Текст книги "Паучьи тропы (СИ)"

Автор книги: Дарт Снейпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Даже если это из благодарности. Даже если. У вас есть такое оправдание, сэр?

И – ухожу.

Мной мог бы гордиться даже такой язвительный ублюдок, как Драко Малфой, но ни торжества, ни чувства удовлетворения я не испытываю. Бреду по гостиной, натыкаясь на столик, кресло, софу, меряю шагами ковёр… мне сейчас не уснуть, сердце бьётся судорожно и нервно. На тысячном круге натыкаюсь ногой на пухлый бок упавшей со стола книжки. Поднимаю. Вглядываюсь в обложку и зло усмехаюсь.

Сартр.

Чёрт бы его побрал.

Мне хочется размахнуться, закинуть книгу куда подальше, чтобы Снейп с ног сбился, пытаясь отыскать её… но я могу только осторожно опустить её на софу – и уйти в ванную, ловя пальцами косяки. Уже здесь, перед зеркалом, я позволяю себе стать прежним слабым Гарри. Во мне не остаётся ни грамма насмешки, отыскавшейся, чтобы ужалить Снейпа; только оглушительная пустота. И горький привкус неудовлетворённости. Стягиваю одежду, залезаю под душ… горячие капли бьют по макушке и плечам, от них – парадоксально – по телу ползут мурашки. Бесконечно долго, целых несколько секунд, я не решаюсь прикоснуться к себе. А потом сдаюсь. И двигаю ладонью, выворачивая руку, неловко и торопливо, и мне почти больно от этого грубого, неправильного удовольствия. И разрядка – долгожданная разрядка – не приносит ни спокойствия, ни облегчения.

В зеркале отражается вытирающийся полотенцем парень. Парень? Почти мальчишка ещё, вчерашний подросток, едва-едва переступивший порог двадцатилетия; близоруко щурящиеся зелёные глаза, растрёпанные волосы. Я снял линзы.

Но даже без них прекрасно различаю багровые следы пятен на шее.

На месте Снейпа я бы тоже озверел. Я бы…

Странно – я не помню, чтобы Джонатан целовал меня здесь. И здесь. Веду пальцами по следам, едва касаясь, без допинга видно плохо, всё расплывается и размазывается. Потому то, что я замечаю, сперва кажется мне игрой зрения.

Я прикасаюсь к одному из самых больших следов: насыщенно-алому, почти идеально круглому.

И под моей ладонью краснота стирается, оставаясь жёсткой засохшей краской на подушечках пальцев.

Человек и правда, должно быть, в силах привыкнуть ко всему, потому что это не пугает меня так, как напугало бы неделю, месяц назад. Я только стираю каждый из следов, скользя пальцами по шее почти ожесточённо, и долго смываю странную шелуху с рук. Я кажусь себе грязным, ужасно грязным.

Достойным вместилищем для уродливой твари, которую уже нельзя прощупать под кожей, так глубоко она забралась.

От этой мысли меня начинает трясти. Малодушно запретив себе об этом думать, выхожу из ванной и возвращаюсь в гостиную. Устраиваюсь поудобнее, забираюсь под одеяло. Позволяю себе один-единственный взгляд на тёмную дверь, под которой зияет узкая полоска света. И решительно отворачиваюсь. Снейп теперь не выйдет до глубокой ночи – а я, наверное, буду уже спать. Если сумею уснуть. Пока же… Надеваю старые, давно не используемые нигде, кроме дома, очки. Так не похожие на снейповские: эти круглые, с тонкой, неаккуратно замотанной скотчем дужкой. Снейп всегда морщится, когда видит их, как будто будь его воля, он бы их вышвырнул.

Не буду о нём думать. Мне есть чем ещё заняться.

Пухлый томик сочинений Сартра ложится мне в ладони, старая бумага мягко щекочет пальцы, будто приветствуя. И, хотя я плохо знаю французский, я даже не открываю часть, переведённую на английский.

Какое странное чувство – увидь я все эти слова по отдельности, по одному, я ни за что не смог бы уловить их значение, но вместе они приобретают особый, доступный даже мне смысл. И мне не нужен перевод, чтобы понимать, что имеется в виду.

Я зачитываюсь допоздна; когда ноющие глаза и зарождающийся в горле зевок напоминают мне, что пора спать, экран мобильника услужливо подсказывает: сейчас 00:12. Снейп всё ещё в кабинете. Вставать нам в шесть, и я задаюсь вопросом: а сколько спит этот невыносимый человек? Достаточно ли? И не потому ли он так раздражён по утрам, что загоняет себя до смерти, не давая себе времени остановиться?

В тёплой кровати уютно и мягко, да меня и не должен волновать тот, кто выставил меня за дверь. Но я зачем-то откидываю край одеяла, встаю и, зябко переступая босыми ногами по холодному полу, приближаюсь к его двери. Стучу осторожно, готовый отдёрнуть руку, если дверь резко распахнётся. Но Снейп не торопится открывать мне. Только спрашивает – выходит приглушённо из-за разделившего нас дерева:

– Поттер, почему ты ещё не спишь? Уже поздно.

– Вам тоже пора спать, – почти робко возражаю я. И хотя я не слышу этого, я почти уверен, что там, за письменным столом, Снейп тяжело вздохнул. Его шаги почти беззвучны, вот почему я так пугаюсь, когда он открывает дверь, и отшатываюсь. На его лице застывает недоумение. В чёрных глазах ещё горят отзвуки минувшей бури: тлеющие угли, готовые разгореться вновь, если я рискну напомнить о сегодняшней сцене. Но я не напоминаю. Только неуверенно улыбаюсь:

– Вам стоит отдохнуть.

– Нет мира нечестивым, – с тяжёлым вздохом отвечает мне Снейп, оглядывается на стол… я даже отсюда вижу гору бумажек. Видимо, работы, которые он проверяет. И я почти уверен, что он скажет мне ложиться спать. Но Снейп меня удивляет: он трёт переносицу и кивает. Потом суховато, но тепло произносит:

– Пожалуй, ты прав.

Его ладонь почти по-отечески – это особенная форма жестокости – ложится мне на макушку, и Снейп, едва ли осознавая, что делает, коротким движением ерошит мне волосы.

– Не стой на холодном полу. Иди в постель. Я тоже сейчас лягу.

Мне приходится смириться – позволить ему мягко притворить дверь, юркнуть под одеяло… Мне кажется, после всего, что было сегодня, я не усну, но усталость наваливается неожиданной тяжестью, давит, подгребает под собой. Хочется закрыть глаза – я охотно поддаюсь этому желанию, прячу зевок в кулак, прижимаюсь щекой к подушке. Сон, беспокойный, мрачный, накрывает меня с головой. Я не жду других: с момента появления первых пауков не было ни одной ночи, когда мне не снились бы кошмары. Я надеюсь на одно: что в этот раз не разбужу Снейпа. Я наловчился просыпаться до того, как горло издерёт криком; он и не подозревает, что…

Не смей жалеть себя, Гарри!

Я слышу, как шумит вода в ванной, как он переходит из комнаты в комнату. Наконец Снейп закрывает за собой дверь спальни, и дом погружается в тишину.

Даже на грани сна и яви я не могу определить, чего во мне остаётся больше – дурацкой детской радости от этих тёплых ноток в его тоне, от того, что он меня хочет, или злости на себя – за глупость – и на него – за неверие.

***

С этого дня между нами устанавливаются странные отношения, полные недомолвок и недоговорённостей. Я почти уверен, что он избегает меня; Снейп всё так же по-домашнему почти-мягок дома и беспристрастен в университете, но есть в нём какая-то отчужденность, что-то… он словно старается не прикасаться ко мне лишний раз. За неделю после нашего поцелуя он дотрагивается до меня лишь однажды. В этот день у меня ужасно болит шея, что значит только одно: паук пришёл в движение. Не знаю, как у меня хватает сил добраться до мужского туалета и набрать смс. Опираюсь на раковину, дышу, выталкивая воздух из лёгких сквозь спазм, вглядываюсь в собственное отражение – сумасшедшие глаза, зрачок почти затопил радужку, искусанные пересохшие губы. Шея… шея. Как больно! Прижимаю ладонь к тому месту, которое пульсирует и жжёт, и тут же с глухим всхлипом убираю пальцы.

– Поттер! – он запыхался; должно быть, бежал. Странная радость – острый контраст с резью над ключицей. – Что тут у вас? Дайте я посмотрю.

Будто я могу быть против.

Когда я, полуобезумевший от боли и жара, едва не падаю Снейпу в руки, его ледяные пальцы прижимаются к моей коже. И тут же исчезают. Он спокойно произносит:

– Очевидно, что-то мешает ему двигаться без перерывов. С момента… вторжения, – мы оба кривимся, – прошло пять дней. За это время он преодолел расстояние…

Снейп щурится. Ловит подушечкой большого пальца уплотнение на моей шее. Я едва не всхлипываю – больно и страшно услышать продолжение, но я не могу позволить себе не слушать. Снейп что-то вымеряет, пока не отстраняется и не произносит:

– Около двух дюймов.

– Это плохо? – тут же спрашиваю я, закусывая губу: боль утихла, но он ещё прижимает большой палец к шее, и это всё равно что прижигать рану. Ловлю его непонятный, сумрачный взгляд, но Снейп почти сразу же отворачивается. И произносит:

– Это нормально, Поттер. У всех всегда по-разному.

Но что-то в его тоне говорит мне совсем о другом. Я не переспрашиваю, а он не горит желанием со мной откровенничать; он просто зачем-то придерживает меня за плечи, хотя вспышка миновала, и я могу двигаться. И стоит близко-близко. Если бы мне только хватило мужества повернуть голову, чтобы его прерывистое дыхание коснулось щеки…

– Ещё болит? – его голос холоден, но я отчётливо слышу нотки беспокойства, и за одно это я готов ответить отрицательно. Снейп проводит ладонью по моей шее, теперь это – ледяной мазок – приносит облегчение. Я позволяю себе прикрыть глаза и чуть расслабиться.

А в следующее мгновение дверь в туалет открывается.

Мы отскакиваем друг от друга, как ужаленные; я почти уверен, что моё лицо горит, поэтому поспешно отворачиваюсь и принимаюсь мыть руки. Пальцы, пока я выдавливаю мыло на ладонь, судорожно дрожат.

– Гарри? Профессор Снейп? – Рон. Рон. Чёрт. Из сотен студентов… почему именно он? Закрываю глаза. Стараюсь игнорировать сосущее чувство под ложечкой. И, поворачиваясь к нему, нервно улыбаюсь:

– Привет, дружище.

– Что здесь происходит? – а взгляд у него внимательный-внимательный, совсем незнакомый: мой Рон Уизли не смотрит так пристально, невольно набычившись, не темнеют от подозрения, вот-вот готового перерасти в уверенность, голубые глаза. Я вытираю пылающие ладони о джинсы и открываю рот, но Снейп перебивает меня, уверенно и льдисто произнося:

– Вам озвучить, что обычно происходит в уборных, мистер Уизли?

Рон багровеет. Переводит обвиняющий тяжёлый взгляд на меня и раньше, чем я успеваю ему что-то сказать, вылетает из туалета. Я судорожно выдыхаю. Закрываю лицо руками. Тру виски:

– Боже, что он подумает…

– А что он может подумать, Поттер? – у Снейпа в голосе насмешка. Это же не его друг увидел, как его обнимает за плечи преподаватель! В мужском туалете. Сложно расценить это двояко, особенно если не знать… а Рон не знает. И не узнает. Будто услышав мои мысли, Снейп решительно кивает в сторону двери и, выйдя следом за мной, негромко произносит:

– Ты не планируешь поделиться этим с мистером Уизли, – тут его губы презрительно изгибаются: Рона он не любит, – и мисс Грейнджер?

Я открываю рот.

И закрываю.

Отрицательно мотаю головой. Снейп никак не комментирует моё откровенное нежелание делиться подобным, только вздыхает и останавливает меня взмахом руки. Я замираю, покорный его воле, и он щурит чёрные глаза, произнося:

– В таком случае тебе придётся придумать очень убедительную историю для мистера Уизли. Полагаю, ты понимаешь, что ни мне, ни тебе не нужна вся эта грязь.

И уходит, гордо держа голову. Я смотрю ему вслед, почти не дыша. Вот, значит, чем он счёл бы наши…

Грязью.

Я трачу добрые десять минут на то, чтобы вернуть себе самообладание и выученное у него хладнокровие. А потому на пару безбожно опаздываю – какое счастье, что старуха Трелони, погружённая в монотонное бормотание, не замечает, как я крадучись пробираюсь к последним рядам. Здесь меня ждёт удар: почти все места заняты, но парта рядом с Роном пустует. Взгляд у друга тяжёлый и цепкий. Мне ничего не остаётся, кроме как со вздохом сесть рядом.

– Поговорим? – тихо шипит мне Рон, отмахиваясь от встревоженной Гермионы. Я отрицательно качаю головой, одними губами произношу:

– После занятия.

Пара, которая должна была длиться долго, очень долго, заканчивается почти моментально. Я ловлю нетерпеливый жест Рона. Сглатываю. И киваю.

========== Fructus temporum ==========

Гермиона уходит. Гермионе мы оба – заведённые шарманки – лжём о том, что просто хотим немного поболтать наедине. Один чёрт знает, почему она ведётся на откровенную фальшь. Может быть, моя безмолвная мантра – уходи, уходи, уходи! – играет свою роль. Или тварь, сидящая в моей шее, может намного больше, чем думает Снейп.

Не самое неприятное открытие, которое ждёт меня сегодня.

Гермиона уходит. Гермиона целует Рона на прощание и, вжимаясь щекой в моё плечо, просит:

– Пожалуйста, не натворите глупостей.

– Что ты, Герм, – я глажу её по волосам, и взгляд Рона обжигает мне пальцы. – Мы уже слишком взрослые для необдуманных поступков.

Скептицизм в её глазах до того смешон, что я непременно расхохотался бы, если бы мог сейчас выдавить из себя хоть что-то, кроме насквозь лживого «Всё будет в порядке».

Гермиона уходит. Мы смотрим ей вслед.

Никто из нас не произносит ни слова, пока мы – две угрюмые фигуры – ищем уединённый уголок. В тёмном коридоре, кроме нас, остаются только косые линии стен и немигающие глаза ламп. Рон садится на подоконник, цепляется пальцами за белый скол, будто боясь упасть, опускает голову низко-низко; отросшие тёмно-рыжие пряди лезут в лицо, прячут от меня его взгляд. Я отчего-то боюсь этого взгляда – что в нём будет? Непонимание? Презрение? Отвращение?

Футболка у него белая-белая. Как первый снег. Я почему-то прикипаю взглядом к этой футболке. В левом уголке – эмблема какого-то футбольного клуба. Я никогда в них не разбирался, но Рон – Рон обожает футбол. Может быть, ему стоило бы стать футболистом.

По крайней мере, будь он им, этого разговора никогда не случилось бы.

Рон всегда ненавидел Снейпа. Кажется, с первого нашего появления здесь, когда Снейп, надменный, остролицый, носатый, вздёрнул подбородок и холодно объявил, что ждёт от нас многого и что не собирается учить кучку безмозглых баранов. Да, тогда я тоже его ненавидел – за насмешливое высокомерие, с которым он смотрел на нас, вчерашних школьников, за ледяной взгляд, за презрение, которое источал каждый его жест; он будто говорил нам: «Вы ничего не стоите. Никто из вас».

Это теперь я знаю, что Снейп умеет быть другим. Что дело не в его высоком самомнении и не в предвзятости, которую мы ему приписывали. Что думал бы я о тех, кто, встав на путь спасения человеческих жизней, малодушно пытался бы избежать возлагаемой на них ответственности? Не было ли бы мне обидно, горько и страшно за будущее людей, чьи судьбы однажды окажутся в руках нынешних недоучек? Рону этого не объяснишь. Мне кажется, даже попытайся я, он не поймёт, такая глухая ярость загорается в его глазах при виде Снейпа…

Украдкой оглядываюсь. Я рад, что Гермиона ушла. За кого бы она была здесь? За него, за меня или за нашу дружбу? Я не знаю, кого она предпочтёт, если Рон заставит её выбирать; Снейп как-то обронил ненароком, что любовь делает людей неосмотрительными, лишает рассудительности. Любовь… глупое злое слово.

Рон молчит. Царапает ногтем подоконник, и звук едва слышный, но неприятный; мне кажется, мой слух усилился многократно, раз я различаю тот глухой писк, с которым его палец проезжается по белой поверхности. Рон молчит. Копит в себе слова, мысли или эмоции – не знаю. Сосёт под ложечкой. Я не должен нервничать, ему не в чем упрекнуть меня; Снейп всего лишь придержал меня, чтобы я не рухнул на пол и не расшиб себе затылок. Снейп не позволил себе ничего лишнего – только скупые, отточенные движения, прикосновения, в которых из личного – лишь мои надежды на большее.

Я до сих пор чувствую горьковатый привкус во рту. Привкус дурацкого чувства, на которое я не имею права, – разочарования.

– Значит, теперь ты со Снейпом, – вдруг глухо произносит Рон. Он неуклюже сводит плечи, будто стараясь стать меньше, впечатывает большие ладони в обтянутые джинсами колени. И вскидывает голову – так резко, что я по привычке вздрагиваю. Вглядывается в моё лицо с надеждой и мольбой, произносит почти просящим тоном:

– Гарри, скажи, что это не так!

Я теряюсь. Открываю рот. Сотни слов – «нет, разумеется, мы не…», «он бы никогда…», «между нами ничего…» – застревают в горле, и ни одно не желает оказаться произнесённым. Хватаю воздух, как рыба, что-то мычу… Его взгляд – синий-синий, такого цвета обложка той книги, которую я никак не могу возвратить Снейпу; книги, в которую он спрятал больше себя, чем в собственную внешность; книги, у которой я упрямо краду каждую крупицу его личности; томика Камоэнса.

– Ясно, – желчно выплёвывает Рон, сразу словно становясь старше на несколько лет. – Поверить не могу, что ты мог… с ним.

В последнем слове столько яда, что им подавился бы и сам Снейп, что уж говорить обо мне? Сводит нервно пальцы, я подаюсь вперёд назло протестующему телу, выдавливаю из себя:

– Рон, я не…

– Ты не?! – он почти шипит; вскакивает на ноги, в один широкий шаг приближается ко мне вплотную, хватает за шиворот рубашки, тянет на себя – больно, сильно. У его зрачков – серые крапинки ярости. Я вижу своё отражение: растерянное, беззащитное выражение лица, беспомощная поза несопротивления. И злюсь на себя за то, что позволил себе это, и вырываюсь из его хватки, и выпрямляюсь. И расправляю плечи. И набираю побольше воздуха для того, чтобы сказать ему, что он, Рон Уизли, совсем слетел с катушек.

Но он говорит раньше, чем я успеваю начать. Он говорит, этот широкоплечий молодой мужчина с пробивающейся на подбородке щетиной, меньше всего на свете сейчас похожий на моего друга:

– Скажи мне, как давно ты не ночевал дома.

– О чём ты? – я растерянно моргаю, изумлённый переменой темы; он сжимает кулаки, этот молодой мужчина, и почти спокойно – хотя я вижу, как беснуется раздражение в его взгляде – произносит:

– Скажи мне, где ты сейчас живёшь.

– Что за глупый вопрос? – голос почти не изменяет мне: я запрещаю себе давать слабину и пропускать в тон фальшь. Вскидываю подбородок. Скрещиваю руки на груди, лишь спустя мгновение понимая, что это снейповский жест. Рон его замечает. Рон ухмыляется – безрадостно, зло и отчаянно. Рон выплёвывает:

– Хозяйка сказала, что ты не появлялся у неё больше недели, хотя и внёс арендную плату на полгода вперёд. Так где ты сейчас живёшь, Гарри?

Он произносит моё имя так, словно я – жирный таракан, угодивший под каблук его ботинка.

Он никогда так со мной не разговаривал.

– Конечно, это удобно – и оценки по анатомии подтянутся, и отношение к тебе у преподавателей будет совершенно иным, правда? – друг улыбается: жутко и зло. Я едва не отшатываюсь, сражённый цинизмом его слов. Неужели он и правда… он может допустить, что я способен на такое?

Он добивает. О, с каким удовольствием он выдыхает:

– Или тебе просто нравится подставлять задницу?

Привычная резь в шее – ничто по сравнению с многотонной глыбой, опустившейся на мою грудную клетку. Я закрываю глаза. Я делаю вдох. Где-то там, далеко-далеко, на периферии сознания, что-то трещит и рвётся.

Когда я открываю глаза, горечь во мне уже переплавляется в желание ужалить ответно. Я говорю, чеканя каждое слово со старательностью, достойной оратора:

– Что, если мне и правда нравится, дружище?

Его лицо белеет. Под бледностью не различить веснушек. Рон останавливается, изумлённый, словно не ждал, что я отвечу, открывает рот… Я мстительно перебиваю его сдавленное «Что…» и зло плюю:

– Что, если я сознание теряю от кайфа, когда Снейп меня трахает? Что, если мне хочется большего, если я готов умолять его о продолжении? Что, если…

– Заткнись, заткнись, заткнись! – его лицо стремительно багровеет, он сжимает кулаки, делает ещё шаг ко мне, но теперь я отступаю раньше, чем ему удаётся взять меня за грудки. И улыбаюсь. И почти нежно тяну:

– Знаешь, я бы отдал очень многое за его прикосновение…

– Закрой рот! – почти львиное рычание; Рон ближе, ближе, ближе, хватает меня за плечи и сам же отталкивает, смотрит серым от ярости и презрения взглядом, хрипло кричит мне в лицо:

– Поверить не могу, что считал тебя другом, подстилка!

Я отшатываюсь.

Повисает тишина. Тишина звенит в моих висках и поёт в моём горле. Тишина режет мои связки.

Что-то обжигает мою шею щекочущим прикосновением мохнатых лап и шепчет мне, двигая нечеловеческими челюстями:

– Скажи ему, скажи…

Я знаю, как именно Рон отреагирует, ещё до того, как выдыхаю, безотчётно зеркаля его фразу:

– Поверить не могу, что считал тебя другом. Ублюдок.

Но от удара не уклоняюсь. Он не промазывает; кулак впечатывается в челюсть, разбивая мне губы, но я почти не ощущаю боли: только во рту становится влажно и солоно, а язык щиплет пряной горечью. Рон выпрямляется, отворачивается от меня, подхватывает рюкзак. И, бросая взгляд через плечо, с наслаждением выплёвывает:

– Думаю, эта новость понравится деканату.

Ещё секунду я сверлю взглядом его лохматый затылок. Считаю про себя. Пытаюсь удержаться. Думаю о Гермионе, наверняка ждущей где-то поблизости, о старой дружбе, которую нельзя, невозможно разрушить вот так, походя…

– Как думаешь, – говорит мне Рон, – его сразу уволят? Или сперва превратят эту историю в скандал?

Сжатый кулак болит и ноет, сбитые костяшки легонько тянет. Спустя тысячу тысяч секунд я понимаю, что врезал ему, что на его скуле наливается синяк, что сам он – высокий, выше и крепче меня – лежит на полу, а я нависаю над ним, сжимая в пальцах ворот его рубашки.

Рон смотрит на меня изумлённо, как будто впервые видит, и даже не пытается дёргаться. Я склоняюсь к его лицу, ниже, жгу взглядом широко распахнутые глаза. Выдыхаю окровавленным ртом, едва шевеля разбитыми губами:

– Как думаешь, о ком я подумаю в первую очередь, если это станет кому-то известно? Как думаешь… – тварь внутри меня довольно взвизгивает, шею обжигает болью – она ползёт дальше и глубже. Голова идёт кругом. Рано, Гарри, нельзя, не сейчас! Улыбаюсь. У-лы-ба-юсь. И хрипло шепчу:

– Если ты расскажешь об этом хоть одной живой душе…

Моя ладонь ложится на его горло. Мои пальцы – не пальцы, когти, паучьи лапы – вонзаются в ничем не защищённую кожу. Рон хрипит, Рон смотрит на меня с ужасом, Рон отчаянно мотает головой… Рон дёргается, силясь сбросить меня с себя, его лицо бледнеет, глаза закатываются…

Я брезгливо вытираю руку о джинсы. Встаю на ноги. Усмехаюсь. Говорю ему, повинуясь сладкому, правильному голосу, звучащему в голове:

– Советую помалкивать.

И плюю сгустком чёрной крови на его футболку – белую-белую, как первый снег.

***

Люди в метро странно на меня смотрят. Я никак не могу понять, в чём дело. Разве они никогда не видели студентов, спешащих домой после лекций? Или я просто снова выгляжу как покойник из-за недосыпа? Хочу взглянуть на своё отражение в дверях метро, но отвлекаюсь, отвожу взгляд…

Я что-то не должен был забывать – что-то важное. Но что именно?

Странно: болит челюсть и тянет руку. Вспоминаются детские игры, первые драки – я иногда возвращался домой с фингалами, и тётя Петунья, тощая, с длинной шеей, состоящая из брезгливости напополам с паточно-сладкими интонациями, морщилась. Твердила мне, что отправит в школу Святого Брутуса, лишала ужина…

И обрабатывала каждую царапинку.

Я невольно даже улыбаюсь, вспоминая о её неумелой, неловкой, очень неоднозначной заботе, и стоящий рядом со мной мальчишка отшатывается; смотрю на него удивлённо, но он – бешеный взгляд, сжатые в кулаки пальцы – отскакивает в сторону, отворачивается… Пожимаю плечами. Отворачиваюсь. У меня смутное ощущение неправильности происходящего, я кажусь самому себе каким-то… не таким. А потому из метро, когда поезд притормаживает у нужной станции, выпрыгиваю в рядах первых. Мне, должно быть, просто чудится облегчённый вздох и чей-то едва слышный шёпот позади, там, в вагоне; я уже не оборачиваюсь – взбегаю по лестнице, выхожу из подземки… На улице ночь, лиц прохожих не различить, да я и не стремлюсь – я тороплюсь домой. И без того почему-то сегодня слишком задержался. Снейп, наверное, будет недоволен; он всегда поджимает губы, если я опаздываю, и язвительно осведомляется: «Поттер, ты что, умудрился попасть в пробку в метро?»

Мне всякий раз хочется сцеловать с его губ раздражение и беззлобную едкость.

Я всякий раз одёргиваю себя.

Во мне какая-то непривычная лёгкость, будто мне всё на свете по плечу; болит шея, но это, право, такая малость! Пусть – пожжёт и перестанет, это не похоже на приступ, так, напоминание о себе. Меня почти даже не тошнит от мысли об этом.

Дорога до его дома оказывается быстрой: прохладно, я в тонком пальто зябну, прячу пальцы в рукава и невольно ускоряю шаг, так что уже через несколько минут прислоняюсь лбом к двери и коротко стучу. Костяшки вспыхивают болью, я невольно охаю, трясу рукой, будто это поможет избавиться от неприятного саднящего чувства. И где я мог так удариться? Правильно Снейп говорит: «Твоя, Поттер, неуклюжесть меня восхищает – ей нет равных».

Он открывает мне дверь и сразу уходит; я пару секунд зачарованно пялюсь на его худую спину, обтянутую чёрной водолазкой, а потом всё же переступаю порог… и, разумеется, спотыкаюсь.

– Поттер, подними стойку для обуви! – кричит Снейп из гостиной, пока я, оглушённый произведённым мной шумом, неловко барахтаюсь в своих кроссовках и его строгих, начищенных до блеска туфлях. Тело меня подводит: встать удаётся не сразу, я путаюсь в шнурках. Кое-как привожу в порядок стойку, расставляю обувь… Палец замирает на гладкой коже его ботинок, ласкает – и я, понимая, что творю, отдёргиваю ладонь. Так, Гарри, это уже попахивает психическим расстройством. Стягиваю кеды – лёгкие, слишком лёгкие для такой погоды, – почти на цыпочках прохожу в гостиную… Снейп сидит на диване спиной ко мне; я вижу только затылок, но мне до жути легко представить, что на носу его – нелепые очки, а в руках – раскрытая на середине книга. Не оборачиваясь, он задумчиво произносит:

– Я и не знаю, дождусь ли дня, за который ты ни разу не споткнёшься обо что-то. Ты ходячее несчастье, зна…

Вот теперь он оборачивается. И почему-то замолкает на полуслове. Чёрные брови ползут вверх. Медленно, как он делает всегда, если сердится или волнуется, Снейп откладывает книгу в сторону. Снимает очки. Встаёт с дивана. Приближается ко мне – я замираю, как кролик перед удавом, опьянённый его запахом. Жёсткие пальцы сжимают мой подбородок, вынуждают зачем-то повернуть голову вправо и влево. Очень тихо он спрашивает, так резко переходя на официальный тон, что я даже теряюсь:

– Вы кубарем катились по лестнице, мистер Поттер?

– О чём вы, сэр? – я удивлённо улыбаюсь. Выражение его лица я расшифровать не успеваю – эмоция мелькает на секунду и исчезает. Снейп протягивает руку, но не касается моего лица, только настойчиво повторяет:

– Вы упали с лестницы? Врезались в стену? С вашим везением могло случиться что угодно.

– Профессор, – осторожно начинаю я, отводя его руку и позволяя себе на краткое мгновение сжать его пальцы, – мне кажется, вы сегодня устали, и…

– Не смей играть со мной в эти игры, мальчишка! – он вспыхивает легко, как спичка, и без причины, раздражённо прищуривает глаза. Вскидывается – хищник перед броском. – Хватит валять дурака! Что с твоим лицом?

– Да не понимаю я, о чём вы говорите! – я не хочу кричать, но почти ору это; нижняя губа отдаётся болью, начинает печь, горячее и тёплое ползёт по подбородку. Я автоматически прижимаю ладонь ко рту.

Когда я убираю её, на тыльной стороне остаётся отчётливый кровавый поцелуй.

– Что, чёрт возьми… – мне кажется, я готов осесть оземь, но Снейп не позволяет мне даже этого; вздёргивает за плечи, тащит куда-то, чертыхаясь сквозь зубы, я – кукла, перебирающая ногами, но больше мешающая, чем помогающая – глупо пялюсь в его плечо, от чёрной ткани в глазах начинает рябить. Он подталкивает меня к раковине, становясь позади; высокий, выше на голову, и очень злой… хватает за подбородок, заставляя привстать на цыпочки, отрывисто приказывает:

– В зеркало!

Человеком в отражении не могу быть я. Я – Гарри Поттер, всего лишь Гарри Поттер, двадцатилетний студент ничем не примечательной внешности.

Там, по ту сторону стекла, замирает растрёпанный молодой человек; глаза у него тёмно-серые, почти чёрные.

Его скулы и подбородок – сплошь краска уродливо застывшей крови; из лопнувшей нижней губы ещё тянется тоненькая красная ниточка, засохшие чешуйки в уголках рта кажутся пурпурными.

Отражение подмигивает мне, и я отшатываюсь. Снейп придерживает меня за плечо, глядя в зеркало, и холодно, с явной угрозой в голосе, спрашивает:

– Теперь ты соизволишь объяснить мне это?

Я смотрю на то, как его напряжённые пальцы белеют на моём плече. На то, как встревоженный и разозлённый взгляд выжигает стекло. На то, как скалится – почему, почему он этого не видит?! – зеркальный двойник. Жмурюсь. Прислушиваюсь к себе. Что-то… рыжие волосы, синие глаза… сжатые кулаки… уходящая Гермиона… куда она идёт? почему я не иду с ней? торопливые шаги… нервное напряжение… дрожь пальцев… под ложечкой сосёт – случится что-то непоправимое… но что? ближе, ближе… отвращение… «ты теперь со Снейпом?»

Шею обжигает болью.

– Поттер! – меня встряхивают, как тряпичную куклу, и я едва не впечатываюсь в зеркало лбом. – Хватит играть в кисейную барышню, чёрт бы тебя побрал! Что случилось?

Неудобно. Я разворачиваюсь в стальной хватке, боясь посмотреть в зеркало снова, заглядываю в чёрные глаза Снейпа и испуганно, как ребёнок, потерявшийся в лесу, выдыхаю:

– Я не… я не помню.

Его лицо застывает восковой маской. Снейп молчит. Держит меня за подбородок – от прикосновения пальцев глупое тело выламывает сладкой болью, но я не смею сказать ему об этом, – хмурит брови. Едва заметно шевелит губами. И неожиданно осторожно, словно извиняясь за прежнюю грубость хватки, проводит ладонью по моим губам. Глухо выговаривает:

– Для начала нужно разобраться с этим.

Я не морщусь, когда он щедро льёт на мои губы перекись, обеззараживая рану, и стараюсь не дёргаться, когда он стирает кровь мокрым платком; я держу голову подчёркнуто ровно, крепко-крепко сжимаю пальцами бортик ванной… Снейп сосредоточен и внимателен, ему некогда отвлекаться на меня – наверное, потому он забывается, подаётся вперёд, устраиваясь между моих бёдер. Высокий, белокожий. Даже не худой – тощий в этой своей водолазке, льнущей к телу. Мне кажется, если я осмелюсь дотронуться до тонкой чёрной ткани, под подушечками пальцев отпечатываются бугристые рифы рёбер. Но я, конечно, не осмеливаюсь, только судорожно втягиваю воздух сквозь зубы, когда он наклеивает пластырь на мою нижнюю губу: она пульсирует глухой болью, пугающей, страшной, невесть откуда взявшейся болью.

И боль эта отдаётся жжением в шее.

– Профессор… – слово падает с губ тяжело и грузно; я будто потерял право на это обращение. Смотрю в сторону. Плитка под взглядом вот-вот расплавится. Снейп – в одной руке круглобокий флакон, в другой окровавленный платок – отстраняется и сухо бросает: