Текст книги "Крестьянка. Из грязи в князи (СИ)"

Автор книги: Ianluv

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Первое предательство

Утро в девятнадцатом веке пахло не свежесваренным арабикой и дорогим парфюмом, а кислой капустой, старой овчиной и, к моему величайшему ужасу, немытыми телами. Этот запах въедался в ноздри, оседал на языке горьковатым привкусом и служил лучшим, хоть и самым отвратительным, будильником.

Я открыла глаза, уставившись в закопченный потолок. Деревянные балки, грубо обтесанные, нависали надо мной, словно тюремная решетка. Моя спина ныла. Вчерашнее падение с «небес на землю» – то есть, пробуждение в этом теле после аварии – давало о себе знать каждой мышцей. Но еще больше ныло тело от того, на чем мне приходилось спать. Тюфяк, набитый соломой, за ночь сбился в комки, и я чувствовала себя так, словно меня пропустили через камнедробилку.

– Аринка! А ну вставай, лежебока! Солнце уже высоко, а ты все бока пролеживаешь!

Голос «матери» – полной, раскрасневшейся женщины с грубыми руками и вечно озабоченным взглядом – прорезал тишину избы. Я поморщилась. В моей прошлой жизни, где я была Еленой Власовой, генеральным директором строительного холдинга, никто не смел повышать на меня голос до десяти утра. Да и после десяти это было чревато увольнением. Здесь же мне приходилось стискивать зубы и играть роль.

Я села, откидывая колючее лоскутное одеяло. Мои руки – руки юной крестьянки Арины – выглядели чужими. Кожа была молодой, но уже обветренной, ногти коротко острижены, с въевшейся в кутикулу грязью, которую я вчера полчаса пыталась оттереть песком у колодца, но тщетно.

– Иду, матушка, – отозвалась я, стараясь смягчить свой командный тон. Получилось хрипло и не слишком убедительно.

Спускаясь с полатей, я едва не запуталась в длинной нижней рубахе. Господи, как они живут в этом тряпье? Никакой эргономики, сплошное неудобство. Я нащупала босыми ногами холодный земляной пол. Каждый шаг был напоминанием: я в аду. Ну, или в очень реалистичном историческом квесте, из которого пока не нашла выход.

За столом уже сидел «отец» – жилистый мужик с бородой лопатой, хлебавший деревянной ложкой какую-то серую похлебку. Он даже не поднял на меня глаз. Патриархат во всей красе. Женщина здесь – функция. Рабочая сила. Инкубатор. Я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость, та самая, что помогала мне поглощать конкурентов. Но я заставила себя выдохнуть. Сейчас не время качать права. Сейчас время выживания. Стратегия номер один: ассимиляция.

– Садись, ешь, – буркнула мать, плюхнув передо мной миску. – Сегодня дел невпроворот. На реку пойдешь, белье стирать. Да смотри, хорошенько выколоти, чтобы как снег белое было. А то Ванятка твой придет, стыдно будет, ежели невеста неряха.

Ванятка. Иван.

Это имя я слышала со вчерашнего дня раз сто. Судя по восторженным охам соседок и гордости матери, мне достался джекпот местного разлива. Первый парень на деревне, сын кузнеца, косая сажень в плечах, кудри льняные, глаза голубые. Мечта любой девки на выданье. Арина, чье тело я заняла, видимо, была в него влюблена по уши. Память тела подкидывала обрывочные картинки: застенчивые улыбки, переглядывания у церкви, краснеющие щеки.

Меня же, Елену Власову, перспектива брака с деревенским кузнецом интересовала так же мало, как курс акций на бирже зерна в 1823 году. Но социальный статус замужней женщины, возможно, давал бы хоть какую-то защиту. Или наоборот – окончательное рабство? Этот вопрос требовал изучения.

– Придет Иван? – переспросила я, пробуя кашу. Она была пресной и безвкусной, но я заставила себя глотать. Энергия нужна мозгу. – Когда?

– Так к вечеру, чай, обещал заглянуть, – мать подбоченилась, вытирая руки о передник. – Уж больно он по тебе скучает, касатик. Ты, Аринка, девка счастливая. Такого парня отхватила! Вон, дочка мельника, Фроська, как ни крутилась вокруг него, а он тебя выбрал. Так что ты нос не задирай, а будь ласковой. Мужик ласку любит.

Я едва не поперхнулась. «Будь ласковой». В моем мире «ласковость» была опцией, а не обязанностью. И уж точно не валютой, за которую покупают безопасность.

– Учту, – коротко бросила я, отодвигая пустую миску.

– Что «учту»? – не поняла мать, подозрительно сощурившись. – Ты давай, говори по-людски. А то как вчерась ударилась, так словечки какие-то чудные бормочешь. «Адаптация», «приоритеты»... Тьфу, прости Господи. Сглазили девку, не иначе.

Я прикусила язык. Черт, нужно следить за лексиконом. Мой современный, отточенный на переговорах русский язык здесь звучал как инопланетное наречие.

– Головой ударилась, вот и путается все, – нашлась я. – Пойду я, матушка. Белье ждет.

***

Путь до реки был испытанием на выносливость. Плетеная корзина с грязным бельем, которую мне водрузили на спину, весила, казалось, тонну. Лямки врезались в плечи, натирая кожу через грубую ткань рубахи. На ногах были лапти – чудовищное изобретение обувной промышленности прошлого, в которых каждый камень на дороге чувствовался как личное оскорбление.

Деревня жила своей жизнью. Мычали коровы, которых гнали на пастбище, где-то брехали собаки, пахло навозом и дымом. Мимо проходили бабы с ведрами, кланялись, что-то кричали мне. Я кивала в ответ, стараясь не вступать в долгие диалоги.

«Арина, здравствуй!», «Арина, чего смурная такая?», «Арина, слыхала, барин-то приехал!»

Я шла, анализируя обстановку. Дороги – грязь непролазная, инфраструктура отсутствует. Дома – деревянные срубы, пожароопасность стопроцентная. Люди – изможденные, но удивительно живые, шумные. Это был муравейник, где каждый знал о каждом всё. Конфиденциальность? Забудьте. Здесь личная жизнь была общественным достоянием.

Река встретила меня прохладой и относительной тишиной. Место для стирки было оборудовано деревянными мостками, уходящими в воду. Здесь уже возились несколько женщин, ритмично колотя вальками по мокрой ткани. Звук был гипнотический: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп.

Я нашла свободное место чуть поодаль, где кусты ивняка создавали подобие уединения. Скинула корзину, разминая затекшую спину. Вздохнула. Вид был красивым – этого не отнять. Широкая река, блестящая на солнце, зеленые луга на том берегу, высокое небо. Если бы я приехала сюда в отпуск, в эко-отель, я бы заплатила за такой вид тысячу долларов за ночь. Но я была не туристом. Я была прачкой.

– Ну, приступим к тимбилдингу с природой, – пробормотала я себе под нос, закатывая рукава.

Вода была ледяной. Едва я опустила в нее руки, как пальцы заломило. Я стиснула зубы. Мыла не было, вместо него – какой-то щелок в горшочке, который щипал кожу. Я терла грубую ткань, чувствуя, как с каждым движением мои маникюрные привычки умирают в муках. Настоящая Арина делала это годами. Я, Елена, продержалась десять минут и уже ненавидела весь мир.

«Это временно, – твердила я себе, намыливая отцову рубаху. – Это просто кризис-менеджмент. Ты выберешься. Ты найдешь способ. Ты всегда находишь».

Внезапно до меня донеслись голоса.

Они звучали совсем рядом, из-за густых зарослей ивняка, отделяющих мою заводь от небольшого песчаного пляжа, скрытого от посторонних глаз.

– Ох, Ваня, ну пусти, ну щекотно же! – женский смех, звонкий, кокетливый, вибрирующий от возбуждения.

Я замерла, держа в руках мокрую штанину. Ваня?

– Не пущу, – низкий, грудной мужской голос. – Ты ж сама пришла, голуба. Или не рада?

– Рада, Ванечка, рада... Только ведь боязно. А ну как кто увидит? А ну как Аринка узнает?

У меня внутри что-то щелкнуло. Словно переключатель. Усталость и холод отступили, сменившись ледяной сосредоточенностью хищника, почуявшего добычу. Или угрозу.

