Текст книги "Крестьянка. Из грязи в князи (СИ)"

Автор книги: Ianluv

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– Это была инсценировка, – я подошла ближе, игнорируя его приказ. – И я могу это доказать.

Волков выпрямился, его взгляд сфокусировался на мне. В нем проснулся интерес. Тот самый, хищный интерес, который я видела на ярмарке.

– О чем ты говоришь, девочка?

– Послушайте меня, Александр Николаевич, – я впервые назвала его по имени-отчеству, отбросив холопское подобострастие. Мой голос звучал твердо, как на совете директоров. – Первое: удар нанесен снизу вверх. Вы выше Морозова на голову. Вам пришлось бы присесть, чтобы так ударить. Это неудобно и нелогично в порыве ярости.

Он нахмурился, обдумывая мои слова.

– Второе, – продолжила я, загибая пальцы. – Бумаги разбросаны поверх крови. Значит, убийца сначала сделал дело, а потом устроил беспорядок, имитируя поиск векселей. Это хладнокровный расчет, а не спонтанная драка.

Волков встал. Он медленно подошел ко мне, возвышаясь надо мной, как скала. От него пахло коньяком, грозой и опасностью.

– Продолжай, – тихо приказал он.

– Третье. Глина. На подоконнике рыжая глина. Окно было закрыто изнутри, но глина свежая. Кто-то был в комнате до убийства или спрятался там. Такая глина есть только в оранжерее.

Глаза Волкова сузились.

– Оранжерея... – прошептал он. – Управляющий. Он занимается пересадкой.

– И последнее, – я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. – Запах. В комнате пахло ванилью. Я знаю этот запах. Это табак, который курит ваш управляющий, Карл Иванович. Он смешивает его сам.

В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как дождь барабанит по стеклу и как тяжело дышит князь.

– Ты... – он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не крепостную девку, не миловидную игрушку, а равную. – Кто ты такая, Арина? Откуда у тебя этот ум? Эта наблюдательность? Крестьянки не рассуждают как следователи сыскной полиции.

– Жизнь научила, – уклончиво ответила я. – Нужно выживать.

– Карл... – Волков сжал кулаки. – Он вел дела с Морозовым за моей спиной. Я подозревал воровство, но не думал, что они зайдут так далеко. Убить кредитора, подставить меня, чтобы завладеть имением через подставных лиц при распродаже... Гениально. И мерзко.

– У вас есть время до утра, – сказала я. – Следователь приедет к полудню. Если мы найдем векселя у управляющего или одежду в глине и крови...

– Мы? – перебил он меня. В его голосе появилась странная интонация. Вибрирующая, низкая.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила, хотя инстинкт самосохранения вопил: «Беги!». Но другой инстинкт, древний и женский, пригвоздил меня к месту.

– Ты спасаешь меня, – прошептал он, протягивая руку и касаясь моей щеки. Его пальцы были горячими и грубыми, но прикосновение – на удивление нежным. – Зачем? Я не был добр к тебе. Я купил тебя, как вещь. Я обращался с тобой, как с прислугой.

– Я не люблю несправедливость, – мой голос дрогнул. – И... я не хочу, чтобы вы погибли.

Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. Воздух между нами наэлектризовался, стал плотным, как перед грозой. Все условности, все социальные барьеры, разделяющие князя и крестьянку, рухнули в этот момент. Остались только мужчина и женщина. Мужчина, загнанный в угол, и женщина, протянувшая ему руку помощи.

– Арина... – он произнес мое имя как заклинание. – Ты сводишь меня с ума с той самой минуты, как я увидел твои дерзкие глаза на ярмарке. Я пытался бороться. Пытался видеть в тебе просто девку. Но ты... ты как наваждение.

Он резко притянул меня к себе. Я ударилась о его твердую грудь, и мир закружился. Его губы накрыли мои – жадно, требовательно, отчаянно. Это был не поцелуй господина, берущего свое право. Это был поцелуй утопающего, нашедшего воздух.

В голове взорвалась сверхновая. Вся моя выдержка, вся моя современная циничность, весь мой опыт тридцатилетней женщины рассыпались в прах. Я ответила.

Мои руки сами собой обвились вокруг его шеи, пальцы запутались в его густых волосах. Он застонал мне в губы, подхватил меня на руки, словно я ничего не весила, и понес в смежную комнату – в спальню.

Он опустил меня на широкую кровать, застеленную шелком. Свеча в кабинете осталась догорать, здесь же царил полумрак, разбавляемый лишь вспышками молний за окном.

– Скажи «нет», – прохрипел он, нависая надо мной. Его лицо было совсем близко, я чувствовала жар его дыхания. – Скажи сейчас, и я остановлюсь. Клянусь честью, я не трону тебя против воли.

Я смотрела в его глаза и понимала: я не хочу говорить «нет». В этом чужом, жестоком веке, в этом чужом теле, он был единственной реальностью, которая заставляла меня чувствовать себя живой. Это было безумие. Это была ошибка. Но это было неизбежно.

– Нет, – прошептала я, и он замер. – Не останавливайся.

Он выдохнул, словно сбросил с плеч тяжелый груз. Его руки начали лихорадочно расстегивать пуговицы на моей рубашке. Ткань затрещала.

В эту ночь не было князя и служанки. Была буря за окном и буря внутри. Была страсть, которую мы оба сдерживали неделями, накапливая напряжение, как грозовые тучи накапливают электричество.

Его кожа была горячей, руки – сильными и требовательными, но в то же время чуткими. Он целовал меня так, словно хотел выпить мою душу, и я отдавала ее без остатка. Я забыла, что я Елена Власова, владелица строительной империи. Я забыла про свои планы побега, про двадцать первый век, про смартфоны и акции.

Был только он. Его запах – коньяка и мускуса. Его шепот, срывающийся на рык. Его тело, покрытое шрамами, сильное, мощное, накрывающее меня, защищающее и покоряющее одновременно.

Когда боль первого проникновения сменилась ослепительной вспышкой удовольствия, я закричала, заглушая раскат грома. Он целовал мои слезы, шептал какие-то бессвязные слова нежности на французском и русском. Мы были единым целым, сплетением тел и судеб, потерянными во времени и пространстве.

Потом, когда буря за окном утихла, сменившись монотонным шумом дождя, мы лежали, тесно прижавшись друг к другу. Его голова покоилась на моей груди, я перебирала его волосы.

– Я никому тебя не отдам, – тихо сказал он в темноту. – Слышишь? Ты моя. Теперь навсегда.

Эти слова должны были напугать меня. «Моя» – в этом веке означало собственность. Но сейчас, в тепле его постели, после того, что между нами произошло, это звучало не как угроза, а как обещание защиты.

– Нам нужно найти доказательства, – прошептала я, возвращаясь в реальность. – Утро скоро.

Он поднял голову, посмотрел на меня с нежностью, от которой защемило сердце.

– Найдем. Вместе. Ты подарила мне не только эту ночь, Арина. Ты подарила мне надежду. А за это я переверну этот мир, но не дам тебя в обиду.

Я улыбнулась, проводя пальцем по его губам. Я знала, что утром все изменится. Вернутся проблемы, социальное неравенство, опасность. Но сейчас, в эту ночь откровений, я позволила себе быть слабой. Я позволила себе любить.

И это было самое страшное и самое прекрасное решение в моих обеих жизнях.

Мы почти не спали. В предрассветных сумерках, когда дом еще спал, мы разработали план. Александр знал, где управляющий хранит свои тайники. Моя догадка про оранжерею оказалась верной зацепкой.

Когда первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, я выскользнула из его спальни, чтобы вернуться в свою каморку и переодеться. Мое тело ныло сладкой болью, губы горели от поцелуев. Я шла по коридору, стараясь быть незаметной, но внутри меня все пело.

Я подошла к комнате управляющего. Дверь была не заперта. Карл Иванович, уверенный в своей безнаказанности и скором падении князя, спал сном праведника.

Я бесшумно проскользнула внутрь. На спинке стула висел сюртук. Я проверила карманы. Пусто. Огляделась. В углу стояли сапоги. На подошве одного из них, в рифлении, застрял кусочек рыжей глины.

А под кроватью я нашла то, что искала. Сверток, небрежно завернутый в тряпку. Внутри был окровавленный платок (видимо, он вытирал руки) и пачка бумаг – векселя князя.

Бинго.

Я тихо вышла, сжимая доказательства в руке. Сердце колотилось как бешеное.

Через час, когда пристав с важным видом пил чай в гостиной, ожидая следователя, чтобы оформить арест Волкова, Александр вошел в зал. Он был чисто выбрит, одет с иголочки, и в его облике не было и следа вчерашнего отчаяния. Он был воплощением власти.

– Доброе утро, Порфирий Петрович, – произнес он ледяным тоном. – Прежде чем вы совершите ошибку, которая будет стоить вам карьеры, я предлагаю вам пройти в комнату моего управляющего.

– Зачем? – поперхнулся чаем пристав.

– Затем, что там вы найдете истинного убийцу и украденные векселя. Моя... помощница только что обнаружила их.

Он посмотрел на меня, стоящую в дверях. В его взгляде было столько тепла и гордости, что у меня подогнулись колени. Он не присвоил себе мои заслуги. Он признал мою роль.

Пристав, ворча, отправился проверять. Через десять минут из флигеля управляющего донеслись вопли Карла Ивановича, которого волокли жандармы. Векселя нашлись. Сапоги с глиной, совпадающей со следами на окне, тоже. Дело было раскрыто.

Волков подошел ко мне, когда суматоха улеглась. Мы стояли в холле, на виду у всех, но нам было все равно.

– Спасибо, – тихо сказал он. – Ты спасла меня.

– Я спасала себя, – солгала я, пытаясь сохранить остатки брони. – Кто бы мне платил жалованье, если бы вас сослали?

Он рассмеялся – искренне, открыто. Впервые я слышала его смех.

– Лгунья, – он взял мою руку и поднес к губам, не стесняясь слуг. – Но я прощаю тебя. Иди отдыхай. Вечером... вечером я буду ждать тебя.

Я кивнула и пошла к себе, чувствуя спиной его взгляд. Я знала, что перешла Рубикон. Моя спокойная стратегия выживания рухнула. Я ввязалась в игру, ставки в которой были выше, чем жизнь. Ставкой было мое сердце. И, кажется, я уже начала проигрывать. Но, черт возьми, как же сладок был этот проигрыш.

Сладкий яд

Счастье – это самый коварный наркотик. Оно отключает критическое мышление быстрее, чем дешевый алкоголь, и вызывает привыкание с первой же дозы. Я, Елена Власова, женщина, которая привыкла просчитывать риски на десять ходов вперед, которая строила бизнес-империи и увольняла топ-менеджеров без тени сожаления, теперь попалась в ловушку, старую как мир.

Последние три недели напоминали затяжной, сладкий сон, от которого не хотелось просыпаться. Поместье Волкова, еще недавно казавшееся мне золотой клеткой, вдруг преобразилось. Стены больше не давили, а тени в углах перестали шептать об опасности. Теперь каждый скрип половицы заставлял мое сердце биться чаще в предвкушении.

Александр.

Даже мысленно называя его имя, я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Это было непрофессионально. Это было глупо. Это было великолепно.

Наши отношения перешли в ту стадию, которую в романах называют «цветочно-букетным периодом», а в суровой реальности девятнадцатого века это была опасная игра в кошки-мышки с общественным мнением и сословными предрассудками. Днем я была скромной помощницей экономки, Ариной, которая склоняла голову при встрече с барином и усердно переписывала счета в амбарные книги. Но стоило солнцу опуститься за горизонт, а дому погрузиться в тишину, как я проскальзывала в библиотеку или в его личные покои через потайную дверь, о существовании которой знали лишь мы двое.

Он осыпал меня подарками. Но это были не те подарки, которые можно выставить напоказ. Никаких бриллиантов на шее крестьянки – это вызвало бы вопросы и зависть. Нет, Александр действовал тоньше, и эта забота подкупала меня больше, чем любые караты.

