Текст книги "Не в этом доме (СИ)"

Автор книги: Hitch_642

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Просто ему слишком тепло от всех этих роящихся мыслей, что он нужен, тепло от того, что ветер заглядывает в комнату, но не пробирает, как летняя прохлада, тепло от окутавшего тишину голоса.

Отложенную книгу провожает на диван рядом тихий шорох, шелест страницы и загибаемого уголка. Взрослые обычно так не делают. Взрослые берегут вещи. Слепой запрокидывает подбородок, как если бы мог проводить взглядом, как везучий шорох, закрытую историю, и натыкается макушкой на чужую руку.

– Спокойно, я тебя не прогоняю, – Лось снова улыбается, и в голосе это слышно. – Если хочешь, можешь остаться тут, пока твои кино смотрят. Уверен, твой друг тебе потом всё в таких красках расскажет, что Клинту и не снилось.

Чужая ладонь накрывает макушку полностью. Треплет покровительственно по волосам. Слепой благодарно улыбается. Неумело растягивает губы – ему самому кажется, что это жутко, но раз другим это нравится, если Лосю кажется, что улыбка в человеке это с какого-то вдруг перепуга важно, то он будет стараться. Даже лучше стараться, чем старался полюбить унылую книжку. Честное слово, что за бредятина эти ваши «Маугли», да он примерно с тем же самым каждый день сталкивается.

Ему не надо говорить, что он хочет остаться. Его взрослый слишком мудр, чтобы этого не понять.

Он слушает рассорившихся под подоконником воробьёв, слушает потерявшийся в ветвях ветер и тихое пение почему-то вдруг любящего его – правда-правда! – старшего. Лось тихо бормочет, недовольный, выплетая из длинных грязных прядей затерявшийся листочек, говорит что-то про ванную и какие-то скучные нудные правила, которые всё равно не делают его одним из тех, неправильных, взрослых, коих большинство. Прядки путаются в огрубевших пальцах, как падающие на голову листочки. Большой и указательный пальцы зацепляют по прядке, скользя по всей длине, отчего очень щекотно и очень, очень приятно. Слепой проваливается в полудрёму. Старается не засыпать – это тёплое состояние между сном и явью хочется зацепить, продлить. Во сне время идёт быстрее, поэтому спать сейчас нельзя. Голос над ухом напевает что-то очень весёлое, что-то привязавшееся с утра из-за неосторожно включённого за завтраком радио. Слова в песне стягиваются в одно, гулом заполняя мысли. Дремотное состояние становится всё теплее и невесомее, в него хочется провалиться полностью, и требуется усилие воли, чтобы держаться.

– Лось, ты здесь? – дверь хлопает, когда её грубо пинают, взбудоражено и с каким-то диким восторгом. – Ты не видел Сле…

Голос обрывается, замирает где-то там, на пороге, не пересекая комнату. Слепой досадливо морщит нос, сворачивается клубком, прячет лицо в чужое колено. Только вопреки его досаде, дремотное чувство не успевает рассеяться, когда убранная было ладонь возвращается обратно, накрывает собой висок и затылок почти полностью, прячет от бешеного мира. Слепой благодарен за это Лосю – понимающему, читающему не только тексты книг. Плечи опускаются, а белёсые глаза – слипаются снова.

– Он что, спит? – голос слышится почти над ухом, благо, Кузнечик догадался перейти на шёпот.

– Нет, – Лось усмехается, опускает взгляд на протяжно зевающего ребёнка, уютно пристроившегося у него на коленях. – Пока, – добавляет он.

– Я хотел рассказать ему про фильм, – голос Кузнечика такой разочарованный, что Слепому хочется фыркнуть со смеху.

Ну только тогда ему придётся про фильм этот несчастный слушать. С шуршанием Кузнечик забирается на диван рядом, прислоняется к чужому плечу. Трётся щекой.

– Завтра расскажешь. Сегодня разрешаю лечь попозже, не думаю, что ты сейчас уснёшь.

– Там Волк возомнил себя индейцем, – Кузнечик хихикает.

– Беги к остальным, – Лось хлопает Кузнечика по плечу мягко, и голос снова становится тише. – я перенесу его к вам, когда уснёт покрепче, хорошо? Утром наговоритесь.

– Хорошо, – голос звонкий, и Кузнечик тут же ойкает, когда Слепой дёргается от неожиданности. Голос срывается на противно громкий шёпот. – Доброй ночи.

Он убегает, благо, не хлопая громко дверью, и его шаги, как равно и вся надоевшая реальность постепенно сворачиваются и тонут в тихом шелесте листьев, в тёплом пении и тяжёлой, ласковой ладони.

========== 12. Серёжка (Табаки, Лорд, Сфинкс, Слепой) ==========

– У тебя появилась невероятная возможность меня помучить.

Лорд переводит взгляд с бешеных, наверняка не совсем трезвых огоньков в глазах Табаки на блеснувшую в свете настольной лампы иголку в его руке.

Моргает.

– Что? – переспрашивает он, неуверенно косясь на остальных.

Те подло делают вид, что в комнате их нет, да и не было никогда.

– Ты же её не упустишь, – Шакал подносит иголку к лицу Лорда, отчего тот отшатывается.

Гордость гордостью, а страх перед дикими выходками Табаки никто не отменял.

– Чего ты от меня хочешь? – говорит он вдруг охрипшим почему-то голосом.

– Мне нужен кто-то смелый и не жалеющий ближних своих, – поясняет Шакал, подкатывая Мустанг поближе. – Кто-то, кому раз плюнуть причинить боль, кто не станет жалиться над мольбами о помощи, кто не… опусти руку, Слепой, я уже выбрал Лорда и отвешиваю комплименты ему, чтобы уговорить.

Выдав свои планы, он расплывается в пугающей улыбке чеширского кота. Ничего хорошего Лорд от этой улыбки не ждёт.

От её обладателя тоже.

– Правое, – говорит Табаки и дёргает себя грязными пальцами за мочку уха. – Вот тут, одну. Сможешь?

И снова протягивает Лорду иголку.

– Ну пожалуйста! – приводит свой последний оставшийся в запасе аргумент он.

Лорд нехотя берёт из его рук иголку, понимая, что после этого пути назад уже нет.

– Если вы занесёте туда грязь, его ухо разбухнет и станет размером с голову, – подаёт голос с общей кровати Сфинкс. – поэтому я бы…

Голос приглушается безошибочно накрывшей его рот ладонью валяющегося рядом Слепого.

– Не слушайте, я хочу знать, что будет. Дерзайте.

Подбодренный вожаком Табаки елозит вперёд-назад. Лорд тихо вздыхает, косится на благоразумно спрятавшего голову под подушку Македонского, на явно ждущего криков и брызг крови Слепого и на Сфинкса, который буравит того взглядом.

– Хорошо, – кивает Лорд и поворачивает настольную лампу.

Сфинкс поворачивает голову, кусает зажавшие рот пальцы и резко садится, пока Слепой возмущённо шипит.

– Обработайте хотя бы спиртом! – требует он.

– Иголку или ухо? – растерянно уточняет Лорд.

– Желудок, – советует Слепой, хищно улыбаясь. – Такое на трезвую голову делать вредно, можно и передумать.

========== 13. Вернут (Табаки, Слепой) ==========

Подбородок утопает в мягкой подушке, вместо того чтобы опереться на неё, как о твёрдую поверхность. Табаки досадливо фыркает, отчего лёгкое перышко слетает с чёлки. Покрутившись в воздухе, опускается перед глазами на подушку. Табаки скашивает глаза по-дурацки к носу, разглядывает своевольное перышко и, снова фыркнув, зарывается в подушку лицом.

В комнате никого – обед Табаки никогда не пропускает, и, скорее всего, состайники вернутся к нему с горой бутеров, если, конечно, он не слишком о них хорошего мнения. Может, кто-нибудь потреплет по плечу, скажет волшебное «да ты не грусти», и всё пройдёт.

Комнату через несколько минут наполнят голоса.

И одного из них хватать чертовски не будет.

Табаки слышит, как открывается дверь, но голову от подушки не поднимает. Вернувшийся идёт тихо, по крадуче тихому звуку босых шагов Табаки понимает сразу: Слепой.

Кровать скрипит под чужим весом. Табаки чувствует холодную ладонь, осторожно скользящую на спину. Длинные пальцы поднимаются к затылку, проводят по слегка вьющимся волосам, натыкаются на мелкую косичку с деревянной бусинкой.

– Табаки, – негромко зовёт Слепой.