Я медленно выпрямилась, вытирая мокрые руки о передник. Бесшумно, как кошка (навыки хождения на шпильках по офисному ковролину, чтобы не выдать своего присутствия раньше времени, пригодились и здесь, на траве), я двинулась к кустам.

Сквозь переплетение веток открывался отличный обзор.

На примятой траве, в тени раскидистой ивы, сидела парочка.

Парень был действительно хорош собой, если оценивать его по стандартам обложек женских романов. Могучая шея, широкие плечи, распахнутая рубаха, открывающая загорелую грудь. Светлые кудри падали на лоб. Тот самый Иван, мой нареченный жених.

На коленях у него сидела девица. Пышная, румяная, в ярком сарафане, который был задран непозволительно высоко. Она обнимала его за шею, а он жадно целовал ее в шею, оглаживая широкой ладонью ее бедро.

Дочь мельника. Фроська. Та самая, которую «я» обошла в гонке за этот ценный приз.

Сцена была настолько банальной, что меня едва не стошнило. Классика жанра. Пока невеста стирает его подштанники в ледяной воде, герой-любовник развлекается с более доступной и богатой альтернативой.

В груди Арины, наверное, сейчас должно было разорваться сердце. Она должна была бы выронить белье, вскрикнуть, заплакать, убежать в лес, чтобы там, обняв березку, рыдать о своей горькой доле.

Но я была Еленой Власовой. Я видела предательства и похуже. Мой бывший муж пытался отжать у меня половину бизнеса, подделав подписи. Мой финансовый директор сливал информацию конкурентам. По сравнению с этим, деревенский адюльтер выглядел жалкой самодеятельностью.

Я не чувствовала боли. Я чувствовала брезгливость. И еще – холодное удовлетворение.

Это был мой шанс.

Брак с этим деревенским Казановой был бы якорем, который утянул бы меня на дно этого социального болота. Дети, кухня, побои (а глядя на его тяжелые кулаки, я не сомневалась, что это вопрос времени), вечная зависимость. Разрыв помолвки мог стать скандалом, но он давал мне свободу. Статус «брошенки» лучше статуса «жены раба».

Я поправила платок на голове, глубоко вздохнула и шагнула из-за кустов.

– Картина маслом, – произнесла я громко и отчетливо, добавив в голос столько сарказма, сколько могло вместить это пасторальное утро. – «Прелюбодеяние у воды». Неизвестный художник, девятнадцатый век.

Эффект был мгновенным.

Фроська взвизгнула и подскочила, судорожно одергивая подол. Иван дернулся, вскочил на ноги, чуть не запутавшись в траве. Его лицо, только что выражавшее блаженство, сменилось маской паники и глупости.

– Арина?! – выдохнул он, бегая глазами. – Ты... ты чего здесь? Ты ж стирать должна была...

– Так я и стираю, Ваня, – я медленно подошла ближе, скрестив руки на груди. – Грязь отмываю. Только вижу, тут грязи столько, что никакой реки не хватит.

Он покраснел до корней волос. Фроська, спрятавшись за его широкую спину, выглядывала оттуда с испугом, смешанным с вызовом.

– Ты, Аринка, не подумай чего, – начал Иван, делая шаг ко мне и протягивая руки. – Это мы так... шутковали просто. Фроська, она это... ногу подвернула, я глядел.

– Ногу подвернула? – я изогнула бровь. – Губами лечил? Инновационная медицина, надо же.

– Чего ты несешь-то? – он нахмурился, не понимая моих слов, но чувствуя издевку. Тон его изменился, стал напористым. Лучшая защита – нападение, да, Ваня? – Ты не дури, Арина. Свадьба через неделю. Нечего тут сцены устраивать. Ну, было и было. С кем не бывает? Ты баба, твое дело терпеть да молчать. Я ж тебя не гоню.

Ах, вот как. «Твое дело терпеть».

Внутри меня взорвалась сверхновая. Но внешне я осталась ледяной статуей. Я посмотрела на этого «красавца» так, как смотрела на нерадивых подрядчиков перед тем, как разорвать контракт и выставить им неустойку.

– Слушай меня внимательно, Иван, – тихо произнесла я, но в моем голосе звенела сталь. – Я не буду терпеть. И молчать не буду. Твое дело телячье – стойло да сено, а не рассуждать о том, что мне делать.

