Текст книги "Где воды меняли свой цвет (СИ)"
Автор книги: Гайя-А
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
========== Пролог. На берегу ==========
– Красота извечна; поистине, она рождается при встрече взгляда с прежде мертвенным совершенством ракурсов и деталей; она попросту не существует до той поры, пока некто не скажет: это – красиво. А потому…
Служанка-компаньонка зачитывала притворно-выразительно философский трактат «О красоте и благородстве», полное название которого занимало три первые страницы, а оглавление – следующие тридцать. Свечи источали приятный вишнёвый аромат. Слышался скрип кресла, в котором ёрзала другая компаньонка, – она пыталась умоститься и незаметно задремать. Тише всего звучали мазки краской по холсту или палитре.
Леди Сонаэнь Орта, ради которой присутствовали компаньонки, слуги, художник и два десятка стражей у ворот дома, безмерно скучала.
Третий час она не шевелилась. Художник приобрёл популярность недавно – Сонаэнь не сомневалась, её супругу, прославленному полководцу Лиоттиэлю, он обошёлся в небольшое состояние. Ниротиль не обладал никаким подобием художественного вкуса, но, если что-то стоило достаточно дорого, этого было достаточно для того, чтобы её муж это оценил. Особенно если из-под пера мастера вышел портрет рыцаря Лияри – в полном боевом облачении, рвущегося в бой. Сонаэнь знала правду о своём муже: он мог быть очень и очень мелочен.
И мстителен. «Лучше бы позировали его драгоценные солдаты, – Сонаэнь невольно сжала зубы, разминая плечи, – но нет, он предпочёл оставить маяться при дворе меня, а сам сбежал с армией!».
– Меньше теней, мастер, – посоветовала она художнику. Копна тёмных кудряшек чуть дрогнула. Леди Орта едва удержалась от ухмылки.
Она чувствовала, что раздражает его, и ей это нравилось. Из всех вещей, которыми Сонаэнь научилась наслаждаться, возможность безнаказанно раздражать нижестоящих оказалась наиболее приятной. Грешное удовольствие – иметь власть над кем-то, кто не может ей противостоять.
Хотя с художником следовало быть осторожнее. Он действительно был одарён и мог как польстить своим покровителям, так и изобразить их чудовищами. Мазком кисти. Даже не стараясь.
– Скоро можно будет идти, мастер? Я опаздываю. – Она поправила траурное покрывало на плече, опустила взгляд в ручное зеркало на столике перед собой. Послышался звук падающих кистей:
– Конечно, миледи. Мы продолжим в другое время, возможно, ваше позирование больше не понадобится.
Она была уверена, что не понадобится. В крайнем случае она могла заставить сидеть на месте компаньонку: лицо мастер-живописец уже прорисовал тщательно, а вот на платье застопорился. Отчего-то художнику понравилось не парадное облачение, хотя писал её мастер в чём придется. До этого утра.
Когда следовало явиться на траурную церемонию одного из южных семейств и она была облачена в серое и красное.
Демоны побрали бы моду на показную религиозность, почему-то выявлявшую себя в трауре больше, чем в празднествах. Мода на траурные одеяния менялась непредсказуемо, а с частотой, с которой Сонаэнь наносила светские визиты, значительная доля её расходов возросла.
Она пригладила плотное серое покрывало с бордовой каймой на левом плече. Покрутила ногой в туфельке, проверяя, не трёт ли. Ничего не могло быть хуже, чем натирающая новая обувь, ведь значительную часть церемонии предстояло провести стоя.
Готовясь к выходу, она замедлила шаг у спальни старшего сына. Ей не стоило раздражать сестру мужа – холодную старую деву, которую Ниротиль привечал и которая была без ума от племянников.
– Госпожа отпустила мастера-живописца? – поинтересовалась компаньонка золовки у Сонаэнь. Леди Орта кивнула, прислушиваясь к звукам из внутренних покоев.
– Проследите, чтобы он не прыгал после обеда; у мальчика испортится осанка.
– Прослежу, госпожа.
Уходя, Сонаэнь услышала, как несносная старуха шипит вслед:
– …позировать в трауре – неслыханно! Это дурная примета.
Как всегда, леди не повернула головы.
