Текст книги "Не в этом доме (СИ)"

Автор книги: Hitch_642

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

– Табаки, будь так добр, закройся.

Чужие руки кутают его в плед плотно, тепло. Вторая пара ладоней по волосам треплет. В тишине ласково хихикают, что-то снова бормочут, перебрасываясь комментариями и мнениями.

Он слышит шорох скользящей вдоль стола ладони, когда наощупь находят подставку для лампы. Щёлкает выключатель.

Тепло чужого пледа возвращает дрёму.

Свет лампы перестаёт бить в глаза.

========== 19. Бледнолицые (продолжение к 11. Лось, Кузнечик, Табаки, Слепой, Волк) ==========

Комментарий к 19. Бледнолицые (продолжение к 11. Лось, Кузнечик, Табаки, Слепой, Волк)

внезапное продолжение к части 11, где, напомню, лось читал вслух слепому, пока остальные детишки в кофейнике смотрели вестерны

Табаки в задорном победном возгласе вскидывает сжатые кулаки вверх и растягивает лыбу от уха до уха. Замирает на месте, когда дверь открывается.

Ну, как открывается.

Очень старается открыться.

Слова о проклятущем бледнолицем шерифе повисают несказанными, но разочаровываться Табаки не планирует. Он торопливо подъезжает к двери, ни капли тем самым не помогая её открыть, а только выталкивая жданого гостя обратно в коридор.

Кузнечик обеспокоенно вскидывает голову.

– Это Лось, – шипит он. – Пусти его!

Водрузивший одну ногу на спинку кровати в гордой позе Волк зависает на месте. Нет, ну только разыгрались, эти ваши педагоги вечно знают, когда прийти и обломать всё веселье.

– Я предлагаю никого не впускать, – заявляет он. – Это проклятые бледнолицые, зуб даю.

– Не бледнолицые, – выходит из навеянного вестерном образа Кузнечик. – Табаки, отъезжай, дверь нужно открыть.

– Да я открыть и пытался, – раздосадовано пыхтит тот, но послушно откатывается назад, пропуская Лося.

Тот выглядит чуть удивлённым, как человек, который, хоть и предупреждал, что придёт, но понимал прекрасно, что ждать его никто не будет. Ни один ребёнок, если ему позволить носиться по комнате и горлопанить во всю до полуночи, спать не захочет.

Ну, кроме того, что в его руках уютно свернулся и сопит в плечо.

– Так, а ну по постелям и на боковую, – тихо велит Лось и улыбается на коллективный стон. – Я дважды повторять не буду.

Он проходит внутрь комнаты, обходя Табаки, который всё ещё крутился под дверной ручкой, пытаясь с ней разобраться. За его спиной Волк разочарованно пинает матрас и спрыгивает на пол.

Под внимательным строгим взглядом зеленющих глаз Кузнечика Лось проходит к одной из сдвинутых в углу комнаты трёх кроватей и укладывает пригревшегося в его руках Слепого. Тот даже не просыпается от крепкого сна, только негромко чему-то фыркает и сворачивается клубочком, обнимая подушку.

Старший выпрямляется и поворачивается к остальным.

– Чего мы ждём? – интересуется с такой искренностью, что хочется подробно рассказать ему сразу всё: и чего ждут, и отчего пытаются откосить.

– Сдаётся мне, бледнолицый пришёл вершить здесь свой закон, – недовольно ворчит Волк и с хмурым видом взбивает свою подушку.

– Все ты правильно понял, – усмехается Лось и кладёт ладонь на макушку подъехавшего к нему Табаки. – Вы что, все вместе тут спите?

Табаки поднимает голову и довольно кивает.

– Моя идея, – показывает пальцем на сдвинутые кровати. – Мы тут втроём, Волк отдельно.

– Потому что оруженосцы и рыцари всегда ночевали в разных палатах, – разводит руками благородный рыцарь.

– Так ты индеец или рыцарь? – переводит взгляд на него Лось.

– Я на полставки. И то, и то, – пожимает плечами Волк, ни капли не смутившись.

– Когда все вернутся, мы передвинем кровати обратно, обещаю, – заверяет Кузнечик.

– Не, не передвинем, – цокает языком Табаки.

Лось усмехается, качает головой и смеряет взглядом забравшегося в центр рядом со Слепым Кузнечика. Треплет по волосам Табаки и выхватывает из-за уха цветное перышко – честное слово, он соберёт этих детей завтра во дворе Дома и польет всех из шланга. Помогает Кузнечику укрыться колючим одеялом, под которым тот почему-то имеет привычку спать даже в жару. Ребёнок благодарно улыбается, разве что не светится.

– Так нечестно, – Табаки падает на кровать и переползает к оставленному краю, – мы же договорились, что я буду спать посередине!

– Мне у окна дует, – тут же поясняет Кузнечик и торопливо закрывает глаза.

Табаки возмущённо пихает его кулаком в лопатку.

– Ты специально ложишься к Слепому, потому что мы оба знаем, что он во сне лезет обниматься! – шипит он. – А я тоже хочу обниматься.

– Хочешь, я тебя обниму, – из-за спины Лося Волк корчит страшную рожицу, но тут же уныло возвращается к своей кровати под строгим взглядом взрослого.

========== 20. По именам (Курильщик, Слепой) ==========

– Может, если бы я был здесь так же давно, как и ты…

Курильщик запинается. Лицо Слепого отрешённое. Он поворачивает, опускает острый подбородок и как будто смотрит, прожигает ледяными глазами насквозь. Курильщик нервно жуёт губу, проглатывает несказанное. Затягивается, прячет зажигалку в карман. Пальцы замёрзшие: вечер. Обхватывает сигарету большим и указательным, отворачивается к окну.

– Просто нашёл ваши старые фотографии, – уже не так уверенно продолжает он. – Пока был в Клетке.

Слепой молчит и слушает чужую тишину. Подносит зажатую в длинных пальцах сигарету к губам, неопределенно пожимает плечами.

– Кто должен тебе всё объяснять, Курильщик? – вдруг мягко спрашивает он, выпуская в замерзают воздух серый дым. – Табаки это нервирует, он очень старается тебе помочь.

Курильщик смотрит на него, взгромоздившегося на подоконник, снизу вверх. Тянется рукой к стоящей рядом со Слепым пепельницей.

– Он не должен, – грубо говорит он. – И никто не должен, разумеется. Продолжайте вытворять непонятную чушь, и, может, тогда…

– В нашей унылой жизни появится хоть какой-то смысл.

Слепой говорит очень тихо, и от его голоса пробирает где-то внутри, выбирается наружу мурашками по коже. Курильщик смотрит в заросшее сумерками окно, выглядывает Горбача, копошащегося со сбежавшимися на корм щенками.

– Так ведь ты это видишь? – уточняет Слепой.

Чуть насмешливо, бесстрастно, безразлично. Ему плевать, что и как видит Курильщик, и оба это слышат в его интонациях. Воздух согревается тлеющим при каждом выдохе огоньком. Курильщик недовольно мотает головой.

В Четвёртой все играют, и играют талантливо.

– Ну а ты как видишь?

Выпад ответный. Не он это начал.

– Никак не вижу.

Смех тихий, с нотками истерики. Курильщик кусает язык.

– Это ведь всё выглядит нелепо со стороны, – признаётся он. – Ваши сказки, выдумки. Вот, например, – он на мгновение задумывается, сомневаясь, – почему в нашей стае ты вожак? Почему не Чёрный? Или Сфинкс?

Курильщик смотрит, широко распахнув глаза. Он понимает, что, возможно, зашёл слишком далеко. Слепой, если на то пошло, ничего плохого ему не сделал – относился к нему, как к ещё одному состайнику. Он не ставит под сомнение его авторитет, не пытается отнять право быть в Доме главным, в отличие от того же дурачка Помпея. Просто вопросы иногда рождаются сами собой.

Курильщик их только ловит и выдыхает с табачным дымом.

Слепой молчит достаточно долго, чтобы Курильщик решил, что он даже и не услышал вопрос.

– Ну а почему тебя зовут Эриком? – вдруг спрашивает он и криво усмехается.

Курильщик дёргается.

Нечестно. Так нечестно.

Настоящее имя звучит неправильно. Здесь, в этих стенах, когда он уже почти справился с труднейшим заданием, когда он почти врос в эти самые стены Курильщиком. Имя звучит не тихим, мягким голосом Слепого – строгим окликом учителей из Наружности, уставшим вздохом отца.

Шуршанием Дома, ласково напоминающим, что своим он в этих серых стенах не станет уже никогда.

Нечестно.

– Так нечестно, – говорит шёпотом и надеется, что в голосе не слышно детской обиды.

– Что именно?

– Никто здесь не зовёт друг друга по именам.

– Вопросы тоже никто не задаёт.

Курильщик тушит сигарету о пепельницу, наверное, слишком уж остервенело. Достали его эти ужимки, эти игры. Вот, пожалуйста, доказательство, что всё это ширма – главный игрок только что вышел из своей роли.

– Нарушаешь правила Дома?

– Какие правила?

Удивляется так искренне, что можно подумать, не притворяется. Только дурачка включать больше в стиле Табаки. От Слепого он ожидает какой-то большей… серьёзности, что ли.

– Я же не зову тебя по имени, – настаивает Курильщик. – Мне сказали: Слепой. Так и зову. Я ведь подыгрываю вам, почему нельзя подыграть мне?

Слепой пожимает плечом. Откидывается на холодное оконное стекло, расслабленно опираясь на него затылком. Разочарованно прикрывает глаза. Его ладонь находит пепельницу, пальцы – тушат сигарету и оставляют окурок рядом с чужим.

– Ну так называй, – Слепой игнорирует вторую часть вопроса, отвечая только на первый выпад.

Словно терпеливый родитель, уступающий бунтующему сыну-подростку.

========== 21. Недоразумение (Сфинкс, маленький Слепой, постканон) ==========

– Лей ещё.

Тихий голос вырывает Сфинкса из его мыслей резко и беспардонно. Он наклоняется послушно, надеясь, что грабли не переклинит, переворачивает огромное ведро с тёплой водой, задевая из-за неудобной позы чужую шею.

В кои-то веки чистую.

Сфинкс улыбается, думая, что Слепого удар бы хватил, узнай он, что его крохотную копию здесь бесчеловечно заставляют отмывать жуткие пакли, которые он с какого-то перепугу звал волосами. Да ещё и с тем условием, что горячую воду по древней летней традиции отключили.

Склонившийся над раковиной мальчик трёт глаза и брезгливо фыркает. Сфинкс чуть хмурится: попало мыло, похоже. В глаза, в нос, в рот и в уши. К воде и к мылу этот ребёнок непривычный, ничего удивительного.

– Всё, – мальчик выпрямляется, отплёвываясь.

Как промокший щенок, невольно ассоциацией проносится в голове.

– Не всё, – Сфинкс снова наклоняет ведро, щедро поливая неожидавшего от него такого предательства ребёнка остатками воды. – За ухом пену оставил.

Мальчишка послушно трёт ухо, после чего поднимает голову на Сфинкса. Терпеливо ждёт, пока взрослый, намучившись своими скрипучими протезами с пустым ведром, повернётся к нему.

– Ты мне весь пол залил, – ворчит Сфинкс.

Ерошит пушистым махровым полотенцем мокрые волосы, скручивает на голове огроменную улиточку, пряча туда тёмные пряди. Отступает на шаг назад, придирчиво осматривая это измученное произведение искусства. Картина и впрямь маслом: лицо раскрасневшееся, ещё и плечи разодранные. Сфинкс вздыхает с таким терпением, которое требуется непременно, если уж взялся воспитать с детских лет вот… это вот.

– Опять свои болячки чесал? – строго спрашивает он, подталкивая ребёнка к выходу из ванной и швыряя ему футболку. – Я сколько раз тебе говорил, что нельзя так делать?

– На них твои слова не действуют, вот они и чешутся, – с пафосом изрекает недоразумение и морщится.

– На тебя тоже не действуют? – сердито щурится Сфинкс и качает головой, глядя на попытку ребёнка просунуть увеличившуюся в два раза из-за улиточки голову в футболку.

– Они чешутся, – с капризным упрямством бурчит он и всё-таки продевает голову в воротник.

Ещё бы не чесались. Воспоминания, тем более, если их не было, всегда чешутся. Где-то на подкорке мозга. Забавно, правда, что Дом наградил этого ребёнка своими отметинами, заразив его в Наружности, даже никогда и не открывая перед ним свои двери.

Сфинкс мотает головой, чтобы прогнать навязчивую мысль, что, может быть, своим малость эгоистичным поступком он нарушил что-то за пределами досягаемости его разума. Сначала надо позаботится о потопе в ванной, а со странностями вселенной он попозже разберётся.

Он устаёт за день, опускается на диван. Прайм-тайм предлагает что-то очень-очень скучное, поэтому каналы на пульте перещелкиваются чисто на автомате.

– Что ты смотришь?

Сфинкс поворачивается к подкравшемуся к нему ребёнку. Тот поднял голову, мёртвыми глазами уставившись в пространство над головой Сфинкса. Стоит и нагло грызёт что-то, что Сфинксу, кажется, следовало выбросить из холодильника неделю назад, и с любопытством ждёт ответ.

– По телеку ничего интересного, – говорит старший устало. – Просто чтобы мозг отвлечь.

– От чего? – ребёнок залезает на диван, из-за чего заботливо свёрнутая на голове улиточка на голове падает.

Сфинкс считает до десяти, потому что этот ребёнок – не тот Слепой, с которым он рос бок о бок вместе, и ему под зад пинка не дашь, если выбесит. Поэтому с напускным спокойствием он стягивает с чужих волос полотенце и кидает на спинку дивана.

Сушиться потом повесит. Он только что убрал ванную и не собирается вставать с дивана. На сегодня подвигов хватит.

– Можно я с тобой? – не дождавшись ответ на свой вопрос, ребёнок сворачивается где-то у его коленей, задевает неприятно холодными и мокрыми волосами бок и пялится в никуда.

– С каких пор ты заинтересовался телевидением? – Сфинкс улыбается уже чуть мягче.

Ладно, может, он слишком к нему строг.

– Я не заинтересовался, – пацан пожимает плечами.

А нет, строгости в самый раз.

Сфинкс качает головой и прибавляет громкость на пульте. Перещёлкнутый канал гордо демонстрирует какую-то ужасно скучную мигающую пустышку, от которой Сфинкса скорее в сон клонит.

Хотя, наверное, это безобразие мнит себя экшном.

– Что там произошло?

Недовольный голос прорезается через тишину, и Сфинкс открывает глаза. Чёрт, всё же задремал. Он морщится, прогоняя из глаз остатки сна, косится на ребёнка, который очень сердито хмурит брови на разозливший его телевизор. Сфинкс поворачивается к экрану, где герои предательски замолчали, онемев от сюжетного вотэтоповорота.

Он поясняет происходящее и улыбается, когда, стоило киношным молчунам снова открыть рот, ребёнок торопливо толкает его в бок ладонью, мол, замолчи, глупый взрослый, без тебя разберусь.

Ну и отлично.

Пускай разбирается, он хотя бы сон досмотрит.

Под финальные титры Сфинкс не просыпается. Бодрым голосом очередной артист предлагает купить пылесос со скидкой в шестьдесят процентов, одно мигание сменяется другим.

Просыпается Сфинкс на прорезавшей мутную болтовню громкой заставке диснеевского мультсериала. Он резко дёргается от неприятного звука, косится на часы и хмурится.

Десять минут после полуночи. Конечно, когда же ещё включать мультфильмы. Дети всё-таки не покупают пылесосы с шестидесятипроцентной скидкой.

Сфинкс жмурится, чешет лицо об плечо – грабли царапаются, в первый раз в детстве он это на горьком опыте узнал, едва не сравнявшись со Слепым. Косится на так и уснувшего у него под боком ребёнка. Выпрямляется, тянется выключить телевизор. Слышит недовольное «ну-у-у» снизу и усмехается.

Если это недоразумение сейчас скажет, что очень внимательно телевизор слушает, он рассмеётся так, что все местные кошки распугаются. Но недоразумение молчит и продолжает крепко дрыхнуть, уткнув лицо в ладонь и тихо в неё сопя.

Сфинкс пытается подняться, но тут же понимает, что этим он пацана разбудит. Ему не то чтобы жалко, просто…

Да нет. Ему именно жалко.

Он отстранённо думает, не сотворила ли вселенная в лице одного очень скрытного чародея одну огромную странную глупость. Сфинкс смотрит на спрятавшееся за ладонью и волосами бледное лицо, засыпанное такими же бледными, отвратительными пятнами. Сердобольная бабулька-соседка решила, что у ребёнка ветрянка и долго охала Сфинксу на ухо, что его срочно надо вести к врачу.

Правда, по её мнению к врачу бы сводить половину дома и Сфинкса, в частности, так что он пропустил это мимо ушей. А вот пацан не пропустил, и в итоге бабулька пришла к выводу, что ребёнку нужен не только врач, но и старый добрый ремень.

Сфинкс тихо усмехается ввернувшейся в памяти сценке. Они часто мелькают в голове, загораживая собой то, настоящее. Мёртвые глаза на разочарованно вытянувшемся лице, когда Сфинкс в одинокой тишине Кофейника впервые сказал, что уходит. Горящий негодованием взгляд внимательных зелёных зрачков по другую сторону Изнанки, треск дерева и – или? – тонкого запястья.

Отражающуюся зеркалом глуповатую улыбку нашедшего способ всё исправить самонадеянного смельчака. Дрожащее перо, зажатое неживой рукой.

Ребёнок во сне вяло чешет лоб и чему-то хмурится. Сфинкс невольно вспоминает, как узнал в девять лет от Слепого, что тот не видит сны. Никогда-никогда. Тогда ещё Кузнечик от возмущения и несправедливости обомлел настолько, что забыл на пару мгновений о собственном недуге. Катастрофическая несправедливость жизни.

Сфинкс тянется за сложенным на спинке дивана пледом. Тот тонкий, но до лучшего варианта пришлось бы подняться и дойти до шкафа. Укрывает крепко спящего мальчишку до самого подбородка.

И честно старается не вспоминать, где уже раньше видел такую же привычку прятать лицо в ладонь.

========== 22. Тишина (Лось, Ральф, детишки) ==========

– Эти дети – самое странное, с чем я в жизни встречался.

– Значит, не такая уж плохая жизнь у тебя была до Дома.

Ральф стряхивает пепел, протянув руку через подоконник. Недовольно хмурится на снисходительную реплику Лося. Ральф начал работать в Доме раньше, чем Лось, но таких же любви и доверия у этих детей завоевать не смог. Да и не пытался, честно говоря.

Он снова подносит сигарету к губам.

– Завтра мне ехать к остальным, – напоминает. – Останешься со своими дикарями один на один.

Лось в ответ лишь едва заметно мотает головой, кутается в пиджак: лето выдаётся прохладным здесь, в стенах не согретого ласковым солнцем Дома.

– Этот засранец завалил бумажной работой, – Ральф недовольно косится на входную дверь, будто начальство в лице директора выпрыгнет из-за неё, прекратив подслушивать. – Так бы сразу уехал со всеми. А теперь придётся своим ходом, до самого санатория.

– Могу тебе занять, – щедро предлагает Лось.

Он-то на все лето остаётся в Доме. С несколькими детишками, которые по обычаю не ездят с остальными. Ни в лагеря, ни в санатории. С теми, для кого тишина и холодные стены приятнее тёплых волн моря и песен под гитару у костра.

В этом году их даже на одного больше, чем обычно.

– Что ты мне займешь, – Ральф ухмыляется. – Мы на равных условиях с тобой, я знаю, что у тебя за душой так же ни гроша.

Он тушит сигарету о подоконник.

Лось тихо смеётся над справедливым замечанием.

Ральф прислушивается.

– Твои уснули, что ли?

Лось достаточно долго работает с детьми, чтобы перестать верить в чудеса.

– Нет, конечно, – улыбается он. – Я им велел быть в постелях к десяти. В горизонтальном положении и с закрытыми глазами. Про сон и речи не было.

– Не знаю, что хуже, работать с мелочью или с подростками, – выдыхает Ральф и смотрит на часы на запястье. – Ладно, мне вставать рано. Возьму пример с твоих малышей.

– Я с тобой, – кивает Лось. – До спальни, проверю их заодно. Не переживай, контролировать, принял ли горизонтальное положение ты, я не собираюсь.

Комнату наполняет негромкий смех.

Лось провожает взглядом Ральфа, удаляющегося по тёмному коридору. Провожает луч фонаря, беспечно прыгающего по разрисованным стенам. Ральф здесь работает дольше, ненамного, конечно, но всё же – достаточно. И к детям он относится, наверное, правильнее, чем Лось. Новый воспитатель привязывается к ним, как к потерянным щеночкам. Не может, хотя и обещал, не выделять себе любимчиков – да брось, Ральф, старина, ты бы сам не смог выдержать преданный взгляд кошачьих зелёных глазёнок. Он не имеет на это право, честно говоря. У него – целая толпа смотрящих честными восторженными глазами ребятишек, которых невозможно любить и не любить в равной степени.

Он толкает дверь, у которой остановился, впускает в комнату лёгкий ветер, прошуршавший сквозь надписи в коридорах. Тишина в Доме своя: она полна дыхания, сопения, тихих бормотаний. Лось выглядывает через порог, отмечает, что свет фонарика угулял прочь.

Проходит в комнату, поправляет свисающее с пустой кровати одеяло. Шакал Табаки – кажется, теперь остальные его зовут так – слишком торопился перед отъездом. Так сильно, что в итоге забыл всё: заправить постель, собрать в рюкзак все свои пуговки и бусинки, попрощаться с друзьями и – уехать. На памяти Лося это первый раз, когда он остаётся. Может, новое имя резко повернуло его образ жизни в другое русло, хотя он только накануне вечером поймал негодника, орущего на весь коридор какие-то явно подслушанные у старшеклассников песни.

Он хмурится, поднимая одеяло и не находя под ним ребёнка. Велел же всем лечь в свои постели. Выпрямляется, выискивает в темноте пропавшего.

И отмечает перестановку в комнате. Сдвинутые в углу кровати и огроменную кучу из одеял, подушек, свесившихся рук и ног. Подходит ближе, пытается сообразить, где чья голова. Отлично, похоже, вся комната – как они там себя сейчас называют, дохляки, вроде, – решила собраться в один большущий клубок и спать так. Разве ж это удобно?

Он тихо усмехается, когда клубок, почувствовав на себе взгляд, начинает шевелиться.

– Мы спим, – раздаётся очень честный голос из-под одеяла.

– Охотно верю, – отзывается Лось.

Лось качает головой и многозначительным молчанием – тем самым молчанием взрослого, которое дети воспринимают обычно лучше любых слов – намекает, что никуда он не уйдёт, пока клубок не уснёт сладкими снами.

Он опускается на край кровати. Поворачивается к освещенному луной окну. Ральф был бы строг. Ральф бы прикрикнул на неслушников. А может, ему было бы всё равно. Может, он равнодушно наблюдал бы, как они утром ходят с синяками под глазами.

– Мы правда спим, – заверяет второй голос, и Лось узнает по писклявому возмущению Табаки. – Можешь за нами не следить.

– Я и не слежу. Только побуду здесь, пока вы не перестанете во сне болтать.

– А я не болтаю, – важно заявляет Волк, поднимая лохматую голову, вылезая из-под чужой руки.

– Так, лёг обратно, – шикает на него Лось.

Строгим быть тяжело, если это не часть твоего характера.

Он всматривается в клубок.

– Вы где Слепого потеряли? – спрашивает он, не досчитавшись ребёнка.

– А мы не знаем, – заявляет Волк и зачем-то наваливается локтем на соседнюю подушку, приминая её. – Он каждую ночь где-то шляется. Беспокойная душа.

– Я здесь, – рука заваленного под чужой подушкой поднимается над кроватью.

Лось вздыхает.

– Волк, слезь с него. Задушишь. Потерпи, пока Ральф не уедет, не хочу, чтобы он злорадствовал над моими методами воспитания.

Спящий комок разражается громким хохотом на все лады. Визгливый хохот звучит громче всех, и Лось опускает лицо в ладонь.

Ральф услышал бы шум за километр, что уж говорить о паре лестничных проемов.

Слепой выползает из-под подушки – единственный, похоже, кто правда спал, – отпихивает от себя Волка. Тот перебирается ближе к Кузнечику, который борется с нежелающим выполнять свою функцию одеялом.

Одеяло это снова перебрасывают из стороны в сторону, когда каждый тянет всё на себя. Клубок вертится, недовольно ворчит, пихается острыми локтями и коленями. Собранный по частям: у них на четверых три пары зрячих глаз, три пары рабочих ног и три пары перепачканных в хлам рук. Он терпеливо молчит. Опускает голову, когда из пихающегося клубка на его колено приземляется чья-то пятка.

Клубок замирает.

– Устроились? – старший всё же не сдерживает смех с картины маслом.

– Да, – довольно выдыхает голос Кузнечика откуда-то из недр подушек и одеял.

– Мы давно уже устроились.

– Я давнее.

– Нет, я.

В тишине Дома скрип половиц этажом выше, щёлкание в коридорах чего-то потустороннего, начинающего щёлкать каждую ночь, отгласы чего-то, витающего в воздухе Дома, чего-то, созданного ими, слоем за слоем.

– Кстати! Совсем забыл, я ведь вчера такую классную колыбельную от старших услышал, там про медведя, лису и зайку, знаете, что они…

Зрячая ладонь выныривает из клубка и привычно прерывает не начавшуюся тираду. Обиженное пыхтение почти сразу сменяется довольным такой реакцией хихиканьем.

Ну, тишина в Доме тоже своя, её всегда что-то наполняет.

Неудивительно, что они сбились рядом, греясь в своём клубке в холодное лето. Неудивительно, что место, где живут, крохотным поколение за поколением, эти дети, полно честных сказок, призраков и примет. Ральф видит в этом что-то свое, пугающее, в чём нужно обязательно разобраться. Лось видит их. Наполняющих своим смыслом всё окружающее, ищущих и дающих тепло.

Не жалеть, не привязываться, не потакать – Ральф, наверное, всё же, поступает правильно.

У Лося так не выходит.

И это, наверное, к лучшему.

========== 23. Дирижабли (Сфинкс, Слепой, Македонский, Курильщик, Табаки) ==========

– О, твои дирижабли.

Сфинкс напряжённо следит за каждым действием вернувшегося в комнату Слепого. Тот прислушивается к треску магнитофона, из которого звучит далёкий отголосок детства, криво ухмыляется и падает на кровать рядом.

– Я помню, как у тебя от них крышу сносило, – говорит он.

Сфинкс щурится и уже готовится защищаться, если нападут. Мозгом он понимает, что Слепой не станет ни нападать, ни издеваться, но не может отделаться от неловких воспоминания из детства и этого странного чувства испанского стыда, которое испытываешь не за другого человека, а за себя пять минут назад. Просто стыда, наверное. Вопрос терминологии.

Слепой молчит, явно исчерпав весь свой запас слов на сегодня, и Сфинкс немного успокаивается.

– Это ещё те твои кассеты, – признается он. – помнишь, ты их для меня выклянчил?

– Странно, что они ещё живые, – хмурится Слепой.

– Кассеты или те, у кого ты их взял? – с хитрый улыбкой уточняет Сфинкс.

Слепой предпочитает не отвечать. Старенький магнитофон заедает при переключении песни, позволяя морально настроиться на новый лад. Сфинкс прикрывает глаза, возвращаясь к ленивому субботнему прослушиванию музыки. Слепой, кажется, решил составить ему компанию, а мнение Сфинкса на этот счёт спросить позабыл. На какой-то момент Сфинксу начинает казаться, что Слепой просто спит с открытыми глазами, но он вдруг поворачивается и лениво тянется, задевая руками Сфинкса, а потом и вовсе складывая их поперёк него. Утыкается лбом в плечо Сфинкса и довольно выдыхает.

– Удобно тебе? – язвит Сфинкс больше для приличия. И немного от скребущей ребра зависти: может, он сам бы предпочёл обнять.

– Вполне, – игнорирует сарказм в голосе Слепой.

Сфинкс только глаза закатывает.

– О, это же твои дирижабли.

Сфинкс поворачивает голову к въехавшему в комнату Курильщику и Македонскому, подталкивающему перед собой чужое кресло. Курильщик непонимающе косится на Македонского, который, видимо, в его присутствии произнёс слишком много слов, равно как и Слепой до этого.

Сфинкс терпеливо вздыхает. В Четвёртой нельзя спокойно послушать музыку, и это ещё Шакал где-то зависает. Остаётся надеяться, что остальные возьмут пример со Слепого и просто молча, спокойно послушают с ним.

Македонский забирается на кровать к ним и усаживается по-турецки.

– Свинцовые? – уточняет он.

Сфинкс очень надеется, что Македонский искренне интересуется, а не издевается, подслушав очередную сплетню Табаки.

– Ведомые, – неожиданно поправляет Курильщик, подъезжая к остальным. Поворачивается к Сфинксу. – Не думал, что ты такое слушаешь, у меня отец их очень любит.

Сфинкс не уверен, как ему стоит относиться к сомнительной похвале Курильщика. Табаки бы сейчас наверняка от восторга визжал. Он только сдержанно улыбается.

– Отлично, теперь у тебя все шансы подружиться с отцом Курильщика, – говорит Слепой, и вот уж его Сфинкс, отрываясь за всех остальных, сверлит таким гневным взглядом, что, увидев его, Слепой точно бы напугался.

Но так как взгляд был адресован единственному, кто его по достоинству оценить не мог, никто не отреагировал как следовало. Курильщик даже набрался смелости устроиться рядом с Македонским, который тут же протянул ему подобранный на кровати орех, угощая и от себя, и от Табаки, который почему-то пропускает всё веселье.

– О! Что я слышу, это же твои дирижабли!

А нет, не пропускает.

Да и веселье, кажется, до его прихода и не начиналось.

– Слепой, двигайся. Я к вам, – рушится неуклюжим ураганом, расталкивая на своём пути всё и вся, попутно хватая у Македонского орех. – Курильщик, золото моё, ты ведь даже не знаешь, как наш сдержанный Сфинкс в своё время с этих завываний бесился. О, это достойно воспевания в балладах…

Сфинкс делает глубокий вдох.

И хочет отпинать почему-то не Табаки, а тихо ржущего ему в плечо Слепого.

========== 24. Под дверью (Лось, Слепой) ==========

Дверь не скрипит, но Лось торопливо придерживает её рукой. Прикрывает, тем самым останавливает на пороге уже обрадовавшийся свободе утренний ветер. Не пропускает его сквозняком в комнату, мимо порога, где, расстелив тёплое одеяло, прямо на полу устроился Слепой.

Лось смотрит на него с беспокойством и малость с любопытством. Не похоже, что ребёнку посреди ночи вдруг стало плохо. Он бы не постеснялся зайти к воспитателю и сообщить об этом напрямую. Если бы хотел, конечно, а то знает он их методы лечения в дикой комнате дохляков: название они себе выбрали говорящее, ничего не скажешь.

Он опускается на корточки рядом с чужим одеялом, думая, как поступить правильно. Ответственный воспитатель, которым он, по идее, должен быть, разбудил бы ребёнка и отправил досыпать положенные два часа до общего подъёма в комнате. Хотя простудиться сейчас, в такую тёплую погоду, будет, конечно, трудновато, так что можно, пожалуй, этим свою совесть и успокоить.

Лось знает, что у этого его подопечного самый, наверное, чуткий сон во всём Доме. Более чутко спит разве что Рекс, но только когда в плохом настроении. А у Слепого слух натренирован так, что проснётся, едва лишь скрипнет половица. Сейчас заставшему его Лосю везёт: утро, сон крепкий, как всегда бывает незадолго до будильника. Слепой его будто не слышит, спит спокойно, подперев щёку костлявым локтём – видимо, вместо мягкой подушки. Конечно, так же удобнее.

Лось старается даже дышать тише, пока думает, как с этим неслушником поступить. Прогнать в комнату к остальным? Разбудить и позвать в учительскую чай пить, пока все ещё не проснулись? Или укрыть одеялом и оставить в покое досыпать недоспанное?

Во всех случаях – он понимает это скорее на интуитивном уровне – Слепой будет жутко раздосадован тем, что его ночные вылазки раскрыты. Почему-то ему кажется, что Слепой не хотел бы, чтобы Лось узнал об этой странной, малость диковатой и пугающей щенячьей преданности. А ещё он знает наверняка: стоит ему только сказать прекратить эти вылазки, Слепой послушает. Он не покажет, как расстроен, не станет просить разрешить ему. Или, тем более, оправдываться. Просто молча кивнёт, и больше Лось никогда не застанет его спящим на пороге под дверью своей комнаты.

Так, пожалуй, стоит поступить ответственному воспитателю.

Поэтому Лось возвращается к себе в комнату, с негромким стуком открывает шкаф с одеждой и тихо кашляет себе под нос.