– Ты как с женихом разговариваешь?! – взревел он, оскорбленный в лучших чувствах. Его кулаки сжались. – Да я тебя сейчас...

– Ударишь? – я шагнула к нему, не отводя взгляда. – Давай. Только знай: если тронешь хоть пальцем, я тебе такую жизнь устрою, что ты завидовать будешь свиньям в хлеву. Я ославлю тебя на всю губернию. Я дойду до старосты, до священника, до самого барина. Я расскажу всем, какой ты «герой».

Он опешил. Он привык видеть Арину тихой, покорной, влюбленной. Перед ним стояла чужая женщина. Жесткая, прямая, с глазами, в которых не было ни капли страха, только презрение и сила. Это сбило его с толку больше, чем любые истерики.

Из-за кустов начали выглядывать другие женщины. Мой громкий голос привлек внимание прачек.

– Ваня, да что же это... – зашептала Фроська, дергая его за рукав. – Пойдем отсюда, люди смотрят!

– Люди? – я повернулась к зрителям. Там уже собралось человек пять. Отлично. Нужны свидетели. – Смотрите, бабоньки! Глядите на своего идола. Пока я ему рубахи стираю, он мельничиху щупает. Хорош жених, нечего сказать! Золото, а не парень!

По толпе прошел гул. Кто-то ахнул, кто-то хихикнул. Симпатии были на моей стороне – женская солидарность в таких вопросах работает безотказно, даже в 19 веке.

– Арина, перестань! – рявкнул Иван, понимая, что ситуация выходит из-под контроля. – Ты позоришь меня!

– Я позорю? – я рассмеялась, сухо и коротко. – Ты сам себя опозорил, Ваня. Ты дешевка. Красивая обертка, а внутри – гниль.

Я сунула руку в карман передника, нащупала там медное колечко – подарок Ивана на помолвку. Дешевое, грубое.

– Забирай, – я швырнула кольцо ему в лицо. Оно звякнуло, ударившись о его лоб, и упало в траву. – Помолвка расторгнута. Контракт аннулирован по причине несоответствия товара заявленному качеству.

– Чего? – он моргал, потирая лоб.

– Я за тебя не пойду, – перевела я на доступный язык. – Свободен. Можешь жениться на Фроське, на козе, на ком хочешь. Меня в этом списке нет.

Я развернулась на каблуках (мысленно, на самом деле – на плоских лаптях) и пошла прочь.

– Ты пожалеешь, Аринка! – крикнул он мне вслед, в его голосе слышалась истерика и уязвленное самолюбие. – Кому ты нужна будешь, порченая, с таким характером?! В девках сгниешь! Приползешь еще!

Я даже не замедлила шаг.

– Не дождешься, – бросила я через плечо.

Я прошла мимо ошеломленных баб, которые смотрели на меня как на привидение. Никто никогда в этой деревне не бросал Ивана-кузнеца. Никто никогда не разрывал помолвку так – без слез, без мольбы, с гордо поднятой головой. Я сломала шаблон. Я разрушила сценарий.

Вернувшись к своим мосткам, я быстро собрала недостиранное белье в корзину. Руки дрожали, но не от страха, а от адреналина.

Мне нужно было уходить. Сцена была сыграна блестяще, но теперь начиналась самая сложная часть – последствия.

Взвалив тяжелую корзину на спину, я побрела обратно в деревню. Ноги гудели, спина отваливалась, но внутри было странное чувство легкости. Словно я сбросила не только жениха, но и часть оков, которые накладывала на меня эта эпоха.

***

Дома был скандал.

Весть о случившемся на реке обогнала меня. В деревне не нужен интернет – здесь скорость передачи данных через «бабье радио» превышает 5G.

Когда я вошла в избу, мать сидела на лавке и выла, раскачиваясь из стороны в сторону. Отец стоял у окна, мрачный, как грозовая туча.

– Опозорила! На весь свет опозорила! – запричитала мать, едва увидев меня. – Как же теперь людям в глаза смотреть?! От жениха отказалась! Да где ж это видано?!

– Он мне изменял, – спокойно сказала я, ставя корзину в угол. – С дочкой мельника.

– Ну и что?! – мать вскочила, подлетая ко мне. Ее лицо было перекошено от гнева. – Все гуляют! Мужик он молодой, горячий! Стерпела бы! После свадьбы бы утих! А теперь что? Кто тебя возьмет теперь? Гордячка! Дура набитая!

Она замахнулась, чтобы дать мне пощечину.

В любой другой ситуации Арина бы сжалась. Я перехватила руку матери в полете. Мои пальцы, хоть и не такие сильные, как у нее, сжались железными тисками.

– Не смей, – тихо сказала я.

Мать застыла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Она видела свою дочь, но в глазах этой дочери была чужая тьма.

– Я не позволю себя бить, – продолжила я, отпуская ее руку. – И замуж за того, кто меня не уважает, не пойду. Лучше одной, чем с кем попало.

– Одной... – прошептала она, оседая обратно на лавку. – Одной в деревне не выжить, Арина. Ты ж пропадешь. Мы старые, помрем скоро, куда ты денешься? По миру пойдешь?

– Не пойду, – твердо сказала я. – Я найду способ. У меня есть руки, есть голова. Я не пропаду.

Отец повернулся от окна. Он долго смотрел на меня, словно видел впервые.

– Характер у тебя бесовский стал, дочка, – прохрипел он. – Смотри, до добра это не доведет. Барин наш, князь Волков, таких строптивых не любит.

– При чем тут барин? – насторожилась я.

– А при том, – отец сплюнул на пол. – Слыхал я, управляющий по деревням ездит, девок в услужение набирает в усадьбу. Тех, кто посмышленее да почище. А ты у нас теперь, вишь, «свободная». Коли замуж не идешь – так, может, в усадьбу сгодишься? Там хоть кормят сытно. Да и долг наш перед барином скостить могут.

Я замерла. Работа в усадьбе?

Это был шанс. Шанс выбраться из этой грязи, из этого болота, где пределом мечтаний был кузнец Ваня. Усадьба – это доступ к книгам, к информации, к людям другого круга. К ресурсам.

Мозг заработал, просчитывая варианты.

– Если возьмут – пойду, – сказала я.

Мать снова завыла, причитая о том, что в усадьбе девок портят, но я уже не слушала.

Я подошла к кадушке с водой, зачерпнула ковшом, умылась. Ледяная вода смыла пот и пыль, но не могла смыть ощущение чужеродности.

Вечером, лежа на жестком тюфяке, я смотрела в темноту. Сердце мое было закрыто на замок. Сегодня я сделала первый шаг. Я показала зубы. Я отказалась играть по правилам этого мира.

Иван был только началом. Маленькой разминкой перед большой игрой.

«Ты пожалеешь», – сказал он.

Нет, дорогой. Жалеть будешь ты. А я... я буду строить свою империю. Даже если мне придется начать с мытья полов в барской усадьбе.

Я вспомнила слова отца о князе Волкове. Властный, богатый, опасный. Местный олигарх. Что ж, с олигархами я общаться умею. Главное – не забывать, кто я на самом деле.

Я – Елена Власова. И я выживу.

За окном выла собака, ветер шумел в кронах деревьев. Девятнадцатый век спал, не подозревая, что в одной из бедных изб не спит женщина, которая собирается перевернуть его устои с ног на голову.

Мой первый день «новой» жизни закончился победой. Горькой, грязной, скандальной, но победой. Я отстояла свое достоинство.

Я закрыла глаза, представляя вместо соломенной крыши стеклянный купол своего офиса. Когда-нибудь я вернусь. Или построю такой же здесь.

– Спокойной ночи, Арина, – прошептала я в пустоту. – Спи спокойно. Теперь здесь командую я.

Тень барина

Утро после разрыва с Иваном началось не со слез, как того ожидали мои домочадцы, а с ревизии. Пока деревенские петухи только прочищали горло, готовясь возвестить о восходе солнца, я уже была на ногах. Мое тело – тело восемнадцатилетней Арины – ныло от непривычной вчерашней нагрузки на реке, но разум, закаленный в боях за тендеры и слияния компаний, работал четко, как швейцарский механизм.

Я сидела на грубой лавке у окна, перебирая сушеные травы, которые мать собирала все лето. В этом мире, лишенном антибиотиков и нормальной медицины, знание трав было валютой. Но еще большей валютой была информация и умение подать товар.

– Аринушка, – тихий, дрожащий голос матери вырвал меня из раздумий. Она стояла в дверном проеме, теребя край фартука. Глаза у нее были красные, опухшие. Видимо, всю ночь оплакивала мою «несчастную» долю брошенки. – Ты бы хоть поела, дочка. И... на улицу сегодня не ходи. Стыдно ведь. Люди говорят...

Я подняла на нее взгляд. Внутри меня не шелохнулось ни единой струны жалости к самой себе.

– Что говорят люди, матушка, меня интересует в последнюю очередь, – ответила я спокойно, но твердо. Тон получился чуть жестче, чем принято у послушных дочерей, и мать вздрогнула. – А стыдиться мне нечего. Это Иван должен прятать глаза, а не я. Я не сделала ничего дурного.

– Ох, гордыня, – зашептала она, крестясь. – Гордыня тебя погубит, девка. Отказала парню при всех, унизила... Теперь никто свататься не придет.

«И слава богу», – подумала я, связывая пучок зверобоя грубой нитью. Брак с местным крестьянином в мои планы не входил. Я рассматривала свое пребывание здесь как кризис-менеджмент. Задача: выжить, аккумулировать ресурсы, найти выход. Замужество за условным Ваней, пахнущим навозом и сивухой, было бы крахом всей стратегии.

– Сегодня ярмарка в Сосновке, – сказала я, меняя тему. – Мы поедем.

– Куда?! – мать всплеснула руками. – Да как же можно? Там же вся округа соберется! Все пальцами тыкать будут! Отец не пустит.

– Отец повезет мед и холсты, – отрезала я, вставая. Мои движения были резкими, уверенными. Я чувствовала себя странно в этом сарафане, но уже научилась использовать его преимущества: широкая юбка скрывала быстрый шаг, не свойственный семенящим крестьянкам. – А я помогу продать. Если мы хотим пережить зиму не впроголодь, нам нужны деньги. Живые деньги, матушка, а не обещания и бартер.

Отец, угрюмый мужик с бородой, в которой застревали крошки, поначалу тоже ворчал. Ему было стыдно за дочь, которая, по его мнению, «сдурела». Но я применила самый действенный аргумент из своего арсенала 21 века: манипуляцию выгодой. Я просто напомнила ему, сколько стоило зерно в прошлом году и сколько у нас осталось долгов перед старостой. Его ворчание сменилось задумчивым сопением, и через час мы уже грузили телегу.

Дорога до Сосновки была испытанием для моего вестибулярного аппарата. Телега скрипела, подпрыгивала на каждой кочке, пыль забивалась в нос. Я сидела на мешках с овсом, прямая, как палка, и сканировала окрестности. Пейзаж был пасторальным, но бедным. Поля возделаны кое-как, никакой системы ирригации, лес вырубается хаотично. Мой внутренний девелопер морщился от такой бесхозяйственности. Земля была богатой, но управление ею застряло в средневековье. Впрочем, так оно и было.

Чем ближе мы подъезжали к ярмарке, тем плотнее становился поток людей. Крестьяне, мещане, торговцы – пестрая, шумная река стекалась к огромной поляне на окраине села. Гул стоял такой, что закладывало уши. Запахи жареных пирогов, дегтя, конского пота и дешевого табака смешивались в невообразимый коктейль.

– Сиди тихо, – буркнул отец, когда мы нашли место в торговом ряду. – Я сам торговать буду. Не позорь.

Я промолчала, но лишь для вида. Как только отец отвлекся на разговор с соседом, я взяла инициативу в свои руки. Наш товар – липовый мед и льняные холсты – был хорошего качества, но презентация хромала. Отец просто выставил кадки, накрыв их грязной тряпкой.

Я быстро переставила бочонки, сняла тряпку, заменив её на чистый вышитый рушник, который прихватила из дома. Открыла одну кадку, позволяя золотистому аромату привлечь покупателей. И, что самое главное, я изменила подход к ценообразованию.

– Почем медок, красавица? – подошел первый покупатель, приказчик с хитрыми глазками.

Отец уже открыл рот, чтобы назвать обычную, заниженную цену, но я опередила его.

– Для такого уважаемого господина – особый сбор, – я улыбнулась, но не той подобострастной улыбкой, к которой здесь привыкли, а вежливой, профессиональной улыбкой менеджера по продажам. – Чистая липа, без примесей. Попробуйте. Пять копеек за фунт.

– Пять?! – поперхнулся отец. – Да ты...

– Дорого, – прищурился приказчик, но аромат его уже зацепил.

– Качество стоит денег, – парировала я спокойно, глядя ему прямо в глаза. – Возьмете два фунта – уступлю полкопейки. А если возьмете холст, то и вовсе договоримся. Посмотрите, какая работа. Не отбеливали золой, а вымораживали на снегу, потому и белизна такая чистая.

Я говорила уверенно, используя слова, которые заставляли товар звучать дороже. Я продавала не просто мед, я продавала "эксклюзив". К полудню у нас раскупили половину запасов, причем по цене в полтора раза выше обычной. Отец смотрел на меня со смесью страха и благоговения, пересчитывая монеты в тряпичном кошельке.

– Ты, Аринка, словно белены объелась, – бормотал он, но прятал деньги подальше за пазуху. – Откуда слова такие знаешь?

– Жизнь научила, тятя, – уклончиво отвечала я, вытирая пот со лба.

Слухи обо мне действительно уже поползли. Я ловила на себе косые взгляды. Женщины шептались, прикрывая рты ладонями, парни пялились с интересом, смешанным с опаской. «Та самая, что Ивану от ворот поворот дала», «Гордячка», «Ведьма, не иначе». Я игнорировала этот белый шум. Меня волновало другое.

Среди общего гомона я все чаще слышала одно имя. Волков. Князь Александр Волков.

– Барин приехал... Говорят, лютует нынче...

– Управляющего выпорол на конюшне...

– Налоги поднял, ирод...

– Красив, дьявол, да страшен...

Имя произносили с придыханием и ужасом. Местный феодал, хозяин этих земель. В моем времени таких называли олигархами, но у олигархов хотя бы были пиар-менеджеры, пытающиеся обелить их репутацию. У Волкова пиаром занимался только страх.

К обеду жара стала невыносимой. Мы решили сворачиваться. Я чувствовала усталость, но и удовлетворение. Мой маленький бизнес-план сработал.

– Надо ехать, пока толпа не хлынула, – сказал отец, запрягая нашу старую кобылу.

Мы выехали с торговой площади, пытаясь пробраться через узкую улочку, забитую людьми и повозками. Движение было хаотичным. Никаких правил дорожного движения, сплошная анархия. Я сидела на облучке рядом с отцом, мечтая о кондиционере и чашке эспрессо.

Внезапно толпа впереди заколыхалась. Люди начали шарахаться в стороны, прижимаясь к заборам и стенам домов. Послышался резкий свист кнута и крики:

– Дорогу! Прочь с дороги!

Отец дернул вожжи, пытаясь свернуть в проулок, но телега застряла колесом в глубокой колее.

– Но! Проклятая! – он в панике хлестнул лошадь, но та лишь переступала ногами.

Из-за поворота, поднимая клубы пыли, вылетел экипаж. Это была не простая повозка, а настоящий черный лакированный фаэтон, запряженный четверкой вороных коней. Они неслись галопом, не разбирая дороги, словно сама смерть летела на крыльях ночи. Кучер в ливрее не жалел кнута, расчищая путь.

– Тятя, прыгай! – крикнула я, оценив траекторию. Мы были прямо на пути этого болида 19-го века.

Отец застыл, парализованный страхом перед барским гневом. Времени на раздумья не было. Инстинкты, отточенные годами экстремального вождения (пусть и за рулем BMW, а не телеги), сработали быстрее мысли. Я выхватила вожжи из рук отца и с силой, на которую, казалось, не было способно это тело, рванула их влево, одновременно ударив пяткой лошадь в бок.

Наша кляча, испугавшись моего вопля и боли, рванула вперед, вырывая колесо из грязи с жутким скрежетом. Телега накренилась, едва не перевернувшись, и мы буквально в сантиметрах разминулись с головной парой вороных княжеского экипажа.

Черный бок фаэтона пронесся мимо моего лица, обдав ветром. Кони князя испуганно заржали, взвились на дыбы. Кучер натянул вожжи, пытаясь удержать четверку. Послышался треск дерева, крики людей, и экипаж резко остановился, перегородив улицу.

Наступила звенящая тишина. Даже пыль, казалось, оседала медленнее обычного.

Отец сполз на дно телеги, закрыв голову руками.

– Все... Пропали... Убьет... – скулил он.

Я выпрямилась, поправляя сбившийся платок. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин бурлил в крови, но страха не было. Была холодная ярость. Кто позволяет себе так ездить в людном месте? В моем мире за такое лишали прав и судили. Здесь же это было нормой права сильного.

Дверца лакированного экипажа распахнулась с резким щелчком. На землю ступил высокий сапог из тонкой, дорогой кожи. Следом появился и его обладатель.

Князь Александр Волков.

Я впервые увидела его так близко. И поняла, почему бабы в деревне шептались о «красивом дьяволе». Он был высок, широк в плечах, одет в безупречный сюртук, который сидел на нем как влитой. Темные волосы, слегка растрепанные ветром, резкие черты лица, волевой подбородок. Но главным были глаза. Темные, почти черные, они горели холодным огнем. Это был взгляд хищника, которого потревожили во время охоты.

Он медленно снял перчатку, оглядывая замершую толпу. Люди опускали головы, снимали шапки, кланялись в пояс. Никто не смел издать ни звука.

– Кто? – его голос был негромким, но раскатистым, проникающим в самые кости. – Кто посмел перегородить дорогу?

Кучер, бледный как полотно, указал кнутом на нашу жалкую телегу.

– Вот они, ваше сиятельство! Крепостные неразумные! Чуть коней не погубили!

Волков повернул голову в нашу сторону. Его взгляд скользнул по сжавшемуся отцу и остановился на мне.

Я не опустила голову. Я не согнула спину. Я стояла на облучке, вцепившись руками в вожжи, и смотрела прямо на него. В моей позе не было вызова глупой деревенщины, в ней было достоинство человека, который знает себе цену. Я была Еленой Власовой, владелицей строительной империи, и никакой напыщенный аристократ не заставит меня ползать в пыли.

Он медленно подошел к нашей телеге. С каждым его шагом толпа отступала все дальше, образуя вокруг нас пустое пространство. Отец тихо скулил у моих ног.

– Встань, – приказал Волков, не глядя на отца, но обращаясь ко мне.

Я не шелохнулась.

– Я не сижу, ваше сиятельство, – ответила я. Мой голос прозвучал ровно, без крестьянского "оканья", от которого я старательно избавлялась последние дни. – Я стою. И держу лошадь, чтобы она, испуганная вашим... стремительным появлением, не покалечила людей.

По толпе пробежал испуганный вздох. Дерзость. Неслыханная дерзость. Крепостная девка смеет отвечать князю, да еще и упрекать его.

Волков замер. Его брови слегка приподнялись. Он явно ожидал слез, мольбы о пощаде, валяния в ногах. Мой ответ выбил его из колеи привычного сценария «барин и холопы». Он подошел вплотную к телеге. Теперь нас разделяло полметра и высота колеса. Я была выше него, стоя на телеге, и это, казалось, его раздражало и забавляло одновременно.

– Ты знаешь, кто я? – спросил он вкрадчиво. В его голосе звучала угроза, но в глубине глаз мелькнул интерес.

– Знаю, – кивнула я. – Вы князь Волков. Хозяин этих земель.

– А знаешь ли ты, что я могу сделать с тобой за то, что ты чуть не перевернула мой экипаж?

– Ваш кучер гнал лошадей в толпе, не разбирая дороги, – парировала я, глядя ему прямо в зрачки. – Если бы я не свернула, вы бы врезались в нас. Пострадали бы ваши дорогие кони, и, возможно, вы сами. Я спасла ваше имущество, князь. Вы должны быть мне благодарны, а не угрожать.

Тишина стала абсолютной. Казалось, даже птицы перестали петь. Я видела, как желваки заходили на его скулах. Он был в бешенстве. Но это было не бешенство господина, которого оскорбил раб. Это была ярость мужчины, который встретил равного соперника там, где не ожидал.

Он схватил меня за руку. Его пальцы сомкнулись на моем запястье стальным капканчиком. Кожа у него была горячая. Он дернул меня на себя, заставляя наклониться. Наши лица оказались в опасной близости. Я почувствовала запах его парфюма – сандал, табак и что-то морозное.