День был самым обычным, ничем не отличающимся от всех прочих. До того мгновения, когда руку Сонаэнь, поднимающейся из паланкина у траурного двора Храма Малых Сил, не подал старший полководец Элдойра, отец госпожи Правительницы, Ревиар Смелый.
Мгновенное сомнение, очевидно, отразилось на лице, потому что полководец чуть поклонился:
– Позвольте в отсутствие брата Ниротиля составить вам компанию, госпожа. Надеюсь почтить тем самым память нашего друга и честь вашей семьи.
Выражая уважение, он не притронулся к ней, но протянул белый шарф, за который леди и взялась. Жестом этим пренебрегали слишком многие, но Ревиар Смелый – никогда.
Они заняли места – амфитеатр для погребальной церемонии был почти весь заполнен. Серые с красным одеяния перемежались с чёрными королевскими плащами. Серых одежд было больше. Началось чтение Писания.
Несмотря на то, что всем полагалось хранить добродетельное молчание, то и дело Сонаэнь слышала шуршание платьев и шепотки дам позади. К ним она привыкла. Вовсе не обязательно она была предметом обсуждения – хотя это и не было исключено. Впрочем, если её сплетницы и сплетники и рискнули бы обсуждать, полководца Ревиара задеть бы не посмели.
Сонаэнь не оглядывалась. Годы в Ордене приучили её к простому знанию: ничто так не переоценено, как внешняя добродетель. Репутация великого полководца делала всех вокруг слепыми и глухими. Точно так же, как слепы и глухи они были к её мужу.
Никто не рисковал даже подозревать мастеров войны – в чем бы то ни было.
Даже очевидное становилось вдруг невидимым. Так, никто не видел синяков на её руках и лице. Никто; а если и замечали, то предпочитали забыть – обычное явление, мужчина, наказывающий или бьющий свою жену, но только не старший полководец. Ни одного из них не могло коснуться пятно несовершенства.
Иначе оно коснулось бы и всей чести армии Элдойра, а в армию последние пятнадцать лет верили столь же истово, как в Рай, Ад и воздаяние могилы.
Проповедь после чтения Писания началась. Молодой Наставник звонко повествовал о доблести покойного и безмерном горе осиротевшей семьи. Сонаэнь чуть придвинулась к полководцу Ревиару. Он лишь скосил на неё спокойный взгляд – и леди Орта оборвала уже рвущийся из груди вопрос: «Для чего вы сопровождаете меня?». Очевидно, воитель не собирался раскрыть свои планы прежде, чем закончится церемония прощания.
Ждать было утомительно, но следующий час прошёл быстро. Вдова покойного не рыдала и не голосила, проповедь также не затянули, а сопровождать носилки с телом к кладбищу отправились лишь ближайшие родственники и друзья.
– Итак, мой господин? – подтолкнула Сонаэнь полководца, стоило им оказаться в безопасном уединении её паланкина. Ревиар Смелый без улыбки склонил голову.
– Госпожа Латалена из Элдар возвращается из ссылки меньше чем через год – она получила смягчение приговора от Правителя. Я прошу вас отправиться к ней, чтобы возглавлять сборы и проследить за её временным расположением.
– Я удивлена просьбой, господин. Почему именно я?
«Удивлена – это слабо сказано, – сдерживала себя изо всех сил Сонаэнь, сжимая руки под покрывалом, – звать жену брата-полководца присмотреть за опальной принцессой низложенной династии? Для этого нужен действительно веский повод». Ревиар Смелый не подал виду, что в его просьбе кроется нечто необычное.
В тёмных его глазах не мелькало и тени напряженности. Он лишь пожал плечами:
– Вы не раз бывали в военных походах и гарнизонах, я уверен, что справитесь. Вы – из Ордена Госпитальеров, а значит, можно положиться на ваш ум и наблюдательность. Ваш супруг не станет возражать, за это я могу также поручиться. Наконец, происхождение и положение позволяют приблизить вас к леди Латалене.
– Есть другие дамы нашего сословия при дворе. – У Сонаэнь были мысли, но озвучивать она их не рискнула.
– Оставьте, – резко бросил Ревиар, подаваясь вперёд, – это не одни лишь интриги двора. Моя госпожа в опасности – её возвращение слишком многих поставило бы под удар.
– Вы полагаете, – она медленно подняла глаза на полководца, – что некто, надеясь услужить правящей династии, покусится на жизнь наследницы предыдущей? И втравит её единственного сына в противостояние?
Леди Орта не произнесла слова «Смута» – это было бы слишком страшно. Одного слова достаточно для того, чтобы вернуть назад ужас дней войны и разорения.
– Я знаю тех, кто именно так представляет себе разрешение конфликта, – кивнул, чуть погодя, Ревиар.
Чутье подсказало Сонаэнь, что допытываться не стоит. Она могла приноровиться к характеру Ниротиля. За годы переписки с ним она изучила его ход мысли. Его способ убеждения. Но и за три жизни ей не удалось бы проделать то же с Ревиаром Смелым из Кельхи. Эта добыча не была предназначена ей.
Все знали, где лежат интересы полководца Ревиара. Или думали, что знали. Рыцарь одной королевы, отец другой, он никогда не занимал чью-либо сторону в переговорах, кроме поддержки белого престола и его закона.
– Рядом с леди Латаленой все эти годы множество фрейлин, не понимаю, зачем я ей, – всё же рискнула высказаться Сонаэнь. Полководец невесело усмехнулся:
– Быть фрейлиной сосланной принцессы в чужой стране? При том, что больше, чем на год, им запрещено оставаться при леди Латалене? Последняя надежда для засидевшихся в невестах дочерей дворян. Но мне жаль, что вы однажды не стали одной из тех, что служат ей. Это тоже могла быть достойная жизнь.
Взгляды их встретились. Сонаэнь медленно, очень медленно постаралась натянуть ниже на запястья рукава своего серого платья.
Никогда нельзя быть уверенной в том, на каких частях тела остались синяки или ссадины.
– Я не жалею о том, что эти годы служила своему супругу, – слова дались легко – как и всегда, – и готова служить белому престолу, господин. Если моя работа в качестве наблюдателя вас устроит…
– Моя леди поручила мне выбрать. К госпоже отправляют четырех фрейлин, и я могу отправить лишь одну из них. Мог бы – отправил бы воительницу со званием.
Сонаэнь подавила нервный смешок. Из всех воительниц, которые ей встречались, подавляющее большинство могло бы посрамить повадками портовых шлюх. Ни одна из них не составила бы достойную компанию госпоже из самого благородного и именитого дома Поднебесья.
– Я выбрал ту, что зарекомендовала себя за годы службы в Ордене, – прервал её размышления Ревиар, – будем откровенны, леди Орта. Пустоголовые дурочки не задерживаются с госпитальерами надолго. Не становятся мастерами. Эта служба требует аккуратности.
– Я мало что понимаю в военной тактике и стратегии, – Сонаэнь не могла не ощутить легкого приступа тщеславной гордости за то, что полководец оценил её достижения, но постаралась скрыть это в голосе, – ваши клинки принесли нам немало славных побед. Я знаю только скальпель и хирургические ножи.
– Но и с ядами вы умеете обращаться, – скупо улыбнулся Ревиар, – ядами разных родов. И сможете понять, если встретите один из них.
Она промолчала.
– Я присягнул леди Латалене задолго до того, как моя дочь появилась на свет. Теперь о моём зяте говорят, что он узурпировал трон предыдущей династии – и госпожи Латалены. И ни одной из сторон я не враг. И всё ещё надеюсь сохранить равновесие. Я не прошу вас провести с леди Элдар целый год. Я не смею просить, – он чуть склонил голову набок, оценивающе разглядывая женщину перед собой, – три, четыре месяца, может быть. До того дня, когда я сам смогу обеспечить госпоже лучшую охрану без препятствий её семьи.
– Вы говорите об этом как о военной операции.
– Это политика, леди Орта. И давайте понадеемся, что военное участие не понадобится.
Сонаэнь задумчиво кивнула.
Прощание вышло спешным. Великий полководец покинул её паланкин у ворот дома Лиоттиэля и дальше отправился пешком. Зелёные плащи сопровождавших молодых воинов быстро исчезли, растворившись в городской толпе.
Дом приветствовал леди Орту уютными звуками дневной суеты. Сонаэнь обошла оба внутренних двора по галереям, убеждаясь в процветании своего маленького царства.
