресс. – Ему стало интересно.

– Интересно?! – взвизгнул отец. – Барину девка интересна только для одного! Ох, беда... Накликала беду...

Я потерла ноющее запястье. След от пальцев Волкова горел огнем. Я знала этот тип мужчин. Властные, привыкшие получать все по щелчку пальцев, они теряют интерес к тому, что само падает им в руки. Но то, что сопротивляется, то, что бросает вызов – становится для них навязчивой идеей.

Я только что сыграла в русскую рулетку с самым опасным человеком в округе. И я выиграла этот раунд. Но я понимала: это было лишь начало.

Волков не забудет эту встречу. Я видела это в его глазах. Он увидел во мне загадку, а такие люди не любят неразгаданных тайн.

– Тятя, правь домой, – сказала я устало. – Ярмарка для нас закончилась.

Пока мы тряслись обратно в деревню, я прокручивала в голове этот диалог. Я анализировала каждое его слово, каждое движение. Он был умен. Он был опасен. И, черт возьми, он был дьявольски привлекателен своей звериной силой.

В моей прошлой жизни, полной офисных интриг и корпоративных войн, мне встречались сильные мужчины. Но они были ограничены законами, моралью, общественным мнением. Здесь, в этой глуши девятнадцатого века, Волков был законом. Он был царем и богом. И я только что привлекла его внимание.

"Гордая крестьянка", – так они меня называют. Что ж. Если мне суждено стать тенью барина, я буду такой тенью, которая может затмить самого хозяина.

Вечером, лежа на жестком тюфяке и слушая храп отца за перегородкой, я смотрела в темный потолок. Моя рука невольно потянулась к запястью, где все еще ощущалось фантомное тепло его прикосновения.

Это было начало конца спокойной жизни Арины. И начало восхождения Елены Власовой. Я не знала, куда приведет меня эта дорога – на плаху или к вершине, но одно я знала точно: скучно не будет.

Искры, проскочившей сегодня между нами, хватило бы, чтобы сжечь всю эту деревню дотла. И мне нужно быть очень осторожной, чтобы не сгореть в этом огне самой.

Сон пришел тяжелый, беспокойный. Мне снились черные кони, несущиеся на меня, и темные глаза, которые обещали то ли погибель, то ли спасение. А наутро прискакал посыльный из усадьбы. Но это... это уже совсем другая история.

Золотая клетка

Пыль, поднятая колесами брички, медленно оседала на придорожной траве, окрашивая зелень в серый, безжизненный цвет. Я стояла у покосившегося плетня, скрестив руки на груди, и смотрела на приближающийся экипаж. Это была не крестьянская телега и не купеческая повозка. Это был барский выезд, пусть и не самый парадный, но достаточно внушительный, чтобы заставить всю деревню замереть в священном трепете.

Соседки выглядывали из окон, прячась за занавесками, словно пугливые мыши. Мои «родители» – вечно пьяный отец и забитая мать – жались к двери избы, не смея выйти наружу. А я стояла. Прямая, как струна, с тем самым выражением лица, с которым когда-то входила в переговорную комнату к совету директоров, зная, что сейчас буду увольнять половину топ-менеджмента.

Я знала, зачем они приехали. Слухи в девятнадцатом веке распространялись быстрее, чем вирусные ролики в ТикТоке. Моя дерзость на ярмарке, мой прямой взгляд, брошенный в сторону князя Волкова, не остались незамеченными.

Из брички выпрыгнул лакей в ливрее, которая знавала лучшие времена, но все еще выглядела слишком роскошно для нашей глуши. Он брезгливо оглядел двор, поморщился, наступив в грязь начищенным сапогом, и гаркнул:

– Арина! Которая здесь Арина?

– Я, – ответила я спокойно, не сдвинувшись с места.

Лакей опешил. Он ожидал увидеть испуганную девку, которая кинется в ноги или начнет креститься. Вместо этого перед ним стояла молодая женщина в простой рубахе, но с осанкой королевы.

– Барин, его сиятельство князь Александр Николаевич Волков, велел доставить тебя в усадьбу, – произнес он, немного сбавив тон, но все еще пытаясь сохранить важность. – В услужение пойдешь. Слыхали мы, ты девка бойкая, а в доме руки нужны.

Мать за моей спиной тихо охнула, отец что-то пробурчал про «сгинет девка», но возражать никто не посмел. Против воли барина здесь не шли. Для них это было законом природы, как смена сезонов. Для меня же это было шансом.

– Собирайся, – бросил лакей. – Ждать не будем.

У меня не было вещей, которые стоило бы брать с собой. Пара сменного белья, которое я сама отстирала до белизны, гребень да лента. Но я не собиралась уезжать как беглянка. Я зашла в дом, собрала свой скудный узелок и обернулась к «родителям».

– Я не вернусь, – сказала я твердо. – Не ждите.

В глазах матери мелькнуло что-то похожее на облегчение и страх одновременно. Я была для них чужой. Слишком странной, слишком резкой после той «болезни», что случилась со мной на сеновале. Настоящая Арина, вероятно, плакала бы и цеплялась за подолы. Елена Власова лишь поправила волосы и вышла на крыльцо.

Поездка заняла около часа. Все это время я анализировала ситуацию. Волков. Хищник, которого я видела на ярмарке. Зачем я ему? Просто как служанка? Вряд ли. В поместье полно дворовых. Он заметил меня. Мой взгляд. В этом времени женщина – либо украшение, либо рабочий скот. Я не вписывалась ни в одну из категорий. Я была аномалией. А аномалии либо уничтожают, либо изучают.

Когда бричка въехала в кованые ворота усадьбы, я невольно задержала дыхание. Поместье Волкова было великолепным, но запущенным. Старинный парк зарос, статуи вдоль аллеи покрылись мхом, а на фасаде главного дома местами облупилась штукатурка. Но масштаб строения впечатлял. Колонны, высокие окна, широкая лестница. Это была архитектура власти.

«Ну здравствуй, новый офис», – мысленно усмехнулась я.

Меня не повели через парадный вход. Разумеется. Черный ход, кухня, запах щей и свежего хлеба, шум, гам. Меня встретила экономка, дородная женщина с необъятной грудью и связкой ключей на поясе, звеневших при каждом шаге, как тюремные кандалы. Звали её Прасковья Ильинична.

– Ты, значит, та самая? – она оглядела меня с ног до головы, словно выбирала лошадь. – Худосочная. Работать-то умеешь, или только глазками стрелять?

– Умею все, что потребуется, – ответила я ровно.

Она хмыкнула, явно не ожидая такой спокойной реакции.

– Язык-то попридержи. Тут тебе не деревня. Барин шумных не любит. Будешь помогать по хозяйству. Белье перебрать, серебро почистить, пыль погонять. И смотри мне, – она погрозила толстым пальцем, – к господским покоям без спросу не суйся. Князь нынче не в духе.

Меня определиили в крошечную комнатку под самой крышей, в людской. Жесткая койка, сундук, умывальник. По сравнению с пятизвездочными отелями, где я привыкла останавливаться, это была тюремная камера. По сравнению с деревенской избой с земляным полом и тараканами – почти люкс.

Первые два дня прошли в суете. Я драила, мыла, таскала корзины. Мои руки, привыкшие подписывать многомиллионные контракты, ныли от ледяной воды и щелока. Но я терпела. Я наблюдала.

Я включала режим «аудита». Поместье жило своей жизнью, но эта жизнь была хаотичной. Слуги воровали – это было видно невооруженным глазом. Продукты списывались в невероятных количествах, свечи исчезали пачками. Управляющий, скользкий тип с бегающими глазками, постоянно шептался с кучером. Здесь не было системы. Здесь был бардак, который в моем мире привел бы компанию к банкротству за квартал.

На третий день случилось неизбежное.

Я протирала пыль в коридоре второго этажа, когда двери кабинета распахнулись, и оттуда вылетел какой-то мужчина, красный как рак, прижимая к груди папку с бумагами. Следом раздался громовой голос Волкова:

– Вон! Чтобы духу твоего здесь не было! Воры! Кругом одни воры и идиоты!

Мужчина пробежал мимо меня, едва не сбив с ног. Я замерла, прижавшись к стене. Дверь кабинета осталась открытой. Из глубины комнаты доносилось тяжелое дыхание и звук шагов – кто-то мерил помещение из угла в угол.

– Эй, ты! – голос ударил хлыстом. – А ну, зайди!

Я оглянулась. В коридоре никого не было. Звал он явно меня.

Сделав глубокий вдох и нацепив маску покорности (которая, впрочем, сидела на мне криво), я вошла в кабинет.

Это было мужское царство. Темное дерево, стеллажи с книгами до потолка, массивный стол, заваленный бумагами, картами и счетами. В воздухе висел густой запах дорогого табака и сандала.

Князь Александр Волков стоял у окна, опираясь рукой о раму. Он был в одной рубашке, расстегнутой на вороте, рукава закатаны до локтей. Темные волосы взъерошены. Он обернулся, и я снова почувствовала этот удар – его энергетика была подавляющей. Темные, почти черные глаза смотрели не на меня, а сквозь меня.

– Убери здесь, – он махнул рукой на пол, где валялись осколки графина и лужа воды. – Этот олух разбил графин.

Я молча взяла тряпку и ведро, которые предусмотрительно оставила у двери, и опустилась на колени, собирая стекло. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он не отворачивался. Он наблюдал.

– Ты та самая девка с ярмарки, – произнес он вдруг. Это был не вопрос. – Арина.

– Да, ваше сиятельство, – ответила я, не поднимая головы.

– Странная ты, – он отошел от окна и сел за стол. – Другая бы уже в обморок упала от моего крика. А у тебя пульс, кажется, даже не участел.

– Крик не убивает, барин. Убивает молчание, – ляпнула я прежде, чем успела прикусить язык.

Повисла тишина. Тягучая, опасная. Я медленно подняла глаза. Волков смотрел на меня с искренним изумлением, которое тут же сменилось хищным интересом.

– Философствующая крестьянка? – он усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. – Любопытно. Встань.

Я поднялась, отряхнув передник.

– Подойди.

Я подошла к столу. На столе царил хаос. Раскрытые гроссбухи, какие-то векселя, письма. Мой взгляд профессионала мгновенно зацепился за колонку цифр в открытой книге. Это был отчет по продаже зерна. И цифры не сходились. Итоговая сумма была занижена. Грубо, нагло, в расчете на то, что барин не станет пересчитывать копейки.

Волков перехватил мой взгляд.

– Что ты там увидела? Грамоту разумеешь?

Врать было бессмысленно. Отрицание вызвало бы подозрение.

– Разумею, немного, – осторожно сказала я. – Батюшка покойный, дьячок, учил.

Это была ложь, которую я придумала заранее для прикрытия. У Арины не было отца-дьячка, но проверять мою родословную до седьмого колена он сейчас не станет.

– И считать умеешь? – он прищурился.

– Умею.

Он вдруг схватил лист бумаги, исписанный цифрами, и сунул мне под нос.

– Ну, раз такая умная. Сколько будет, если сложить поставки за май и июнь, вычесть расходы на извоз и десятину управляющему?

Это был тест. Он хотел меня унизить, показать мое место. Но он не знал, с кем связался. Я – Елена Власова. Я могла посчитать EBITDA крупного холдинга в уме, пока ехала в лифте.

Я пробежала глазами по строкам. Цифры были простые, арифметика начальной школы.

– Три тысячи двести сорок рублей и пятьдесят копеек чистой прибыли, ваше сиятельство. Если, конечно, не учитывать, что в графе «расходы на тару» приписан лишний ноль.

Лицо Волкова застыло. Он вырвал листок из моих рук, впился в него глазами, зашевелил губами, пересчитывая. Потом схватил счеты, щелкнул костяшками. Раз, другой.

Медленно, очень медленно он поднял на меня взгляд. В нем больше не было насмешки. Там было недоверие, смешанное с чем-то пугающим.

– Кто ты такая? – прошептал он. – Крестьянки не считают в уме быстрее, чем я на счетах. И не находят ошибки в записях управляющего.

– Я просто внимательная, барин, – я старалась говорить смиренно, но плечи держала прямо. – А цифры... они не врут. Люди врут, а цифры – никогда.

Он откинулся на спинку кресла, рассматривая меня как диковинный экспонат.

– Ты права, Арина. Люди врут. Особенно те, кому я плачу жалование, – он постучал пальцем по столу. – Ты останешься здесь. Будешь помогать мне разбирать эти авгиевы конюшни. Прасковье скажу, что ты теперь при библиотеке.

– В библиотеке? – не сдержалась я. Книги! Доступ к информации!

– Именно. И если хоть одна живая душа узнает, что ты суешь нос в мои счета... – его голос стал тихим и мягким, как бархат, скрывающий кинжал. – Я велю выпороть тебя на конюшне так, что ты забудешь, как тебя зовут. Ты меня поняла?

– Предельно, ваше сиятельство.

– Ступай.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Сердце колотилось где-то в горле. Я только что заключила сделку с дьяволом. Я стала его личным аудитором. Это давало защиту, но и ставило под удар. Если управляющий узнает, кто находит его ошибки, меня найдут в пруду с камнем на шее.

Так началась моя жизнь в золотой клетке.

Теперь мои дни проходили иначе. Утром я помогала экономке (легенду нужно было поддерживать), а после обеда шла в библиотеку. Волков приходил туда ближе к вечеру.

В библиотеке пахло старой бумагой и пылью веков. Для меня это был рай. Я нашла книги по истории, географии, праву. Я жадно впитывала информацию об этом мире, об этом времени. Мне нужно было понимать правила игры, чтобы выиграть.

Но главное происходило, когда приходил Он.

Волков садился за стол, бросал передо мной стопку счетов и говорил: «Ищи». И я искала. Мы работали в тишине, нарушаемой только шелестом страниц и скрипом пера. Иногда я чувствовала на себе его взгляд. Тяжелый, изучающий.

Атмосфера в поместье накалялась. Управляющий, Карп Савельич, ходил мрачнее тучи. Он чувствовал, что кольцо сжимается, но не понимал, откуда дует ветер. Слуги шептались по углам.

– Беда будет, – говорила старая кухарка, мешая половником кашу. – Барин лютует. Вчерась опять на конюха орал, грозился в солдаты сдать. Пропало что-то важное.

Я знала, что пропало. Векселя. Ценные бумаги на предъявителя. Огромная сумма. Волков перерыл весь кабинет, но не нашел их. Он подозревал всех, но доказательств не было.

Я решила провести свое расследование. Тихое, незаметное.

Вечерами, когда дом затихал, я анализировала не только цифры, но и людей. Кто живет не по средствам? Кто чаще всего крутится у кабинета?

Мое внимание привлек молодой лакей, Федька. Он недавно купил себе новые сапоги, слишком дорогие для его жалования, и гармонь. А еще он ухлестывал за горничной Дуняшей, и я пару раз слышала, как он хвастал ей, что скоро они заживут «как баре».

Однажды вечером, когда Волков был на званом ужине у соседей, я решила рискнуть. Я знала, что у Федьки есть тайник в людской, под половицей – классика жанра. Все прячут секреты в самых очевидных местах.

Я прокралась в мужскую часть людской, когда все были на ужине. Сердце стучало как бешеное. Если меня поймают здесь – это конец. Позор, розги, изгнание.

Я нашла нужную половицу у его кровати. Она едва заметно шаталась. Поддела ногтями, сломав один под корень (черт бы побрал этот девятнадцатый век без маникюрных салонов!), и приподняла доску.

Там лежал сверток. Тряпица, в которую было что-то завернуто. Я развернула её. Серебряная ложка с гербом Волковых и... сложенный вчетверо лист плотной бумаги с водяными знаками.

Вексель.

Не все, только один. Но этого было достаточно.

Я сунула бумагу за корсаж платья и вернула половицу на место. Выскользнула из людской тенью, никем не замеченная.

Когда Волков вернулся, было уже за полночь. Я ждала его в библиотеке, хотя должна была давно спать. Свеча догорала, отбрасывая длинные пляшущие тени на стены.

Он вошел, расстегивая сюртук, явно уставший и раздраженный. Увидев меня, замер.

– Ты почему не спишь?

– Ждала вас, Александр Николаевич, – я впервые назвала его по имени-отчеству, без титула. Это была дерзость, но момент требовал равенства.

Он подошел ближе, от него пахло вином и ночной прохладой.

– Зачем?

Я молча достала из-за пазухи вексель и положила его на стол. Бумага легла на полированное дерево белым пятном обвинения.

Волков посмотрел на бумагу, потом на меня. В его глазах вспыхнул огонь. Он схватил вексель, проверил подпись, сумму. Его руки дрогнули.

– Где ты это взяла?

– У Федьки-лакея. Под половицей. Там еще серебряная ложка. Думаю, он лишь исполнитель. Кто-то надоумил его украсть, а этот листок он, вероятно, утаил от подельника или оставил как гарантию.

Волков медленно обошел стол и приблизился ко мне вплотную. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он был огромен, опасен и... невероятно притягателен в своей ярости и силе.

– Ты понимаешь, что ты сделала? – его голос упал до шепота. – Ты сунулась в осиное гнездо.

– Я спасала своего работодателя, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Если тонет корабль, крысам тоже не жить. А я не планирую идти ко дну.

Он вдруг рассмеялся. Коротко, хрипло. И протянул руку, коснувшись пальцами моего подбородка. Его кожа была горячей и грубой.

– Кто же ты такая, Арина? Дьявольское отродье или ангел-хранитель?

– Я та, кто умеет считать, барин. И я насчитала, что вам нужна моя помощь.

– Помощь... – он провел большим пальцем по моей нижней губе, и мое тело предательски отозвалось дрожью. – Ты опасна, девочка. Ты умна не по чину, горда не по статусу. Такие, как ты, либо взлетают высоко, либо падают больно.

– Я уже падала, – сказала я тихо, вспоминая мост и ледяную воду в моем мире. – Больше не хочу.

Он смотрел на меня еще мгновение, и в воздухе между нами искрило напряжение, плотное, как электрический разряд. Казалось, он сейчас поцелует меня или ударит. Или и то, и другое.

Но он резко отдернул руку.

– Иди спать. Завтра будет тяжелый день. Федьку допросят. Узнаем, кто за ним стоит.

Я поклонилась и направилась к двери.

– Арина, – окликнул он меня у порога.

Я обернулась.

– Спасибо.

Это слово прозвучало странно в его устах. Словно он выплюнул камень. Но в его глазах я увидела то, чего добивалась. Уважение.

Я вышла в темный коридор. Мое расследование удалось. Я купила себе безопасность. На время.

Но я понимала и другое. Я попала не просто в золотую клетку. Я сама захлопнула за собой дверцу, и ключ теперь был в руках человека, который мог уничтожить меня одним словом. Или возвысить.

И самое страшное было в том, что мне начинало нравиться находиться рядом с ним. Моя прагматичная душа бизнес-леди давала сбой. Логика отступала перед химией.

Я вернулась в свою каморку, легла на жесткую койку, но сон не шел. Перед глазами стояло лицо Волкова, его темные глаза и чувственные губы.

«Соберись, Лена, – приказала я себе. – Это не любовный роман в мягкой обложке. Это выживание. Не смей влюбляться в антагониста».

Но сердце, глупое человеческое сердце, стучало совсем в другом ритме, игнорируя доводы рассудка. А за окном начиналась гроза, первая весенняя гроза, которая должна была смыть пыль и грязь, но принести с собой новую бурю. Бурю, в центре которой стояли мы вдвоем.