Текст книги "Валера (СИ)"

Автор книги: Dey Shinoe

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 17. На Москву

Я врубаюсь, когда самолёт уже не трясётся. За окном первый солнечный луч бьёт мне прямо в морду, вселяя надежду. Сейчас почти столько же времени, сколько было, когда я только вылетел из Красноярска. Смена часового пояса слегка ломает мой мозг, никак не могу к этому привыкнуть.

Я встаю и двигаю между рядов к дверям, занимая очередь. Стюардессы заставляют томиться ещё несколько минут. А я прячу кулаки на дне своих карманов, пытаясь не закричать. Слишком много времени тратится на бесполезные действия. Одно успокаивает... Прямо сейчас Паша, пользуясь семейными связями, должен направить полицию в ту заброшку. Я надеюсь, что они уже на месте. Хотя очко всё равно играет. Я волнуюсь за Лерку. Даже не помню, за кого я так же волновался в последний раз.

Как только дверь открывается, я ныряю в длинный коридор и двигаюсь по указателям. Лениво плетущиеся впереди крекеры меня раздражают. Я прибавляю шаг и маневрирую между чемоданами, огибая тех, кто тащится впереди.

Проверку прохожу пулей и наконец-то вылетаю в большой зал, судорожно ища в телефоне номер, который сбросил Пашка. Он не сказал, кто приедет.

Я уже начинаю вбивать цифры, наскоро прикидывая в голове имеющихся кандидатов, как вдруг неожиданно мне на плечо опускается чья-то рука. Я резко оборачиваюсь, сглатываю, моргаю, а когда снова открываю глаза, на меня снизу-вверх пялится Овечкина. Она смотрит на меня, и я замечаю, что она как бы плачет. Странно, некоторые девахи плачут молча. Большинство орёт, будто ты их режешь. Но у некоторых просто слезы из глаз текут.

– Валера?.. – спрашивает она, а голос такой, будто у неё сильная простуда.

– Да, – отвечаю запоздало.

Она делает шаг мне навстречу и неожиданно стискивает в своих руках, не обхватив и половины моей спины. Я чувствую, как её слёзы впитываются в мою футболку. Как она шмыгает носом и обжигает мою грудь тяжёлым дыханием. Судя по всему, новость о Лерином положении сильно её подкосила. Не её одну, честно говоря.

Я прихватываю её плечи и кладу подбородок ей на макушку, лишь на секунду прикрыв глаза. Но мне в этот момент становится так хорошо... кажется, я буду очень долго отсыпаться после всего этого.

– Пора, – оттолкнув меня первой, Лариса вытирает остатки слёз рукавом. – Нужно спешить, – после чего хватает меня за запястье и тянет на выход. Я следую за ней.

Мы двигаем на улицу и идём по дороге, сворачивая на какую-то улицу. Я разминаю ноги, а Лариса безостановочно трёт глаза. На полдороге переулок, который заканчивался гаражами. Большинство из них выглядят заброшено. Любые уличные гаражи выглядят заброшены, если там не прикормить стаю собак.

Но в гаражи мы не заходим. Лариса перебегает дорогу, бодро стуча каблуками, и на ходу открывает тачку, брошенную на обочине. Я подхожу к машине чуть спокойнее и сажусь на место рядом с водителем.

Как только Овечкина плюхается рядом, та резко вдыхает и хватается за руль. Затем она начинает медленно выдыхать. Я молчу всё то время, что она проводит дыхательную практику. Но всё резко меняется, когда она вскрикивает и начинает безболезненно, но неприятно пиздить меня ладонями куда попало.

– Ты идиот! – Выкрикивает она, – зачем ушёл с того мероприятия? Жить надоело!?

– Ошибся, – отвечаю, пытаясь её угомонить. – Прости, я не хотел подставить Лерку. Я виноват. Поэтому я здесь.

Овечкина только зубами скрипит, одаривая меня видом новой порции слёз. Её сиплый голос мне шепчет:

– Дурак... я волновалась за неё... за тебя.

Мне действительно стыдно, но что на это ответить – я без понятия. Я всё ещё наполовину сплю, если честно. Тру лицо, чтобы немного прийти в себя. Мы чуток сидим молча. Затем я решаю как-то проявить себя. Наконец-то разлепив глаза, я протягиваю ладонь в её сторону и касаюсь пальцами уха. Овечкина слегка вздрагивает. Я хватаю край её мочки и начинаю тянуть, а она пищит как какой-то мелкий зверь.

– Какого фига?! – спрашивает, вцепившись мне в руку.

– Хватит меня грузить, – хмыкаю я, отпустив ухо и резко запуская пятерню в её волосы. Елозя в её патлах я создаю такое гнездо из спутавшихся кудрей, что, наверное, она теперь меня линчует. Но ничуть не жалею об этом. Лучше пусть на меня злится, чем ревёт.

Так и происходит. Заметив свою новую укладку, Овечкина поворачивается ко мне со скрипом, а её глаза вспыхивают праведным огнём. Она снова начинает лупасить по моему плечу ладонью. Но длится это всего пару секунд. Затем она садится обратно в кресло, приглаживает волосы и заводит авто.

– А ты симпатичный, кстати, – роняет Овечкина и резко выкручивает руль, чтобы развернуться.

– Как ты поняла, что это я?

– Я знала, во сколько прилетает самолёт. А ты мало того, что вышел первый, так ещё и выглядел так, будто обделался, – она коротко хихикает. – Я не была уверена, просто женская интуиция.

– Понятно, – откликаюсь, чутка приспустив окно.

– Рассказывай.

– Что?

– Что там было? С Лерой, и с тобой... после пробуждения, – смахнув блокировку с экрана, Овечкина вбивает адрес, который я сбрасывал Паше. Примерно час езды, судя по навигатору. Вот дерьмо.

Я достаю пачку сигарет из кармана и прикуриваюсь. Затягиваюсь и перевожу взгляд на Ларису, задержав дым в легких. У неё синяки под глазами, криво застёгнуты пуговицы на пиджаке, всклокочены волосы и дрожат руки. Но даже сейчас она круче всех остальных московских баб, которых я знаю. Я подчёркиваю слово московских, потому что есть у меня уже одна цыпочка на примете, которая круче всех во вселенной. А это куда масштабнее, чем просто столица России.

Потом я начинаю говорить. Я всё говорю и говорю, выкладывая ей всё и стараясь ничего не пропустить. И кажется, она нормально это воспринимает. Сидит тихонько, слушает. Наверное, оценивает те усилия, которые я на этот прыжок потратил. А потом я резко замолкаю, теперь её ход. Она должна сказать, как это всё пиздец неожиданно, и сказать огромное спасибо, Валер, что ты сейчас здесь. Но этого не происходит.

Знаете, что она говорит?

Она говорит:

– Пиздец, – И слегка улыбается. Только губами, глаза не улыбаются. Но меня это как-то парит. Может, я слишком много на её мозг вывалил за один раз?

– Этот уёбок показывал мне один фильм. В фильме он...

– Нет, хватит, – просит Овечкина, крепче вцепившись в руль. – Я представляю, что там.

– Точно?

– Абсолютно.

Солнце уже освещает пустые улицы, тронув тёмный грязный асфальт несколькими лучами белого золота. Чтобы смотреть, приходится щуриться.

Потом Лариса снова решает начать разговор:

– А тот засранец, что тебя подставил? Где он?

– Я ему втащил.

– И всё?

– А надо было добить?

– Нет, дурак! – Вздыхает Овечкина. – Стоило сдать его полиции.

– Полиция живёт по кодексу рф, а не по пацанскому.

– Ну, он же наркоман. Его бы всё равно упекли.

– У него обеспеченная семья. Его бы выкупили.

Овечкина опять вздыхает, то и дело поглядывая в навигатор. Остаётся всего ничего по сравнению с тем, что я уже преодолел.

Я молюсь на то, что нас там уже ждёт наряд и Лерка, закутанная в уютный тёплый плед.

***

Я выбрасываю пятый по счету бычок и выхожу из машины. Ни намёка на полицию поблизости, даже мигалок не слышно. Но здание комплекса видно хорошо, а ещё хорошо видно тачку без номеров, припаркованную у этого же здания.

– Не ходи туда один! – Опуская окно, в который раз просит Овечкина, и голос её дрожит.

– Закрой машину, – отвечаю ей я, а сам двигаюсь к дверям.

У меня ни плана, ни оружия, нихуя. Сознание подсказывает, что это плохая идея. Но ноги сами несут к разрушенным сводам, и я поддаюсь первобытному желанию защитить то, что мне дорого.

Оттолкнув металлические незапертые двери, я проникаю внутрь. Двигаюсь вдоль стены в поисках места, где лучше всего слышно. Но никаких признаков жизни на первом этаже нет. Я понимаю это, поэтому брожу по комнатам и коридорам в поисках пожарной лестницы. Должно же быть хоть что-то, что приведёт меня в подвал. Стены здесь херовые. Дохера песка и всего один шлакоблок. Я догадался об этом ещё в первый раз, когда заметил, как стена крошится каждый раз, когда я слегка на неё надавливаю спиной.

Это хорошо, ведь благодаря этому я могу слышать каждый чих, но и каждый чихнувший может услышать меня, особенно если напряжёт слух. Так что я стараюсь идти как можно более медленно и скрытно, таким образом добираясь до лестницы.

Я спускаюсь вниз не касаясь перил. Иногда что-то хрустит под ногами, потому что чем ниже я спускаюсь, тем меньше света. Хуева заброшка.

Ещё через пару шагов я начинаю слышать тяжелое дыхания. А потом кто-то начинает задыхаться, будто слишком долго пробыл под водой. Потом кто-то говорит, кто-то, кого я не вижу, но по-настоящему ненавижу:

– Умничка, – это звучит так слащаво и отвратительно, что меня тянет блевать. Хотя блевать мне не чем. Я нормально не жрал уже около суток. – Полежи пока, ладно? Папа скоро вернётся.

Хлопает дверь, начинают разлетаться шаги. Я осознаю, что этот уёбок поднимается по той же лестнице, на которой сейчас стою я.

С титаническим трудом я даю заднюю и поднимаюсь на первый этаж, бросаясь за угол. А там опускаюсь на корточки и жду.

По лестнице наверх поднимается он... Серёга. В его руке блестит раскладной нож, а вдоль шеи с затылка стекают несколько капель пота. Я умоляю высшие силы, чтобы он съебался куда подальше. Но этот мудак очень долго стоит на последней ступени. Он нюхает воздух. Затем медленно выдыхает и ссутуливается, двигая в длинный противоположный коридор. Как только его фигура выпадает из моего поля зрения, я снова вползаю на лестницу и так быстро, насколько это возможно, спускаюсь вниз.

Потянув за дверную ручку, я вхожу в подвал. Это он. Это то место, где я очнулся чуть больше суток назад. Здесь пахнет сырым бетоном, плесенью и загустевшим отчаянием.

Я нахожу Леру сразу. Она лежит на полу в одном белье, всё ещё прикованная к батарее, мокрая до последней волосины. И судя по тому, что она не двигается, ещё и без сознания. Тело обмякло, глаза закрыты. Но видно, что она всё еще жива. Грудь поднимается и опускается.

Недолго думая я заныриваю внутрь помещения и подлетаю к ней.

– Лера, – шепчу настолько тихо, насколько это вообще возможно. – Вставай, – обхватив её маленькое плечо я трясу его и одновременно пытаюсь поднять Лерку с пола. Но Лерка реагирует не сразу. Лишь спустя несколько секунд она вздрагивает и с ужасом отползает от меня к стене, прижав к себе колени. В её глазах появляется животный страх, плечи трясутся то ли от озноба, то ли от нервов с адреналином – уже без разницы. Но как только она понимает, что я не отчим, её хрупкое тело слегка расслабляется. Она сипло спрашивает:

– Вы кто?

Засыхающая кровь собирается у неё под носом и вокруг рта. Её это, кажется, уже не беспокоит.

– Валера, – коротко представляюсь и протягиваю ей свою руку. – Я вытащу тебя отсюда, – и прислоняю палец свободной руки к собственным губа, умоляя её не шуметь. Потом я добавляю: – Но тебе придётся побыть приманкой. В последний раз, обещаю. Нужно выманить этого уёбка, а я возьму предмет потяжелее и вырублю его. Но сперва надо его выманить...

– Ладно, – шепчет Лера, шумно сглатывая нервяк со слюной.

– Я спрячусь за стеллажом, – говорю ей. – А ты покричи, чтобы он спустился. Лады?

Лерка медленно кивает. Я вижу, что это даётся ей с трудом. Тяжело сохранять хладнокровие, когда тебя трясёт как лист на ветру. Но сейчас я не могу её даже укрыть собственной одеждой.

Вместо этого я спешу занять позицию за одним из ближайших стеллажей. Пальцами делаю незатейливый жест, давая Лере понять, что уже можно шуметь. И пока та мешкает, я ищу тот самый тяжёлый предмет. Но выбор, честно говоря, невелик. Пара лёгких гирь, да матрасы. Матрасом особо не уебашишь, факт. А вот деревянной битой, что закатилась под стеллаж, огреть можно. Я вытаскиваю её и прежде, чем дверь откроется, замираю со своим оружием в руках.

Отчим Леры заходит в подвал с таким грохотом, будто он уже не тот дрыщ, коим я его запомнил. В нём теперь как будто больше ста килограмм каменных мышц, судя по топоту.

– Незачем шуметь, малышка, – заговаривает зубы это уёбище. – Там какие-то глупые люди приехали, – сообщает он, и у меня на мгновение перехватывает дух. Всё-таки заметил, сука. Я крепче сжимаю биту в своих руках. – Твои друзья? Ах, да, есть там одна девочка... как же её зовут? Может, мне с ней поступить так же, как я поступил с тобой? Давай-ка мы её рядом посадим. Будешь с подружкой. Не так скучно, верно? Но... – мне начинает казаться, что его голос звучит всё ближе и ближе, хотя шагов я не слышу. – Но что мы будем делать с твои дружком, малышка?

– Валера, беги! – Выкрикивает Лерка и я отскакиваю от стеллажа, избегая встречи с пропоровшим накинутую сверху занавеску лезвием.

Размахнувшись посильнее, точно настоящий бейсболист, я направляю мощный удар за стеллаж, но бита прилетает в деревянную конструкцию. Полки трещат. Несколько из них издают хруст и обваливаются на пол. Занавеска летит в мою сторону и я поздно осознаю, что за ней прячется отчим Леры. А у отчима Леры в руке лезвие. Сука! Лерка взвизгивает как сирена. Вес чужого тела влетает в меня на всей скорости, припечатывая к стене. Я слышу странный беспорядочный хлюп, будто кто-то прыгает по желе. После чего быстро сгибаю ногу и пинаю уёбка на пару шагов от себя.

Обретя некую свободу, снова взмахиваю битой и куда-то попадаю, потому что удар выходит мощный.

Занавеска наконец-то спадает с головы всклокоченного безумца и тот смотрит на меня ошалевшим взглядом. А его лицо будто маска.

– Кто ты, – запоздало интересуется этот мудак, но ни один его лицевой нерв при этом не вздрагивает.

– Говорил ведь, Серёга. – Скалюсь я. – Ты крупно пожалеешь, – а это выкрикиваю, отправив биту догонять рожу этого засранца.

В воздухе полно пыли. Увидеть что-то сложно, особенно если это что-то отходит дальше, чем на метр. Но Леркин отчим подходит достаточно близко, чтобы я мог его разглядеть. Его нож вспарывает клубы микрочастиц, пытаясь достать до меня. Я продолжаю махать битой, целясь мужику чётко в лицо. Через пару ударов замечаю первую струю крови, что стекает по трещине на его черепной коробке чётенько вдоль лба. Серый ненадолго замирает на одном месте, а после пятится назад, но как-то неровно, будто перебрал.

Я ни за что не позволю ему съебаться, решаю я и дёргаюсь вперёд.

Бросив в него биту я вижу, как его нож снова рассекает воздух, пытаясь отмахнуться от удара деревяшкой. Но это не всё. Сразу после биты в его рожу летит мой кулак. Я прописываю ему прямой в нос. Мужик падает на спину и я тут же опускаюсь на колени, ударяя повторно, и ещё раз, и ещё, и ещё... что-то мне нехорошо, чуваки. Звук в ушах превращается в один постоянный свист. Я ещё слышу как-то отдалённо Леркин крик, но совсем далеко, будто я нифига не здесь.

Я не думаю о растянутых бицепсах, плечах и ногах. И на хуй острую боль, которая неожиданно просыпается в животе. Я оседаю, неестественно согнувшись. Слишком долго сижу. Сидеть пригнувшись ненапряжно, если ты можешь двигаться. А я не могу. Могу только моргать и дышать, а ещё целиться Серёге в хайло и смотреть, как рассеивается пыль.

Нож, что валяется под рукой у этого уёбка, весь умаслен кровью. Лерка плачет. Подо мной что-то хлюпает, будто этот мужик обоссался или типа того. Но мочи внизу никакой нет. Только кровь бодро накапывает, а мой кроссовок на ней скользит, как на ледяном озере. О, знаете, что? Ненавижу лёд... и озеро. У меня плохие воспоминания об этом. Шрам на брови в память об одном случае... кажется, я уже рассказывал, да? Ладно, ладно, не ори ты так, хочется сказать Лерке, как-то успокоить её, но сил вообще нет. Я заваливаюсь набок и просто закрываю глаза. Страшно хочется спать. Вот и всё.

Глава 18. Конец?

Ништяк. Я просыпаюсь из-за того, что страшно чешется ягодица. А почесать её нет возможности. Дело в том, что я снова в больничной койке. Я чувствую этот запах, так пахнет спиртовой раствор и резина, в которую принято справлять нужду каждому, кто очухивается под капельницей. Ништяк, думаю про себя, разглядывая потолок. На сей раз весьма приличный, без единой трещины и жёлтого налёта. Ну, блин, ништяк... только наоборот.

Мне едва удаётся пошевелить головой, как уже хорошо знакомые датчики начинают усиленно и мерзко пищать. Вскоре у моей койки собирается целая команда спасателей в белых халатах. Они что-то обговаривают, пытаются донести до меня некую мысль, но я ваще не въезжаю, чё им надо. Тяжело мне даётся думать в последнее время. Я прикрываю глаза на секунду, но секунда, как оказывается позже, растягивается ещё на несколько часов.

В следующий раз пробуждение выходит куда более приятным. Я чувствую запах фруктов, предположительно груш, и они пахнут просто бомбезно.

Как только я открываю глаза, то передо мной предстаёт Леркина физиономия. На нём несколько лейкопластырей, а ещё небольшой синяк у губы, только позеленевший. Предположительно недельной свежести. Нехуёво так-то я поспал.

Я кое-как двигаю рукой и достаю до своей ягодицы, удовлетворив затянувшуюся потребность. Заметив моё шевеление, Лерка тоже просыпается.

Она садится ровно и молча смотрит на меня. Я тоже смотрю, но молчу не потому что хочу, а потому что не могу произнести ни слова. Хотя вопросов у меня много. В глотке всё пересохло, могу только хрипеть. И я начинаю хрипеть, чтоб задать первый вопрос.

– Он ударил тебя ножом. Несколько раз, – отвечает Лера на самый главный, – но важные органы не задеты, хотя ты потерял много крови.

После этого она молчит ещё какое-то время. Встаёт со стула и обходит кровать, чтобы раздвинуть занавески. Я морщусь от хлынувшего в комнату света, а когда глаза попривыкают, моему взору предстаёт чумовой вид. Одна зелёная ветка дерева легонько стучит в окошко, будто хочет зайти и поздравить меня с тем, что я живой.

– Если бы полиция не приехала, вероятно, ты бы умер, – выдыхает Лерка, возвращаясь на своё место. – Это Паша их привёл. Лариса мне всё рассказала.

Я выгибаю бровь в надежде, что Лерка меня поймёт. И она понимает, будто между нами установлена некая связь, спеша пояснить:

– Всё рассказала. Про тебя. Про меня. Про нас. Что ты спас меня, тогда и сейчас. Я не знаю, что чувствую насчёт всего этого, – жалобно всхлипывает Лера, щупая собственные кончики пальцев с таким видом, будто она в чём-то виновата. – Прости, что моя жизнь доставила тебе столько проблем...

Я совершаю над собой огромное усилие, когда поднимаю тяжёлую руку и кладу её поверх её холодных пальцев. Тут же становится легче дышать. Лера поднимает на меня глаза, полные слёз, а я улыбаюсь ей одними глазами, не произнося этого, но громко думая: «Как же я рад, что ты жива».

***

Была середина дня, народу почти никого. Только несколько чуваков, которые обедают, ржут и наливаются пивом у задней стены. Я торчу тут уже минут десять как идиот в ожидании одного придурка. Этот придурок обычно не опаздывает, когда дело касается пар, но здесь нет ни пар, ни преподов, только я, Валерка Рыков.

– Салют, – здоровается Паша, подходя к столу в компании немолодого господина. Я тут же встаю с места и протягиваю ему руку для рукопожатия, а уже потом киваю Паше. Весь на лёгком нервяке. Для меня это важная встреча. – Как себя чувствуешь после выписки? – Интересуется Паша, занимая место на противоположном диване вместе со своим спутником.

– Сносно, – я пожимаю плечами. – Двух недель недостаточно для полного восстановления. Врачи сказали, что на это могут уйти месяцы, а потом ещё годы на то, чтобы шрамы побелели, – я задираю край футболки и демонстрирую этим двоим свои швы.

– На тебе как на собаке, – хмыкает малознакомый мне мужчина. Я довольно шмыгаю носом. Для меня это почти что комплимент. – Павел много говорил о твоих достижениях, Валера.

– Ой, да чё вы, – я взмахиваю рукой и отвожу взгляд. – Какие это достижения.

– Человеческие, – добавляет мужчина, обменявшись быстрым взглядом с Пашей.

Вообще-то я в курсах, что это за мужик. Это как бы отец Паши, очень влиятельный человек, стоит сказать. И сегодняшняя встреча с таким уважаемым мужиком будет решать моё будущее.

– Скажи-ка, Валера, что у тебя за семья?

– Мать была домохозяйкой, а отец бывший работник завода, нынешний алкоголик.

– А сам пьёшь?

– Не-а, – я отрицательно верчу башкой. – Завязал.

– Это похвально, – Пашин отец трёт заросший подбородок, испытывая меня взглядом. Он как-то странно на меня смотрит, не так, как можно ожидать. Но это неплохо. Это совсем не осуждающий взгляд. Нет, его глаза говорят мне, что во мне что-то есть. – Не хочешь отучиться на бизнесмена, а, Валера? Такой преданный и отчаянный человек, как ты, сможет в будущем стать хорошим партнёром для моего отпрыска.

– Отец... – вздыхает Пашка.

– Очень хочу, – отвечаю я, обхватив край стола руками. – Но у меня нет денег.

– Это не проблема, – говорит Пашин отец, не моргая и не отводя глаз. – Если ты обещаешь учиться.

Я молча киваю, пытаясь куда-то деть внезапное стеснение. Или мне кажется, что это стеснение, а на деле меня тупо изнутри распирает, будто я вот-вот взорвусь.

– Пришли мне свои документы.

– Его документы уже есть у меня, – отвечает отцу Пашка, – я тебе перешлю.

– Простите, что опоздали!

Внезапно к нашему столику присоединяется Лерка и Лариска. Обе напомаженные, в цветастых платьях до колена. Лариска строит глазки Пашкиному папаше, а Лерка легко кивает головой сперва мне, а затем и всем остальным.

– Я пойду. Спасибо за встречу, – отец Паши протягивает мне ладонь через весь стол и я спешу её пожать обеими руками. – Надеюсь, ещё увидимся, Валер.

– С огромной радостью, – отзываюсь я.

Отец старосты уходит. Мы молча провожаем его до дверей взглядами, после чего девки заводятся и начинают хихикать.

– А что вы делали?

– Что-то важное?

– Секретничали, да!

Меня распирает всё сильнее, и я не выдерживаю. Выкрикнув на всё кафе, я сгребаю шею старосты локтем. Кулак втираю в его макушку и позволяю себе ржать так громко, что, кажется, вот-вот разойдутся швы... лучший, мать вашу, день в моей жизни.

Надеюсь, я навсегда останусь в Москве! И надеюсь, что с прыжками покончено раз и навсегда?..

***

Я гляжу через плечо и чутка стремаюсь. Но выбора у меня всё равно нет. Если сидеть сложа руки и ничего не предпринимать, то обжечься можно даже о байки об огне. Но на мой взгляд, лучше сразу подгореть от настоящего пламени.

Я пропускаю мимо себя несущуюся спортсменку, после чего сам встаю. Это насилие над разумом, не иначе, но что поделать, коль сердце просит.

Набрав немного скорости, я выруливаю из-за её плеча и разворачиваюсь, двигаясь по тропинке спиной назад.

Она слегка замедляет шаг, потому что я мешаю ей выложиться на полную. Я всё ещё лениво иду, вглядываясь в её раскрасневшееся от бега лицо. Рот у неё плотно закрыт, как будто она стискивает зубы. В ушах наушники, музыка прям долбит, я аж отсюда слышу. И вид какой-то не спортивный, как будто она все эти дни совсем не бегала.

Мне становится немного паршиво, когда она заглядывает мне в лицо, но в её глазах не появляется того самого света, которым она меня обычно одаривала.

Она выдергивает из уха один наушник.

– Вы что-то хотели? – И спрашивает, совсем остановившись.

Я смотрю на неё ещё какое-то время и молчу. Пытаюсь подобрать слова, потому что в подборе слов я полный лузер. Мне в башку лезут только дурацкие комплименты, коих эта сногсшибательная красотка недостойна.

Она уже намеревается вернуть наушник обратно в ухо, как я вдруг начинаю импровизировать:

– Мой любимый трек продиджи – это... э-э, смэк май бич ап, – занеся руку, я касаюсь своего затылка. Дурацкая улыбка так и валит наружу. Я никак не могу придать себе серьёзный вид. Отстой. Тем не менее, я продолжаю говорить, даже когда в её всё таком же холодном взгляде застывает справедливый вопрос, и бровки сходятся у переносицы: – Честно говоря, до тебя я никогда его не слушал. Продиджи, в смысле. И дождь я не люблю. Там, откуда я приехал, дождь радиоактивный, или как минимум токсичный, – мне кажется, что уши у неё слегка розовее обычного. Хотя, может мне кажется. – И не веган я нифига. Мне очень нравится мясо. Примерно так же сильно мне не нравится эспрессо, но хуже эспрессо, пожалуй, лишь слушать рассказы о твоём бывшем парне. Но, – я заглядываю ей в глаза. – Я понимаю, что тебе важно говорить об этом. И если это важно тебе, я готов принять что угодно. В общем-то, я и сам не подарок. У меня так себе гены, и я отучился всего восемь классов, и у меня нет вышки, работы, пока что, – я резко задираю палец, когда вижу, что она хочет что-то сказать. – Пока что, это важно. Прошу, дослушай меня до конца. Да, это может звучать дико и выглядеть безумно. Да, я, очевидно, похож на психа, но я правда, честно слово... влюблён в тебя.

Мне интересно, о чём она думает, если думает.

– Я хочу показать тебе, что ты не бессмысленная, – выдыхаю я, – хочу стать твоим смыслом, подарить тебе его, помочь обрести, найти сообща. Мне всё равно. Лишь дай шанс, а там решим.

Мне страшно заглянуть ей в глаза снова. Что если я решусь, а там до сих пор ничего – пугающая пустота? Вероятно, я просто разобьюсь. Или разобью чего-нибудь, что подвернётся мне под руку. Нет. Я запрещаю себе смотреть ей в глаза, но терпеть её молчание ещё тяжелее. Мне хочется схватить её, потрясти, закричать. Но прежде, чем я решаюсь, она протягивает мне наушник.

– Пошли, – говорит, выдыхая так тепло и смиренно, что я готов растаять, – проводишь до остановки.

Взяв наушник, я замираю на секунду. Мне нужно совсем немного, чтобы прийти в себя и произнести следующее:

– Я и до дома могу.