– Как прошёл обед? – Шакал тут же поворачивает голову.

Не нужно, чтобы Слепой решил, что он тут спрятался от всех поплакать, потому что скучает. Все скучают, но никто же не плачет. Вот ещё. С чего бы вообще поддаваться унынию? Стареет, не иначе. Слёзы хотя бы нельзя услышать, а придать своему голосу бодрости – раз плюнуть.

Табаки это уже целую вечность практикует весьма и весьма успешно.

Чужие пальцы ложатся на его щеку. Слепой морщится, нащупывая на горячем лице влагу. Табаки кривит лицо, хочет отшатнуться. Гадство. Он снова слишком громко думал.

Слепой устраивается рядом, ставит подбородок так же, как Табаки, на подушку.

– Лорда же должны вернуть, – шепчет Табаки. – Я это понимаю, нельзя, чтобы не вернули. Просто мне без него…

Он запинается, думая, какое слово можно подобрать. Слепой молчит достаточно, по его мнению долго, после чего, видимо, опасаясь нового потока слёз, тихо шелестит:

– Скучно?

Табаки торопливо кивает. Вредная привычка в разговоре с незрячим, но Слепой его, кажется, понимает.

– Вернут, – говорит он так уверенно, словно сейчас сам встанет и отправится в ледяную Наружность, схватит блудного сына Четвёртой за ухо и приведёт обратно Домой.

Табаки делает глубокий вдох и с таким же усилием выдыхает. Упирается макушкой в острое плечо, пялится тоскливыми, без вечных огоньков, глазами в никуда.

– Македонский отложил для тебя бутерброды, – будничным тоном говорит Слепой.

Есть Табаки не хочется. Хочется уткнуться носом Слепому в плечо и разрыдаться так, чтобы вся стая из столовой на вой слетелась.

– С ветчиной? – вяло спрашивает он и пододвигается поближе, когда чужая рука накрывает ухо, треплет по волосам успокаивающе.

– С помидорами, – отвечает Слепой, – ветчины сегодня не было.

– Ну и славно. Она у меня уже в печёнках сидит.

– У меня тоже.

Табаки чуть улыбается.

Вовремя: тишина в коридоре за дверью разбавляется чьими-то спорами.

– Да в твоих печёнках кто только не сидит, – фыркает он и вытирает мокрое лицо рукавом.

========== 14. Попрыгунчик (Сфинкс, маленький Слепой, постканон) ==========

– С каких пор ты вообще носишься сломя голову?

Сфинкс буравит ребёнка взглядом очень разочарованного взрослого. Мальчик пожимает плечами и шипит, протирая разодранный в хлам подбородок сырой ватой.

– Попрыгунчик катился под диван, – объясняет свое нестандартное поведение он. – Хотел поймать, пока не закатился.

– Поймал? – Сфинкс вкладывает в голос всё своё ехидство, впихивая в него ещё и традиционное «а я говорил, я предупреждал».

Мальчик сердито хмурит брови и протягивает перед собой перепачканную ватку. Сфинкс вздыхает, качает головой. Отрывает ещё кусок, замедленными, неестественным, но привычными движениями поливает вату перекисью.

– Кровь не остановилась, держи дальше, – и пихает вату в руку ребёнка.

Тот кривит губы.

– Можно просто не оставлять вещи на полу, – тихо бормочет он.

Злить взрослого он не хочет, но они оба, вообще-то, прекрасно знают, что стоявшие непреодолимой преградой между ним и игрушкой ботинки оставлены были Сфинксом. Тот, если честно, сам себя за это корил. Приученный же ещё с детства на полу ничего не оставлять, наученный вечными синяками Слепого.

Сфинкс поджимает губы, изучает ребёнка с минуту. После – сдаётся.

– Да, ты прав. Прости, – говорит он.

Мальчик резко поднимает голову, удивлённое лицо вытягивается. Сфинксу хочется смеяться. Ну да, какой ребёнок будет ждать, что взрослый перед ним возьмёт да извинится.

– Не нужно в следующий раз бежать, хорошо? – Сфинкс наклоняется, рассматривает пострадавший подбородок, – можешь убрать вату. Я бы тебе помог достать твой попрыгунчик, стоило попросить.

– Я не хочу просить.

Сфинкс обречённо вздыхает.

Ну конечно.

========== 15. Шесть лет (Сфинкс, Слепой) ==========

Меня не было шесть лет.

Здесь – прошёл месяц.

Месяц суетливо носящихся с непонятно чем захворавшим ребёнком. Месяц творившегося за пределами Могильника оживленного хаоса, месяц бессонных ночей для потерявшего сразу и меня, и нашего наставника Бледного.

Месяц для оставшегося в прошлой жизни Кузнечика.

Я открываю глаза, просыпаясь от ночного кошмара.

Меня не было долгий месяц.

Луна полная, благодаря чему в комнате не очень темно. Слышно чужое сопение прямо над ухом. Поворачиваю голову. Слепому почему-то разрешили остаться со мной в палате. Сердобольная сестра сказала, что несчастное дитятко тут чуть ли не поселилось, ночами не спало. Сначала кружась вокруг Лося, которого спасти не удалось, потом – вокруг меня. Я, видимо, подавал Слепому какие-то ещё надежды.

Меня разбудил Дом. Точнее то, что он со мной сотворил за этот долгий, растянувшийся на шесть бесконечных лет, месяц. Во сне я снова слышал тот голос, чувствовал жжение в руках. В сонном бреду я сам потревожил себя криком. На лбу испарина, тело – скованно, словно меня связали, бросили здесь, в тёмной комнате. Ещё не до конца проснувшись, пытаюсь выпутаться, пока не понимаю: сковавшие меня во сне цепи в реальности оказались обвившими меня по-коальи руками и ногами. Выдыхаю, восстанавливая дыхание. Присматриваюсь в лунном свете к лицу, уткнувшемуся в подушку рядом. Краснющее, с мокрыми грязными разводами на щеках.

Пытаюсь отодвинуть Слепого от себя, положив ладонь* на плечо.

Не выходит.

Изнанка Дома – насмешница, и теперь мне привыкать ко всему заново. И снова проживать следующие шесть лет, взрослея.

– Слепой, – шёпотом зову я.

Странно, что его не разбудил мой крик. Мне спросонья показалось, что орал будь здоров.

Он отзывается не сразу. Слишком спокоен, расслаблен. Спит крепко, полагаю, впервые за этот месяц. Переживал – забавно. Весь в красных пятнах: я уснул раньше и даже подумать не мог, что он станет плакать. Таким его, вымотанным непривычными для него эмоциями, я ещё не видел. Прежнего меня это бы растрогало. Сейчас мне слишком жаль нас всех.

Подаюсь вперёд. Утыкаюсь носом ему в висок, чтобы рассерженно прошипеть в самое ухо:

– А ну просыпайся.

– М?

Реагирует, наконец. Он сонно поднимает голову. Всё тело спрятано под огроменным больничным халатом, который его заставили напялить при посещении палаты медсестры и из-под которого он теперь пытается выпутаться.

– Ты меня задушишь, – жалуюсь.

Из-под ресниц слабо прорезается его мёртвый взгляд. Слепой разлепляет глаза с большим трудом, и когда это, наконец, происходит, он неуверенно отползает к стене, выпуская меня из слишком крепких объятий.

Нехотя.

Сдаюсь. От ударившегося в эмоции Слепого меня самого уже перекручивает.

– Я никуда не денусь, – обещаю ему я.

Сам себе не верю. Я был здесь всё это несчастное время, а если верить тем, кто за мной следил, иногда даже бродил и разговаривал – в лучших традициях лунатика.

– Ты это не контролируешь, – бормочет он. – Так что не обещай.

Меня как под дых ударяет. Само собой, никому такое не расскажешь, психом сочтут. И тут он такие вещи так спокойно говорит. Получается, Слепой что-то об этом знает.

Ловлю себя на мысли, что совершенно не удивлён.

Хочется встряхнуть его как следует за плечи. Оставляю прошлое в прошлом, и пинаю его, малость не рассчитав с непривычки силы, под колено. Он шипит и зарывается носом в подушку. Недовольно пыхтит с минуту, потом поворачивает свою предательскую зарёванную морду ко мне.

– Чего ты от меня хочешь? – зло выдаёт он.

– Объяснений, – требую я.

Резко сажусь на кровати.

Слепой знает. Всё знает. И то, куда я ушёл, и то, что я вернусь. Вот что тешило его надежду.

Уверенность.

– Я пытался тебя вытащить, – он садится позади меня, слегка пошатываясь. – Но ты не поддавался.

Плохо пытался, хочется сказать мне, но я вовремя кусаю себя за язык. Черт. Не могу его винить за то, что сильнее его. Фиг его знает, может, он правда пытался вернуть меня.

Наверное, в моем молчании сомнение как-то проявилось.

Злюсь недолго. Бледный за моей спиной продолжает полусонно шататься. Все силы потратил на эти ваши эмоции, и теперь, кажется, хочет только лечь спать обратно, вцепившись в меня своими паучьими лапками. И катился бы ты, Сфинкс, куда-нибудь до ближайшего утра со своими вопросами.

Он ничего не говорит, но я слышу его осуждение. С его точки зрения, наверное, это всё выглядит так, словно я зря психую, хотя посмотрел бы я на него в той же ситуации.

– Мы не станем это обсуждать. В следующий раз просто дай мне себя вытащить, хорошо?

Чувствую на плече его холодную ладонь. Морщусь.

Киваю.

– Это уже в твоих силах, – говорит он. – Вполне.

Я поворачиваюсь к нему. Укладываюсь снова: злость сошла на нет, выбеленная прозрачным светом луны. Слепой ложится рядом тут же, зарывается носом мне в майку и снова пытается обнять.

На него непохоже. Затыкаю совесть.

– Меня не было шесть лет, – тихо шепчу я, зная, что он мне навредить не сможет. И никого не позовёт.

– Шесть?

Киваю. Слепой думает какое-то время. Может, не хочет меня выводить, может, боится, что за такой период я стал совершенно другим человеком. Я бы на его месте подумал об этом. Ему навязал заботу обо мне Лось, но он всё ещё здесь, хотя и не должен.

Жду, что он на это скажет. Как отреагирует. Удивится? Испугается?

Наглец безразлично зевает, утыкаясь лицом в моё плечо.

– Много, – выдаёт, наконец, он.

Смеюсь.

Он прав.

Много.

Комментарий к 15. Шесть лет (Сфинкс, Слепой)

*учитывая, сколько раз мне приходило в ПБ сообщение об ошибке, чувствую, что должна пояснить этот момент. я помню, что у сфинкса нет рук, я даже помню, что слепой – слепой. в предложении про ладонь имелось ввиду, что сфинкс за шесть лет на изнанке привык к тому, что там у него руки были, и попытался подтолкнуть слепого рукой, которой уже в доме нет.

========== 16. Поохраняю (Табаки, Слепой) ==========

Музыку наш вожак слушает редко. У него на это барьер какой-то, хотя всем очевидно, что любит. А кто не любит? Все любят. Я вот люблю. И слушать люблю, и петь. А ещё лучше – горланить во все горло, чтобы все кошки на вой сбежались. Правда, тогда Лорд начинает нервничать, но он нервничает всегда, поэтому это ограничение скорее условное.

Падаю на кровать. В комнате тепло, за окном метель, а в тусклом свете под потолком – все такое оранжево-ламповое. Глаза сами так и закрываются. Стоически держусь. «Илиада» сама себя не перечитает, хотя не уснуть под неё кто-то счёл бы двойным подвигом. Укладываю голову поперёк чужого локтя. Слепой тут же дёргается и поднимает голову. Вынимает из ушей наушники и обеспокоенно прислушивается.

Ай.

Потревожил.

Я как-то в этой темнотени и не увидел, что у него эти беруши в ушах, думал, просто отдыхает после своих лесных охот за мышками. Ну или спит. Кто его знает.

– Спокойно, – заверяю его. – Я тут с тобой полежу, за компанию.

– Табаки, твою мать, – бурчит Слепой и укладывается обратно на подушку.

Меня кстати со своего локтя не сталкивает. Ну и замечательно. Довольно улыбаюсь и вытягиваю над собой руки. Ни черта в таком свете буквы не видать. Надо бы сказать Маку, чтобы лампочку поменял. Но для этого лампочку сначала надо достать. Значит, сначала надо сказать Маку, чтобы он сказал Крысе, что надо достать лампочку, потом сказать Маку, что её надо поменять.

Интересно, сколько Македонских нужно, чтобы поменять лампочку?

«Илиада» укоризненно пестрит на меня своими мелкими буковками. Размышления отвлекают от чтения: вечная проблема!

Задираю голову, кошусь на Слепого. Он редко слушает музыку, тем более через наушники. Воплощение: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Поэтому так напугался, когда я его задел. В общем, зрелище редкое. Смотрю с интересом. Глаза у него плотно закрыты, будто спит, брови чуть нахмурил: всё-таки опасается. Ну да, не очень-то расслабишься, отрезав себя от мира.

– Слепой, – зову и для верности толкаю в плечо.

Тот вынимает наушник.

– Я тебя поохраняю, – лыблюсь так широко, чтобы улыбку в голосе можно было услышать.

Слепой не сразу понимает, о чём я. Ну или делает вид. Второе, полагаю, более верно.

– Премного благодарен, – фыркает он.

Но я-то его знаю, ирония напускная. Он снова падает лицом в подушку. Подумав, протягивает один наушник куда-то левее от меня. Хочет послушать музыку со мной! Приятно. Хватаю наушник, немного разочаровываюсь в музыкальных вкусах нашего вожака, но виду не подаю. Даже пытаюсь подпевать через куплет. Незнание слов меня не особо останавливает, а то, что никто не просит заткнуться – тем более раззадоривает.

Не удерживаясь, поглядываю на проявление огромного доверия к моей персоне.

Глаза у этого проявления открыты, но лицо отрешенное. Понаблюдав за ним больше пары секунд, подмечаю, что с выводом об открытых глазах поторопился. Моргает он как-то медленно. И с большими перерывами. Знаю я это состояние, когда глаза начинают слипаться, и момент, в который они в конечном счёте закрываются, ты благополучно пропускаешь. Возвращаю ему наушник – хватит с меня на сегодня такого чудесного безвкусия. Сам не отстаю: зеваю во весь рот и устраиваюсь удобнее. Но нет, спать не буду. Обещал же поохранять чужой сон. Тем более я уверен, что если Сфинкс сейчас вернётся и застанет наше сонное царство, всех распинает в праведном гневе.

Откладываю книгу в сторону, складываю руки на животе, смотрю в потолок. Увлекательнейшее занятие, особенно если он весь в трещинках, а между ними гуляют причудливые тени.

«Илиада» непрочитанная потом как пить дать мстить мне будет.

========== 17. Кличка (Лось, Слепой) ==========

– А что у него с глазами?

– Да! У него что, зрачков нет?

– Да есть, они просто белые. А почему так, Лось?

Он, если честно, и без понятия, что у него с глазами. Вцепился в рукав взрослого, смиренно ждёт, когда тот доведет его, наконец, до кабинета, о котором говорил. В коридоре их тормозит шпана. Он вслушивается, принюхивается. Повисающая после череды вопросов тишина шумно хлопает носом, шаркает по пыльному полу кедами.

Взрослый над его головой тишину нарушает.

– Он слепой, – объясняет он.

Тот, которого только что окрестили, вздрагивает и с любопытством поднимает голову на того, кто неосознанно дал ему новое имя. Слепой это чувствует сразу. Так же, как почувствовал вибрацию, приятную прохладу Дома, когда они только подъехали.

Мальчишки тянут на разный лад понимающее «а-а-а», и ладони, сжимавшие плечи Слепого, подталкивают его вперёд. Дальше по коридору, затем по скрипучим ступенькам – наверх, в два пролёта.

– Проходи, – голос мягкий, добрый. – Садись.

Слепого снова слегка толкают. Он послушно опускается на диван. Проводит ладонями по приятно бархатной обивке.

– Мне нужно кое-что тут уладить, потом проведу тебе экскурсию, – обещает его взрослый, которого мальчишки назвали Лось. Слепой до этого не слышал кличку, но усвоил её сразу же, как принял новое, данное ему имя.

– Те ребята зрячие?

– Да, – в голосе грустная усмешка. – Поверь, компания, тебя встретившая, достаточно пестрит и без слепоты.

Слепой кивает. Он примерно понимает, что имеет ввиду Лось. Он уже говорил об этом месте, но и в своих попытках его представить себе перед сном Слепой не мог и подумать, что место, в которое его переводят, будет… говорить с ним.

Он расслабленно откидывается на спинку дивана, всем своим видом выражая крайнее удовольствие от того, что здесь оказался. От шуршащего бумажками Лося это не укрывается. В голосе слышна тёплая улыбка, о которой Слепой пока только догадывается подсознанием.

– Нравится тут?

– Да.

Они молчат, пока старший заканчивает свою работу. Чем бы она ни была, занятие это муторное, утомительное и очень долгое. Слепой терпеливо ждёт и, как только слышит, как Лось поднимается из-за стола, тоже выпрямляется. На плечо снова ложится ладонь.

– Тебе дадут кличку, – по дороге вдоль коридора рассказывает Лось, – а ещё возможно поколотят, главное, не жалуйся директору. Мне можно, у меня в кабинете аптечка. Если совсем плохо станет.

Слепой чуть не спотыкается. Взрослый, который знает, что дети втихаря дерутся, но не кричит на них за это? Хочется задать пару уточняющих, но собственный голос говорит вдруг совершенно другое:

– У меня уже есть кличка.

Надеется, что Лось понимает: ни на какую другую Слепой не согласен. Только на ту, что дал ему он.

– Вот как? – старший снисходительно ухмыляется. – Полчаса в Доме, а уже нашёл себе крёстного?

– Ты представил меня тем ребятам, – Слепой послушно останавливается, когда ладонь на плече слегка сжимается.

Слушает скрип двери и делает шаг в комнату.

– Осторожно, тут порожек, – предупреждает Лось и тут же хмурится. – Я просто сказал им, что ты слепой. Обычно клички дают друг другу дети. Мы, воспитатели, их разве что принимаем, малыш.

– Меня она устраивает, – он ведёт ладонью по шершавой стене, доходит до указанной ему кровати. – Лучше, чем то, что могут придумать другие дети. Мне бы не хотелось быть каким-нибудь… – наклоняет голову, прикидывая, каких максимальных высот может достичь фантазия сверстников, – какими-нибудь, не знаю, Вонючкой.

– Ты только Вонючке об этом не говори, обидится, – в голосе вдруг не слышно ни намёка на смех, Лось абсолютно серьёзен. – Если с ним пересечешься, конечно.

Слепой улавливает серьёзность тона и с такой же серьёзностью кивает.

Конечно.

========== 18. Заботятся (Четвёртая) ==========

В Четвёртой понемногу, по-своему друг о друге заботятся.

Для того, чтобы это заметить, Курильщику не нужна хваленная наблюдательность, о которой поэмы возводит Сфинкс. Здесь все очевидно и в какой-то степени, возможно, даже трогательно. В той, в которой не крипово, конечно. Все здесь, за исключением Лорда и его самого, – старожилы. Может, поэтому.

Какой-то любви и привязанности со стороны состайников к себе Курильщик особо не чувствует. Конечно, здесь к нему относятся куда лучше, чем среди Фазанов. Не корят за то, что не сделал уроки до всеобщего отбоя – хотя бы потому что здесь вообще нет какого-то фиксированного времени отбоя. Или вообще времени. Или вообще отбоя.

И чтобы хоть кто-то в Четвёртой ещё утруждал себя тем, чтобы делать уроки.

Ага, щас.

Курильщик замечает это довольно часто.

Он застаёт Македонского, умудрившегося отключиться на месте Чёрного. Никому в комнате и в голову бы не пришло на километр подойти к его кровати, а этот умудрился на неё явно с разбегу рухнуть.

Курильщик подъезжает ближе, рассматривает тряпку в чужой руке, обнимающей подушку. Конечно, вряд ли Чёрный разозлится на тихого Македонского за это, но тряпка грязная, а наволочка – идеально белая, хоть сейчас бери в рекламу стиральных средств.

Надо бы разбудить. Тянет руку, хочет положить на плечо, потрясти легонько, но слышит шипение над ухом. Поднимает голову. Наклонившийся к нему Горбач предупреждающе прикладывает указательный палец к губам, но на Курильщика даже не смотрит.

– Устал похоже, – бормочет очевидное он. – Но Чёрного такой милой картиной не проймёшь.

Горбач обходит кресло Курильщика, подкрадывается к спящему. Поднимает за плечи, неловко кряхтит. Перекладывает на его кровать. От всех этих манипуляций Македонский только чудом не просыпается.

– Не шуми, хорошо? – просит Горбач, отнимая у состайника тряпку.

Курильщик недовольно поджимает губы. Его затыкают, даже когда он молчит, но он согласно кивает.

Похожие вещи происходят довольно часто.

Курильщик к этому не привык. Ни у себя дома, в том месте, которое здесь все, как в средневековой безграмотности зовут Наружностью. Ни в своей первой стае.

Он как-то впадает в ступор, когда застаёт Слепого, устроившегося на общей кровати, головой на коленях у лениво курящего трубку Табаки. Тот выглядит непривычно обеспокоенным и второй рукой, не занятой трубкой, гладит дремлющего по волосам.

Курильщик вопросительно смотрит на Шакала. Знает уже, что вопросы задавать вслух бесполезно.

– Не здоровится нашему вожаку, – вдруг совершенно спокойно и без ужимок поясняет Табаки.

Табаки никогда не отвечает прямо на его вопросы, а тут вдруг даёт ответы, не дожидаясь, пока спросят.

Курильщик хмурится. Похоже, и впрямь волнуется, раз свои скоморошьи замашки забросил. Ну, Фазаны бы больного связали и укатили бы в Могильник при первом же чихе, а здесь вон сказки какие-то на ухо шепчут и по голове гладят.

Курильщик брезгливо смотрит на Слепого, который, услышав их разговор, свернулся клубком и закашлялся. Табаки поправляет ворот его свитера, кутая до подбородка.

– Сам не боишься заразиться? – спрашивает Курильщик.

Шакал чуть поднимает бровь, так строго, будто хочет пожурить Курильщика, словно ребёнка, ляпнувшего что-то глупое.

– Зараза не липнет к заразе, – широко улыбается Табаки.

Спохватившись, он освобождает обе руки, впихивая растерявшемуся Курильщику трубку. Наклоняется к Слепому и ныряет длиннющими грязными пальцами под чужой мокрый уже насквозь свитер. Выуживает градусник, щурит глаза, вглядываясь в деления при тусклом свете. Цокает языком.

– Мак! – орёт вдруг так, словно уши одновременно вздрогнувших от неожиданности Курильщика и Слепого находятся в километре от него. – Тащи полотенце и водку, будем градус снижать!

Они беспокоятся друг о друге постоянно. Если Курильщика выгнали из Первой за то, что он якобы – на этом он всегда кривит губы – привлёк внимание к своей проблеме, к проблеме большинства в той стае, здесь на это вообще забивают.

Он сонно трёт глаза, ещё до конца не проснувшись, вяло наблюдает за устроившимися на краю с другой стороны кровати Сфинкса и Слепого. Сфинкс держится прямо и важно, смотрит сверху вниз на зевающего во всю пасть Слепого, который заученными движениями быстро застёгивает пуговицы на чужой рубашке.

Не пропуская ни одну, не бредя пальцами наощупь.

– Спасибо, – коротко кивает Сфинкс и поворачивает голову.

Следит за тем, как Слепой нагибается к спинке кровати, отыскивает висящую на ней джинсовку. Накидывает на плечи Сфинкса, и только после этого сам поднимается с кровати, бредёт, сонно спотыкаясь к заваленному хламом и одеждой шкафу.

– Поберегись! – в комнату, преграждая дорогу вожаку, влетает Табаки. Останавливается в паре сантиметров от Слепого и, повертевшись по сторонам, важно объявляет: вы чего тут возитесь, мухи сонные? Давайте пулей. Там карамелек навезли, собирайтесь, пока Птички всё не склевали.

Ни на кого его увещевания, естественно, не действуют, но он всё равно старается.

Курильщик просыпается, когда чувствует чужую ладонь на плече. Он понимает, что выглядит, наверное, ужасно глупо, заснув за столом за уроками в комнате, где про уроки никто и слышать не слышал, и делал их раз в полгода от силы и то – чтобы было о чём с учителем поспорить.

– Может, отнесем его? – голос над ухом очень пытается быть тихим, но у него это ужасно выходит. – Здесь же жутко неудобно, совсем себя замотал наш Курильщик.

Курильщику не нужно, чтобы его таскали с места на место. Уснул и уснул, почему просто не оставить его в покое? Шёпот совсем рядом, раздражающий и мешающий. Мутный, неразличимый.

– Разбудим, – мягко возражает второй голос..

Курильщик мысленно соглашается с ним. Они же заботятся друг о друге, вот пускай и заботятся дальше. Он тут причём?

– У него потом знаешь, как спину ломить будет? – не унимается первый. – Я так как-то задремал вон под тем деревом, чуть шею себе потом не…