Однажды я нашла в своей комнате, спрятанную под стопкой белья, книгу. Это был томик французской поэзии в бархатном переплете. Внутри лежал засушенный цветок и записка, написанная его размашистым, властным почерком: «Для той, чей ум острее клинка, а глаза глубже океана». Я читала эти строки, и внутри меня что-то таяло. Железная леди из двадцать первого века превращалась в влюбленную девчонку.

В другой раз это был отрез тончайшего батиста, якобы «списанный» из барских запасов, из которого я могла сшить себе исподнее. Или маленькая, изящная брошь с бирюзой, которую я прикалывала к сорочке изнутри, чтобы никто не видел. Это был наш секрет. Наш интимный мир, скрытый от посторонних глаз.

– Ты сводишь меня с ума, Арина, – шептал он мне прошлой ночью, зарываясь лицом в мои волосы. В спальне пахло воском и сандалом. Его руки, сильные и требовательные, исследовали мое тело так, словно он хотел запомнить каждый изгиб. – Я никогда не встречал такой женщины. Ты... ты словно из другого мира.

Если бы он только знал, насколько он прав.

– А что будет дальше, Александр? – спросила я тогда, лежа у него на плече и выводя пальцем узоры на его груди. Вопрос вырвался сам собой. Прагматичная Елена внутри меня требовала гарантий, требовала контракта.

Он напрягся, но лишь на секунду, а затем прижал меня крепче.

– Не думай о будущем. Живи сейчас. Ты моя, и этого достаточно. Я никому тебя не отдам. Клянусь.

И я поверила. Я, которая не верила никому, кроме своего банковского счета и адвоката, поверила мужчине из эпохи, где у женщины прав было меньше, чем у породистой лошади. Я убедила себя, что мы справимся. Что я смогу стать исключением из правил. Ведь я – не просто крепостная. Я – Елена Власова. Я найду выход. Может быть, он даст мне вольную? Может быть, мы уедем за границу? Мозг услужливо подкидывал варианты, один фантастичнее другого.

Но судьба, как известно, обладает весьма специфическим чувством юмора.

Все началось с запахов.

Утро выдалось пасмурным. Я спустилась на кухню, чтобы проверить список закупок для предстоящего приема гостей. В поместье царила суета: кухарка, дородная и вечно красная Марфа, разделывала свежую рыбу.

Едва я переступила порог, как в нос ударил резкий, тошнотворный запах сырой рыбы, смешанный с ароматом лука и прелого теста. Мир перед глазами качнулся. К горлу подкатил горячий ком.

– Арина, деточка, ты чего побледнела-то так? – голос Марфы донесся до меня словно сквозь вату.

Я зажала рот ладонью, бросила скомканное «сейчас вернусь» и вылетела во двор. Холодный осенний воздух обжег легкие, но легче не стало. Меня вывернуло прямо за поленницей дров.

Склонившись над травой, вытирая выступившие слезы, я пыталась отдышаться.

«Отравление? – лихорадочно соображала я. – Что я ела вчера? Ужин с Александром... паштет? Вино? Нет, он ел то же самое, и с ним все в порядке».

Я выпрямилась, прислонившись спиной к шершавым бревнам. Головокружение медленно отступало, уступая место холодному, пронзительному осознанию.

Я начала считать.

В этом времени не было привычных мне календарей в смартфоне, где умное приложение отмечало циклы. Но моя память, тренированная годами работы с цифрами и датами, не подвела.

Последние месячные были... еще до аварии. До моего попадания сюда. Нет, стоп. В теле Арины. Я пыталась вспомнить физиологию этого тела.

Задержка. Три недели.

Меня бросило в жар. Ноги подкосились, и я медленно сползла вниз по поленнице, сев прямо на сырую землю.

Беременна.

Это слово прозвучало в голове как приговор судьи. Громко, четко, без права на апелляцию.

Я беременна. В девятнадцатом веке. Будучи крепостной. От князя.

В двадцать первом веке эта новость вызвала бы у меня смешанные чувства, но я бы точно знала, что делать. Лучшие клиники, витамины, йога для беременных, декретный отпуск, во время которого я бы продолжала управлять компанией по удаленке. Ребенок был бы проектом. Сложным, дорогим, но управляемым.

Здесь же это была катастрофа. Или... чудо?

Я положила руку на плоский живот, скрытый под грубой тканью сарафана. Там, внутри, уже зародилась новая жизнь. Частичка меня и Александра.

Первая реакция – паника. Как я буду рожать? Здесь нет эпидуральной анестезии, нет нормальной медицины. Смертность при родах чудовищная. Господи, я могу умереть от банальной инфекции!

Но затем паника сменилась странным, теплым чувством, которое начало разливаться в груди, вытесняя страх.

Ребенок. Мой ребенок.

В своей прошлой жизни я откладывала материнство на «потом». Сначала карьера, потом еще одна сделка, потом строительство нового филиала. «Потом» превратилось в никогда. Мне было тридцать два, и я была одинока на вершине своего успеха. А теперь, в теле юной девушки, я получила шанс, которого у меня, возможно, уже не было бы там.

– Это знак, – прошептала я в пустоту двора.

Если я беременна, значит, я здесь надолго. Может быть, навсегда. Этот ребенок – якорь, который намертво привязывает меня к этому времени и к этому мужчине.

Я вспомнила лицо Александра, когда он смотрел на меня вчера. В его глазах была не просто похоть. Там была нежность. Он говорил, что я для него единственная.

«Он князь, Елена. Включи голову», – проснулся внутренний скептик. – «Бастарды не нужны аристократам. В лучшем случае он откупится. В худшем – сошлет тебя в дальнюю деревню, чтобы не позорила».

«Нет», – тут же возразила другая часть меня, та, которая любила. – «Александр не такой. Мы вместе расследовали убийство. Он видел мой ум, мою душу. Он знает, что я не обычная крестьянка. Он ценит меня как личность. Ребенок только укрепит наш союз».

Я поднялась с земли, отряхнула юбку. Решение было принято. Я оставлю ребенка. Я буду рожать. И я останусь в этом столетии. Моя империя, мои акции, мой пентхаус в Москва-Сити – все это теперь казалось далеким и неважным, как сон. Моя реальность здесь. Моя семья здесь.

Но мне нужно было рассказать ему. И сделать это нужно было грамотно. Как на переговорах: выбрать правильное время, правильное место и правильную подачу.

Весь день я ходила как в тумане. Я выполняла свои обязанности механически: проверяла запасы льна, ругалась с ленивым конюхом, составляла меню. Но мыслями я была уже в вечере.

Я чувствовала себя хрустальной вазой, которую несут по минному полю. Любое резкое движение, любой косой взгляд казались угрозой моему сокровищу внутри. Я ловила себя на том, что неосознанно прикрываю живот рукой, когда кто-то проходит слишком близко.

К вечеру нервозность достигла пика. Я трижды переодевалась, хотя выбор у меня был невелик. В итоге остановилась на белой рубахе с вышивкой – той самой, в которой я была в нашу первую ночь. Распустила волосы, позволив им упасть на плечи тяжелой волной. Я не использовала косметику – здесь ее просто не было в привычном понимании, – но ущипнула себя за щеки, чтобы придать им румянец, скрывающий бледность.

Александр ждал меня в библиотеке. Это было наше место. Здесь, среди тысяч книг, пахнущих мудростью и пылью, мы были равны. Здесь социальная пропасть между нами исчезала.

Я постучала в массивную дубовую дверь условным стуком – два коротких, один длинный.

– Войди, – его голос звучал глухо.

Я толкнула дверь. В библиотеке царил полумрак, горел лишь камин и пара свечей на массивном письменном столе. Александр стоял у окна, глядя в темноту сада. Он был в расстегнутом сюртуке, с бокалом вина в руке. Выглядел он уставшим, но, как только он обернулся и увидел меня, его лицо просветлело.

– Арина, – он поставил бокал и шагнул мне навстречу. – Я уже начал думать, что ты не придешь.

Он подошел вплотную, взял мои руки в свои и поднес к губам. Его ладони были горячими.

– Ты дрожишь, – заметил он, заглядывая мне в глаза. – Замерзла? Или что-то случилось? Экономка снова придиралась?

– Нет, Александр, – мой голос предательски дрогнул. Я сделала глубокий вдох, собирая волю в кулак. Я – Елена Власова. Я закрывала сделки на миллионы долларов. Я справлюсь. – Никто меня не обижал. Просто... мне нужно поговорить с тобой. О нас.

Он слегка нахмурился, уловив серьезность моего тона. Жестом пригласил меня сесть в глубокое кресло у камина, а сам присел на край стола напротив, возвышаясь надо мной. Эта поза была привычной для него – доминирующей, властной, но сейчас в ней не было угрозы.

– Я слушаю, душа моя. Ты же знаешь, ты можешь просить меня о чем угодно. Хочешь новое платье? Или, может быть, хочешь, чтобы я перевел тебя на более легкую работу?

Он думал о мелочах. О бытовых удобствах для своей любовницы. Это немного кольнуло, но я отогнала обиду. Он не знает масштаба новости.

– Дело не в платьях и не в работе, – я посмотрела прямо в его темные, гипнотические глаза. В них плясали отсветы огня. – Александр, последние недели были для меня сказкой. Я никогда не думала, что смогу чувствовать подобное. Особенно здесь, в этом... положении.

Он улыбнулся, самодовольно и ласково.

– Я рад, что делаю тебя счастливой. Ты заслуживаешь этого, Арина. Ты необыкновенная. Иногда мне кажется, что под этой простой одеждой скрывается королева.

«Почти угадал», – горько усмехнулась я про себя.

– Но у сказок бывают последствия, Саша, – я впервые за вечер назвала его так, как позволяла себе только в моменты наивысшей близости. – И иногда эти последствия меняют всё.

Улыбка медленно сползла с его лица. Он поставил ногу на пол и наклонился ко мне, внимательно вглядываясь в мои черты. Его интуиция хищника подсказывала ему, что разговор идет не по сценарию.

– О чем ты говоришь? Говори прямо. Ты же знаешь, я не люблю загадок, если они не в книгах.

Я встала с кресла. Мне нужно было стоять, чтобы чувствовать себя увереннее. Я подошла к нему вплотную, положила ладони ему на грудь, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьется его сердце.

– Я не просто крестьянка, Александр. И ты это знаешь. Между нами есть связь, которую нельзя отрицать. И теперь эта связь стала... материальной.

Его брови сошлись на переносице. Он все еще не понимал. Или боялся понять.

– Я беременна, – выдохнула я.

Тишина, повисшая в библиотеке, казалась оглушительной. Слышно было только потрескивание дров в камине и шум ветра за окном. Я смотрела на него, не моргая, пытаясь прочитать любую эмоцию на его лице.

Секунда. Две. Три.

Время растянулось, как густая патока. В моей голове пронеслись худшие сценарии: гнев, отрицание, холодный приказ убираться.

Но затем его лицо изменилось. Глаза расширились, а губы тронула странная, почти мальчишеская улыбка, которая тут же сменилась выражением глубокого потрясения.

– Ребенок? – переспросил он шепотом, словно пробуя это слово на вкус. – Ты... ты носишь моего ребенка?

– Да, – твердо ответила я. – Нашего ребенка.

Александр резко выдохнул, словно получил удар под дых, а затем, неожиданно для меня, подхватил меня на руки и закружил.

– Ребенок! – его голос прозвучал громко, эхом отразившись от высоких потолков. – У меня будет наследник! Арина, ты... ты подарила мне то, о чем я молил небеса!

Он поставил меня на пол, но не отпустил. Его глаза горели лихорадочным блеском. Он гладил мои плечи, мои руки, потом осторожно, с трепетом прикоснулся к моему животу.

– Здесь? Он уже здесь?

– Да, – я улыбнулась, чувствуя невероятное облегчение. Он рад. Он счастлив. Мои страхи были напрасны. – Но срок еще совсем маленький.

– Это неважно! – он возбужденно заходил по комнате. – Это меняет все. Абсолютно все. Я... я должен подумать. Я должен позаботиться о вас. Ты больше не будешь работать. Никаких тяжестей, никаких сквозняков! Я прикажу Марфе готовить для тебя все, что ты пожелаешь. Мы вызовем лекаря из города... Нет, лекарь – это опасно, пойдут слухи...

Он внезапно замер и обернулся ко мне. В его глазах, где только что плескалась чистая радость, мелькнула тень. Какая-то темная, тревожная мысль, которую он тут же попытался скрыть.

– Слухи, – повторил он медленнее, и его голос стал серьезнее. – Да. Слухи нам сейчас ни к чему.

Мое сердце пропустило удар. Интуиция бизнес-леди, которая годами училась считывать микровыражения партнеров, забила тревогу. Что это было? Страх за меня? Или страх за себя?

– Александр? – я сделала шаг к нему. – Что-то не так?

Он быстро подошел ко мне, взял мое лицо в ладони и посмотрел в глаза так проникновенно, что я почти забыла о мелькнувшей тени.

– Все так, любимая. Все так. Просто... ситуация сложная. Ты же понимаешь. Ты – крепостная. Я – князь. Общество не простит нам этого открыто. Пока не простит.

– Я понимаю, – кивнула я, хотя внутри поднялось глухое раздражение. Опять эти условности. – Но я не прошу тебя кричать об этом на площади. Я просто хочу знать, что мы... что мы вместе в этом.

– Мы вместе, – твердо сказал он, и его голос звучал как клятва. – Ты для меня единственная, Арина. И этот ребенок – доказательство нашей связи. Я все улажу. Обещаю тебе. Я найду способ сделать так, чтобы мы были счастливы. Но пока... пока об этом никто не должен знать. Слышишь? Ни одна живая душа. Это будет нашей тайной. До тех пор, пока я не подготовлю почву.

Он поцеловал меня. Это был поцелуй, полный страсти и собственничества, поцелуй, который должен был заглушить все сомнения. И я позволила себе раствориться в нем. Я хотела верить. Я так отчаянно хотела верить в то, что этот властный, сильный мужчина способен бросить вызов всему миру ради нас.

– Сладкий яд, – прошептал он, отрываясь от моих губ. – Ты мой сладкий яд, Арина. Я не могу тобой насытиться.

Мы провели этот вечер у камина, строя планы, которые казались такими реальными в полумраке библиотеки. Он говорил о том, как будет учить сына (он был уверен, что это сын) верховой езде, как мы будем гулять в дальнем саду, где нас никто не увидит. Я слушала его бархатный голос и чувствовала себя самой счастливой женщиной в двух столетиях сразу.

Я не знала тогда, что этот вечер был пиком нашей истории. Что это была высшая точка, с которой начинается стремительное и болезненное падение.

Я не заметила, как он украдкой посмотрел на письмо, лежавшее на краю стола. Письмо с гербовой печатью, которое он поспешно накрыл книгой, когда я вошла. Письмо, которое пахло дорогими духами и бедой.

– Ты должна идти, – сказал он наконец, когда часы пробили полночь. – Тебе нужно отдыхать. Теперь ты должна беречь себя вдвойне.

Он проводил меня до потайной двери. На прощание он снова поцеловал мне руку, задержавшись губами на запястье, там, где билась жилка.

– Я все решу, Арина. Верь мне.

Я кивнула и нырнула в темный коридор.

Когда я вернулась в свою маленькую комнатушку при кухне, сон не шел. Я лежала на жестком тюфяке, глядя в потолок, и гладила живот.

«Все будет хорошо», – убеждала я себя. – «Он любит меня. Он рад ребенку. Он князь, у него есть власть и ресурсы».

Но где-то на периферии сознания, там, где жила холодная и расчетливая Елена Власова, мигал красный сигнал тревоги. Его секундное замешательство. Его настойчивая просьба о молчании. Тень в глазах.

«Сладкий яд», – вспомнила я его слова.

Яд действует не сразу. Сначала он дурманит, дарит эйфорию, заставляет забыть о боли. А потом, когда ты уже не можешь сопротивляться, он останавливает сердце.

Я повернулась на бок и закрыла глаза, стараясь отогнать дурные предчувствия. Завтра будет новый день. Завтра я буду носить под сердцем маленького князя. И ради него я переверну этот мир, если понадобится. Даже если мне придется бороться с самим отцом моего ребенка.

Но пока я верила в сказку. Последнюю ночь в своей жизни я искренне верила в сказку.