Всё было отлажено; как бесперебойный механизм драконьих часов, жизнь текла по раз отведённому ей руслу. Служанки уже выполнили свои дела, и в комнатах и залах дома царила приятная тишина, прерываемая кое-где потрескиванием дров в очаге; от чёрного входа слышалась бойкая торговля кухарки с зеленщиком; в тренировочном дворе двое юношей – ученики полководца – занимались спаррингом на кельхитских саблях.
Сонаэнь любила дом, когда Ниротиля в нём не было. Возвращение мужа всегда вносило сумятицу и неудобства. Нужно было заботиться о многом: достойно выглядеть для бесконечного потока знатных гостей, отвечать на приглашения и письма, в конце концов, следить, чтобы полководца никто не беспокоил, когда ему того не хотелось. В его отсутствие леди Орта могла позволить себе читать книги, навещать подруг и Орден.
К счастью, даже с учётом последних лет, долго супруг дома не задерживался.
Сонаэнь помедлила, прежде чем заглянуть в детскую. Конечно, Нарт вовсю скакал на кровати с подушкой. Женщина не могла не улыбнуться, глядя на то, как сын колошматит рассерженную няньку, зная, что закончится это его пылкими объятиями и заверениями в вечной любви. Перья летели по всей комнате.
– Мамочка пришла! – вскрикнул Нарт, и Сонаэнь скользнула навстречу из-за колонны арки.
Глазами лишь поймав предупредительные знаки няньки, леди Орта пригладила волосы сына. Зловредная золовка была где-то рядом.
– Молодой господин пообедал, затем играл во дворе, затем играл с мячом…
Сонаэнь кивала на слова няньки, но мысли её были далеко.
Только взгляд на сына возвращал в настоящий момент. Сонаэнь расплывалась в улыбке, стоило ей только заглянуть в его глаза. Серые, как у отца, да; но во взгляде всегда читалась только безмятежность – и никогда гнев или боль.
– Соберите мои вещи, – вслух произнесла Сонаэнь, зная, что компаньонка обязательно услышит.
– Мама, ты уезжаешь?
Сонаэнь улыбнулась, пряча собственную печаль.
– Да, мой хороший. Ты останешься с тетей. Но ты в доме старший. Помнишь?
– Ты к отцу едешь? – Нарт посерьёзнел. Сонаэнь могла сказать, что и в пять лет её сын уже прекрасно чувствовал напряжённость, не уходящую из отношений родителей. Она вновь обняла сына:
– Нет, дорогой. Я еду на Север.
Комментарий к Пролог. На берегу
;)
========== Волчья княгиня ==========
Дорога змеилась между холмов Лунолесья, растекаясь на десятки тропок, тропинок и едва заметных стежек в кое-где ещё примороженной зимой траве.
После отвоевания западного Черноземья караван-навигаторы зарабатывали состояния на прокладывании маршрутов: стоило пройти одному-двум дождям, и приходилось искать объезд. Караванщики постоянно рисковали жизнями: где-то по пути заседали разбойники или дезертиры, где-то – мятежные села перегораживали дороги. Иногда разливались реки, и необходимо было сделать крюк в сто двадцать вёрст в поисках более-менее проезжего брода или крепкого моста.
Спутниками Сонаэнь в путешествии стали такие же госпитальеры и миссионеры, двигающиеся на восток, – подозрительно сострадательные к спутникам и не мучающие их ежевечерним чтением толкований Писания и богословскими трактатами; трое мастеровых, мечтающих открыть столярную лавку где-нибудь в городах у границы Приозерья, и две семьи переселенцев, спешащих до первой пахоты и поры посевов обосноваться на новом месте. Большую часть времени их женщины занимали себя разговорами о хозяйстве и мужьях.
Всего спустя неделю у Сонаэнь начинали ныть зубы при виде их скучных лиц и пустых глаз. Бог, конечно, велел быть равно приветливыми ко всем, но никогда не говорил, что их при этом на самом деле следует любить.
Сонаэнь хватало на брезгливость в лучшем случае. Они были другие – и всё тут.
– Что ж у тебя, голубушка, детишек только двое? – с причитающей интонацией восклицала одна из крестьянок. – Мальчишки, да?
– Хвала Господу, сыновья, – зачем-то отвечала компаньонка. Сонаэнь не успела смерить её уничтожающим взглядом, потому что говорливая попутчица только ответа и ждала:
– Это оно хорошо, а только мрут детишки-то. Моих Бог прибрал троицу. А про запас, как говорят: живот болит, а родит… ты молодая, ещё рожай и рожай…
В Ордене учили дарить сочувствие и сострадание даже молчанием. В лучшем случае Сонаэнь хотела в такие минуты одарить ударом ножа в глаз.
Другая попутчица была совсем юной. Бесконечно влюблённая в собственного мужа, она чаще прислушивалась к тому, что он говорил у костра, блестя большими круглыми глазами, но иной раз появлялась у Сонаэнь, будто робея в присутствии более старших женщин. Эта компания не вызывала у леди отвращения, но по-прежнему нагоняла тоску.
Когда же караван покинули госпитальеры, стало не с кем поговорить. Сопровождавшие переселенцев всадники плохо понимали хину, новобранцы из её собственных стражей считали себя выше того, чтобы разговаривать с женщинами. Пусть даже и леди.
– Как выглядит граница? – полюбопытствовала Сонаэнь у поравнявшегося с паланкином воина. Всадник пожал плечами в неопределённом жесте:
– Никак не выглядит, госпожа. Да пусть госпожа не беспокоится. Далеко ещё.
– Когда мы окажемся на той стороне, нас встретят?
– Да пусть госпожа не боится.
Одинаковые ответы на важные вопросы бесили. Сонаэнь задумалась, понимает ли хоть один из воинов, выделенных ей в сопровождение, каковы были её годы на службе Ордена.
Ей довелось повидать полевые лагеря и то, что точно любого из новобранцев заставило бы испугаться.
Леди Орта вздохнула, устраиваясь в носилках удобнее. Хотя прошло всего лишь десять дней с расставания, она безумно скучала по сыновьям. Особенно по старшему. Ему было почти пять, её любимому мальчику, её Нарту, – и, думая о первенце, Сонаэнь ощутила знакомую боль в груди.
Младшего она могла любить чистой, опробованной любовью матери к детям; она могла отпустить тяжёлые мысли и сомнения – он был всего лишь ребёнок, маленький ребёнок на её руках или в объятиях нянек. Но Нарт был иным. Нарт был – всё: её неисполнившиеся надежды, безответная погибшая любовь к мужу, страхи. Нарт был живым напоминанием о тех неделях и месяцах, когда она его не хотела и по непонятной причине тянула с избавлением от беременности, словно, откладывая ещё на день, могла что-то изменить.
Нарт стал её местью, последним выражением ненависти к мужу; она не могла забыть Тило, когда ночью, тайно, явилась к нему, стоявшему с кочевыми войсками в степях. Помнила его руки на округлом животе, где вовсю билась новая жизнь, и отменить уже ничего было нельзя. Помнила отчаянное, испуганное выражение лица полководца Лиоттиэля, и вдруг, спустя долгие годы мук, всё изменилось в мгновение ока.
Внезапно у неё была над ним почти безграничная власть.
Нарт был этой властью. Нарт был её свободой. Залогом выживания.
Всего через год с ним придётся расстаться, с её золотым ребенком, – ему предстоит учиться быть мужчиной; уйти по пути отца, в войну, кровь, грязь и ненависть; но пока что, всё ещё, он её мальчик и Ниротиль не может забрать его.
День перевалил за полдень. Небо, с утра яркое, затянуло одной сплошной хмарью. Компаньонка в следующем паланкине отчаянно пыталась поговорить хоть с кем-то из сопровождавших леди всадников. Наконец кто-то из ведущих караван десятников объявил привал.
– Где устроится наш лагерь? – спросила первым делом Сонаэнь, когда паланкин качнулся и медленно, неровно опустился на землю. Молодой паренёк из сопровождающих неловко поклонился:
– Где прикажет госпожа.
– Где становище войск?
– Не имею знать, госпожа.
Леди Орта поморщилась.
– Разбивайте на возвышении. Лучше ветер, чем потоп, – кажется, скоро пойдёт дождь.
Новобранец помялся было, но всё же подчинился. Весенний ливень хлынул всего лишь несколько минут спустя.
***
…В дождь ей всегда хотелось спать. В тот раз, шесть лет назад, они стояли лагерем чуть восточнее и дожди были значительно теплее, летние. Охряные шатры в долине у реки были окружены веселящимися бездельниками, везде сновали торговцы и укрытые с головы до ног женщины-кочевницы – жён было не отличить от наложниц и тех и других – от спешащих продаться блудниц.
Сердце у Сонаэнь забилось быстрее.
Страха не было.
Она не видела Тило почти восемь лет. Восемь лет муж жил в не самых приятных воспоминаниях и в письмах. Писем было много, и со временем Ниротиль превратился из живого мужчины в неровные строчки, в которых он мог быть любым. Нежным, заботливым, доверяющим. Прорывались и тёмные его черты: подозрительность, вспыльчивость.
Но каким он будет на самом деле спустя восемь лет? Сонаэнь задержалась, обходя шатер по настилу. Комок в горле угрожал удушьем. Компаньонки привычно молчали. Наконец леди поправила вуаль и шагнула вперед – к распахнутому пологу.
В мечтах они встречались после долгой разлуки наедине. В реальности вокруг полководца собрались подчинённые. Линтиль, насколько могла видеть Сонаэнь, был безобразно пьян, судя по красному лицу и расфокусированному взгляду. Ясень, как всегда, одетый в безупречно вычищенный костюм, стоял за правым плечом полководца. Сам Тило опирался на трость одной рукой, второй держался за подпорку шатра. За занавесью, отделявшей спальное место полководца, острый взгляд Сонаэнь обнаружил женщину, бесстыдно развалившуюся на постели.
– Госпоже угодно что-то? – спросил наконец кто-то из воинов. Сонаэнь собралась с духом.
Подняла вуаль.
Никто не двинулся с места. Только Тило чуть склонил голову, и призрак слабой улыбки мелькнул на его губах.
– На сегодня мы закончили.
– А поставки, мастер…
– Все. Вон. Закончили на сегодня.
Воины покинули шатер, но Ниротилю пришлось повысить голос ещё раз:
– Гедати! Иди отсюда.
Красавица из-за занавески выбралась, похожая на длинноногую изящную газель. Медлительно, сознавая силу собственной красоты, прошлась по шатру, подошла к полководцу, наклонилась – он опирался теперь о стол обеими руками – поцеловала в щёку, скользнув губами к шее, – и безмолвно выплыла наружу. Чуть задержавшись у порога.
Сонаэнь не взглянула на нее.
– Наложница, – прокомментировал Тило, когда они остались одни, – и замучившие меня приятели её отца из племени Бигум. Заходи, госпожа моя. Располагайся.
Она молча повиновалась. Горло перехватывало от его вида.
В выцветших на солнце русых волосах она могла видеть больше седины. В уголках рта – новые морщинки. Тени под глазами. Заострившиеся черты лица. И всё же могла безошибочно угадать Ниротиля, каким он был, когда она впервые его встретила – ещё до войны, до ранений, до их брака.
Время исчезло. Казалось, не изменилось ничто вокруг, кроме неё самой. Если бы кто-то сказал Сонаэнь, что прошло восемь лет, она не поверила бы вестнику. Она бы не поверила, если бы кто-то сказал, что они вообще женаты.
– Я услышала, что ты болен, когда уже собиралась покинуть лагерь Ордена, – призналась Сонаэнь за столом. Ниротиль вежливо улыбнулся:
– И бросилась спасать меня? Похоже на тебя.
Она не удостоила это комментарием, лишь пожала плечами.
– Ты теперь мастер исцеления, – серьёзным тоном добавил полководец, – поздравляю. Это большое достижение, госпожа моя.
– Ты так думаешь.
– Я так думаю, действительно, – он усмехнулся, – мне тяжело видеть сестёр, что могут превзойти меня с мечом. Могу представить, как бесятся магистры, которых ты превзошла мозгами.
Сонаэнь расхохоталась. Слово за слово, разговор обрел лёгкость.
– Так ты болен? – полюбопытствовала она. – Почему не писал последние месяцы?
– Поранил руку, ничего серьёзного. Больше кашляю.
– Я посмотрю на руку?
Суставы были здоровы, как и кости, но Ниротиль зашипел и поморщился, стоило ей надавить в нескольких точках.
– Лекарства и повязки будут не нужны, – сделала она вывод, – обычные методы не сработают.
– Никаких шаманских заговоров, женщина.
– Я изучала лечение Силой.
– Я сказал, никакого колдовства! – Он нахмурился, отвернулся. Сонаэнь пожала плечами:
– Невежество я не лечу, Тило. Ты вправе отказаться.
– Ты надолго?
– Это от тебя зависит. Я здесь потому, что меня направили в госпиталь.
Это было не так сложно, как Сонаэнь ожидала. За годы с госпитальерами она повидала воинов. Встречались те, что из скромности отказывались от целительницы, предпочитая компанию своего пола. Но за все годы она не встретила ни одного, кто готов был бы рисковать ради скромности жизнью. Или, как в случае с её мужем, способностью к фехтованию.
К вечеру Ниротиль пригласил её сам. Перед тем, как прозвучал призыв на закатную молитву и зажглись зелёные фонари у шатров. Сонаэнь не потребовалось много времени, чтобы найти причину болезненности. Этому она научилась в Ордене почти сразу.
– Как ты это делаешь, сестра, – не удержалась от детского восторга наложница Гедати. Сонаэнь прикрыла глаза.
Она видела свет обоих. Тонкую розовую тень любопытной Гедати и серебристо-голубой кокон, окружавший Ниротиля.
– Это не колдовство. Это каждый может. Или почти каждый. Сила течёт везде. В живых существах она может изменяться. Портиться тоже.
– Это здесь она испортилась? – Рука наложницы легла на локоть полководца. Тило дрогнул, но смолчал. Сонаэнь открыла глаза. Ей стоило труда удержать улыбку.
Высокомерная Гедати была проста, как степная куропатка.
– Да. Ты чувствуешь? Со временем я научу тебя большему.
– Не верю я такому лечению, – пробормотал Тило подозрительно. Но руку не убрал.
Ужинали они втроём. Это было странное чувство, быть третьей лишней за столом с собственным мужем и другой женщиной. Но именно благодаря Гедати тёк непринуждённый, почти светский разговор. Кочевница оказалась бесценной собеседницей, умеющей разрядить обстановку, – а с Ниротилем любой разговор, даже самый невинный, и в лучшие дни напоминал перекрикивания из окопов. Даже в письмах.
Дождь постепенно усиливался. Сонаэнь задула свечу и взглянула на полководца.
Он только кивнул ей на койку в противоположном углу шатра:
– Желаю доброй ночи моей госпоже.
Наложница Гедати не сдержала торжествующего короткого взгляда, когда уходила с ним в постель за руку.
Возможно, она считала, что леди Орта предпочла бы быть на её месте.
***
Чем дальше они двигались на Север – тем чаще посещало женщину ощущение времени, повернувшего вспять. Ранняя весна юга обернулась тающими снегами поздней зимы. Но всё же к тому мгновению, когда путешественники достигли пункта назначения, тепло их догнало.
Как и предсказывали всадники и проводники, границы между королевством Элдойра и княжеством Заснеженья не обнаружилось. Никакой – ни верстовых столбов, ни указателей. Просто в какой-то день дома вокруг чаще встречались из бруса и брёвен, а не глины и камня, а встретившиеся путники говорили на сурте, а не хине.
Всё реже можно было увидеть знамёна Элдойра, зато обнаруживались незнакомые символы на копьях проезжающих воинов-волков. Многие из них не стеснялись останавливать путников безо всякого на то повода. Бесстыдство северян ограничивалось, вопреки ожиданиям Сонаэнь, тем, что они в основном метили деревья вдоль тракта, никого не стесняясь.
Очередной проводник – их сменилось пятеро – нашёлся у озера с удочкой. Если бы не свёрнутое знамя Элдойра, которым он прикрыл ведро с уловом, Сонаэнь в жизни не догадалась бы обратиться к нему за помощью. Оказалось, он ждал именно их поредевшую группу. Рослый, желтоглазый, рыбак смерил всю группу взглядом, не сулящим ничего хорошего, затем фыркнул:
– Значит, это новенькая. Четвёртая. Ты опоздала, девушка. Остальные ждут. Мы не можем представлять вас по одной.
– Дорога не близкая, господин.
– Боже, Боже, никаких «господ» здесь! – волк встряхнулся. – Посад близко; так вы поспешите за мной.
Сонаэнь сглотнула, когда увидела, что на мужчине, несмотря на всё ещё тающие в лесу остатки снега, не было никакой обуви. Волки; они не давали забыть о своём происхождении.
Вскоре приблизились обещанный посад и частокол, а затем показались и высокие, добротно срубленные ворота. На этом сходство архитектуры Заснеженья и южных городов закончилось.
Сонаэнь никогда не видела ничего, подобного посаду. Дома, сложенные из брёвен, возвышались над ней на несколько этажей. Из дерева же были мостовые, всё вокруг было, казалось, деревянным, украшенным резьбой или выжиганием. Некоторые дома – терема, как назвал их проводник, – все были в деревянном кружеве.
Сонаэнь проклинала вуаль ровно до той минуты, пока их проводник не поравнялся с её паланкином и не произнёс, ухмыляясь широкой волчьей пастью:
– Ну что, девушка, заглядываешься уже на кого? Смотри, понравишься кому из молодцов, уволочёт да обглодает до самых костей, только и оставит, что вот эту твою тряпочку-намордник, – утрёшься, поди, как любовь закончится…
Она отпрянула, краснея. Бесстыжий оборотень расхохотался.
Леди Орта недолго пряталась в глубине паланкина. Слишком красиво было вокруг и интересно наблюдать за городом северян.
Сонаэнь мнилось, когда она, как и остальные, услышала о ссылке принцессы Элдар на Север, что этот приговор обрекает опальную госпожу гнить заживо в сырых землянках где-то в вечной мерзлоте, далеко-далеко, среди смердящих болот и мшистых скал. Сонаэнь не случилось побывать и в избах северян, что поселились в Элдойре. Пока она жила в Лукавых Землях, ни одного повидать так и не довелось – там волков практически не встречалось.
Наконец паланкины остановились напротив высокого резного крыльца, где на коновязи по обе стороны ржали и выплясывали неспокойные кони, а землю, согнувшись мало не до земли, подметала усердная девка-чернавка.
Из паланкина Сонаэнь пришлось выбираться самой – никто не озаботился подать ей руку или хотя бы платок. Оборотень, соскочив с коня, молодцевато размялся, после чего взбежал легко по крутым ступеням и заколотил в утопленную за высоким порогом дверь:
– Хозяин дома!
***
…Минула дневная молитва, когда Сонаэнь наконец предстала перед леди Элдар.
Как и большинство девушек, рождённых за чертой оседлости, Сонаэнь мечтала однажды встретить знаменитую принцессу, чью красоту прославляли барды, о чьей скромности и отваге ходили легенды. Став старше, пережив войну, свержение одной династии и воцарение другой, леди Орта заинтересовалась другими историями.
В них Латалену Элдар звали не Солнцем Асуров, но волчьей шлюхой; её дочь называли презрительно «Полукровкой». Подобные разговоры велись чаще в среде южан и сочувствующих им – уроженцы наиболее пострадавших областей винили в своём горе асуров и их знать.
Латалену проще всего было ненавидеть и считать виновной в поступках всего клана. Видимо, так же мыслил и её отец, сославший дочь и добившийся пожизненного запрета на возвращение. Помилование Правителя вряд ли изменило бы что-то в отношении низшего сословия к принцессе.
Будь Сонаэнь на месте сосланной, она бы и не подумала о возвращении.
Вокруг была роскошь, никогда не виданная в Элдойре, даже с учетом трофеев всех полководцев вместе взятых. Куда ни падал взгляд, всё было новое, блестящее, безупречно сработанное; инкрустированные ценными породами дерева шкатулки, ларцы, украшенные финифтью, подзоры с кружевами тончайшей серебряной нити. Полы терема блестели свежей краской. В огромном зале с очагом – очажная цепь не успела даже в середине прокоптиться – полы и вовсе оказались покрыты чем-то вроде деревянной мозаики. Сонаэнь, видимо, выглядела достаточно глупо, когда остановилась и засмотрелась на невиданное чудо, потому что волчица, натиравшая воском дубовую дверь, бросила на сурте:
