Текст книги "Паучьи тропы (СИ)"

Автор книги: Дарт Снейпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Но согласился.

Я осторожно опускаюсь на кровать, укрываюсь одеялом, прижимаюсь щекой к подушке, но сразу мне не уснуть – холодно. И, набравшись смелости, я придвигаюсь поближе к Снейпу. На нём только пижамные штаны, он обнажён по пояс. Бледная кожа, сколы лопаток… Опускаю холодную ладонь на его бок. Снейп вздрагивает, как от удара, гневно рычит:

– Поттер, мать твою!

И разворачивается ко мне лицом – недовольный, раздражённый. Берёт меня за руки, ногами дотрагивается до моих, ледяных, шипит совсем по-змеиному и приказывает:

– Иди сюда. Ближе, поздно скромничать!

Я всё же краснею под его насмешливым и ни капельки не сонным взглядом, почти притираюсь телом к его телу, и он греет меня своим теплом. Мне раньше казалось – ещё когда я ненавидел его, – что Северус Снейп холодный и скользкий, как лягушка. Он оказывается неожиданно горячим, словно у него жар, а кожа у него гладкая-гладкая, одно удовольствие скользнуть по ней ладонями, а если прижаться ближе, можно повторить пальцами очертания худого тела под пижамой…

– Поттер, ты заболел? – спрашивает он, когда я замираю и тяжело судорожно выдыхаю. Горячие, о господи, губы прижимаются к моему лбу, Снейп озадаченно хмурится, явно не понимая, чем вызвано моё состояние, и я – азарт напополам со страхом – толкаюсь бёдрами, вжимаясь в его пах так, чтобы он не смог не почувствовать твёрдости моего члена даже сквозь мягкую ткань штанов.

– Ах вот оно что, – тянет Снейп, рывком дёргая меня на себя, и я еле слышно охаю: его пальцы на моих запястьях превращаются в тиски. Но возмущаться мне не из-за чего – он уже целует меня порывисто и жадно, словно не целовался давным-давно, и его язык, его фантастический юркий язык, способный не только плеваться ядовитыми словами, скользит по моему, и я весь выгибаюсь, подвластный этой ласке… Северус Снейп – олицетворение чувственности – изгибается следом за мной, приникает бёдрами к бёдрам, рождая во мне совершенно неуместную мысль о том, что мы, боже, потрясающе подходим друг другу, трётся… и начинает коротко, рвано двигаться. Тонкая материя почти не скрадывает ощущений: я чувствую, как его член, зажатый между нашими телами, твердеет, слышу, как его дыхание сбивается с ритма… Северус запрокидывает голову – мне не удержаться, я глотаю стоны и вжимаюсь губами в его шею, мне хочется пометить, оставить след. Он еле слышно шипит сквозь зубы, когда я прихватываю кожу возле шрамов, но стоит мне остановиться в страхе, что я сделал мне больно, и Снейп, на секунду прерывая череду божественно ритмичных и садистски медленных движений бёдрами, выдыхает:

– Гар-ри…

Он катает на языке рычащее «р», и я вторю ему стоном, заглушённым его шеей. А потом всё же ставлю метку: аккуратную и яркую.

В животе всё горит, рука сама собой тянется вниз, обхватить член, скользнуть ласкающим движением по всей длине… Снейп перехватывает моё запястье, прижимает к губам, порывисто касается сухими поцелуями каждого пальца, и глухая нежность во мне смешивается с желанием. Я просительно стону – но он не торопится ускорить ритм движений, он вскидывает бёдра нарочито неторопливо, хотя я вижу, как судорожно Северус облизывает пересохшие губы и как горят его глаза… Я решаю за него – вжимаюсь сам, сжимаю его бёдра, стискиваю, выглаживая большими пальцами выступы косточек, и он с тихим гортанным стоном поддаётся провокации, и толкается почти яростно, я вторю ему, не попадая в его новый темп, наши движения становятся бессистемными… Он целует меня, целует, оттягивает нижнюю губу и почти ласково прихватывает верхнюю, опускает ладони на мою поясницу – и ниже, ниже, почти больно впивается короткими ногтями в ягодицы. Этого – и его сдавленного выдоха, и мокрой ткани, шершаво дразнящей плоть – хватает для того, чтобы я кончил; я жмурюсь так, что под веками вспыхивают цветные пятна, волна удушливой сладкой слабости прокатывается по телу, и всё заканчивается.

Ещё минуту я восстанавливаю дыхание. Испачканные пижамные штаны неприятно липнут к телу, пальцы побаливают от напряжения; я, наверное, оставил на бёдрах Северуса синяки… Пугающе возбуждающая мысль. Он лежит рядом: молчащий, с закрытыми глазами и бьющейся на виске жилкой.

Я коротким ласкающим движением провожу по его обнажённой груди, соскальзываю на живот, ползу ниже и глупо улыбаюсь – под ладонью мокро.

– Удивительный вы человек, мистер Поттер, – почти ровно произносит Снейп, не открывая глаз. – С вами даже поспать нормально не получается.

На его тонких губах играет едва заметная улыбка, и я смеюсь. Он стягивает с себя штаны, отбрасывает их в сторону, и я следую его примеру, тут же ныряя под одеяло: без одежды в комнате холодно. Снейп привлекает меня, согревшегося и разомлевшего, к себе, проводит сухой горячей ладонью по моим волосам и прохладно, но мягко приказывает:

– Спи.

***

Я не успеваю считать дни и отчаиваться – в моей жизни становится слишком много Снейпа и секса. Пусть он вряд ли назвал бы это сексом – взаимная дрочка, сдавленные стоны в губы друг другу, – обозначить такую близость как что-то меньшее я не могу. Может быть, Джонатан – или мне стоит называть его Томом мысленно? – был прав, когда сказал, что я влюблён; что он знал, помимо моего имени? Знал ли он, чей образ помешал мне с ним переспать?

Теперь от мысли о том, что, возможно, я мог заняться сексом с человеком, способным обречь других на гибель ради поиска подобных ему, меня начинает тошнить.

– Привет, – говорит мне Невилл, когда я сажусь рядом с ним и достаю из сумки учебник по гистологии. – Готов к зачёту?

И я понимаю, что выбрал очень неудачное время для того, чтобы умереть. Абсурдный злой юмор этой ситуации смешит меня настолько, что я давлюсь фырканьем и мотаю головой. Невилл вздыхает, открывая учебник:

– Я тоже. Никак не могу понять тринадцатый параграф – написана какая-то чушь…

Трелони сегодня вырядилась в ярко-голубое платье с зелёными и жёлтыми узорами; когда я смотрю на неё, у меня начинает рябить в глазах. Или это волнение? Не знаю, мне есть из-за чего волноваться – на учёбе бывает трудновато сосредоточиться, если ты не знаешь, выживешь или нет.

И всё же я каким-то чудом отвечаю ей неплохо. То ли Трелони специально выбирает лёгкий вопрос, то ли мне просто везёт. Когда она, кивая, жестом отпускает меня, в глубине её глаз, огромных за стёклами очков, мне видятся сочувствие и жалость. Трелони одними губами проговаривает: «Удачи».

Я едва удерживаюсь от того, чтобы уйти, хлопнув дверью. Когда меня начали жалеть? Это неприятное чувство, словно прокисшее молоко во рту; я хотел бы, чтобы мне пытались помочь, чтобы меня поддерживали. Но не жалели. Нет, не жалели!

– Смотрите, куда идёте, мистер Поттер, – желчно произносит Снейп, в которого я умудрился врезаться, и уносится прочь. Я невольно усмехаюсь: уж он-то меня не жалеет. Уж он-то не из тех, кто позволит мне раскисать и давать слабину даже в самые тяжёлые моменты. Я поправляю лямку сумки и оглядываюсь. Меня спросили одним из первых, до конца занятия ещё час, можно заглянуть в кофейню поблизости и выпить немного капучино – я плохо спал этой ночью, опять снились кошмары, и Снейп, недовольный спросонья, помогал мне прийти в себя. А потом… да, а потом – все ночные пробуждения заканчиваются одинаково: его руки на моём теле, мои жалобные стоны, наши торопливые, жадные поцелуи, украденные у всех богов мира.

Интересно, если я всё-таки выживу, он предпочтёт забыть обо всём, что между нами было?

Я замираю как вкопанный и едва не врезаюсь в Блейза Забини.

– Поосторожнее, Поттер! – он потирает ушибленное плечо, недовольно морщится. Видок у Забини паршивый: круги под глазами, сероватая кожа… это до боли напоминает мне меня самого, и, позабыв, что мы стоим посреди коридора, я шепчу:

– Ты… тоже?

– Тебе-то какое дело? – он, кажется, готов взорваться, но спустя секунду смягчается и неопределённо мотает головой. – Вроде того. Надеюсь, пронесёт.

Я не успеваю ничего сказать ему – Блейз Забини оттесняет меня плечом и уходит, не оборачиваясь. Интересно, кто будет вытаскивать его? Я думаю о профессоре Люпине, над старым пиджаком с протёртыми локтями столько насмехался Блейз, и фыркаю. Голоса в голове фыркают вместе со мной, но в последнее время я научился их затыкать.

Блейз справится. Хотя бы и назло тому, что приключилось с Драко. Блейз справится – я откуда-то знаю это, каким-то внутренним чутьём.

Может быть, то, что я выкидываю из головы встречу с ним и больше не вспоминаю о Забини, называется малодушием. Может быть.

Всё хорошо. Всё хорошо и на этот, и на следующий день.

А потом наступает утро, в которое Северус Снейп как бы между делом говорит мне, медленно попивая кофе:

– Сегодня.

Я вздрагиваю и растерянно поднимаю голову. Он поясняет:

– Сегодня ночью я попробую вытащить его. У тебя есть время побыть с друзьями.

– Попрощаться? – я зло усмехаюсь. Почему этот день наступил так рано? Должно же было быть ещё время, мне не хватило, я только научился справляться, я только сумел начать жить заново, без оглядки на богов и их мерзкие делишки!.. Почему?

Снейп резко опускает чашку на стол, поднимается на ноги и холодно бросает:

– Если вы в состоянии язвить, мистер Поттер, значит, за ваше душевное равновесие я могу не тревожиться.

Он уже готовится уйти, когда я отмираю и ловлю его за руку. Мне становится даже стыдно за эту вспышку – Снейп нервничает никак не меньше, если не больше, чем я… Это не от меня зависит чужая жизнь. И не я буду выполнять роль спасителя, который в конце концов может стать палачом. Поэтому, сжимая зубы, я выдыхаю:

– Извините.

«Сэр» с языка не идёт – прошлой ночью я снова называл его по имени, а он снова не говорил мне ни слова против, и сейчас официальное обращение кажется мне лицемерием. Я осторожно и робко скольжу пальцами по тыльной стороне его ладони, лаская подушечки, и Снейп медлит мгновение перед тем, как вырвать руку из моей хватки.

– Извинения приняты, – ещё холодно, но уже без злости произносит он. – Тебе пора собираться. Опоздаешь на занятия.

Я мотаю головой и торопливо говорю ему:

– Я не хочу. Не хочу сегодня. Послушай, от одного дня ничего не будет, верно же? – вглядываюсь в его глаза, ищу понимание, давлюсь тем, что хочу сказать. – Я просто… думаю, если я сегодня пропущу пары, меня не исключат. Ты… – облизываю губы. Сердце нервно колотится в горле, голоса в голове кривляются, перевирая меня на разные лады. – Ты обещал мне.

Он понимает без уточнений, что именно обещал. На секунду я вижу в его взгляде то же чувство, которое сжимает моё горло: неприятие. Неприятие. Я знаю, знаю, это неправильно. Мне не следовало просить его о сексе – о таком не просят, и это…

– Хорошо, – кивает Снейп, прикрывая глаза. – К трём часам я буду дома.

Он больше ничего мне не говорит, только поправляет рубашку, тщательно проверяя, все ли пуговицы застёгнуты, и уходит из кухни. Я иду следом за ним, как верный пёс, подаю ему пальто, и Снейп почему-то морщится, глядя на меня; мне даже начинает казаться, что я ему отвратителен, что всё это время он просто умело притворялся, но Снейп – Северус – сжимает мой подбородок и запечатлевает на моих губах короткий тёплый поцелуй, почти шепча на прощание:

– Это совсем недолго. Подождёшь?

– Подожду, – отвечаю я и назло его пунктику насчёт пунктуальности притягиваю Северуса к себе для нормального поцелуя. Борьба между нежеланием опаздывать и желанием ответить мне ведётся в нём лишь первую секунду; после мои лопатки обжигает болью соприкосновение со стеной, а горячие сухие ладони Снейпа забираются мне под футболку и ласкают беззащитный живот. Во мне так много всего, что не выразить словами: я выражаю суетливыми прикосновениями, объятиями и поцелуями, поцелуями, поцелуями – жадными, торопливыми, рваными, от таких губы остаются алыми и припухшими. Я не знаю, кто первый из нас срывается на стон, но в тот же момент Северус прерывает поцелуй и отстраняется. Он тяжело дышит. Его рубашка моими стараниями расстёгнута, волосы растрёпаны.

– Чёрт, Гарри, – Снейп почти смеётся; в его тоне что-то между весельем и осуждением, и я беззастенчиво улыбаюсь в ответ, любуясь им, пока он приглаживает волосы и застёгивает пуговицы. Он красивый, он такой красивый – как я мог не замечать этого раньше? Красивый не в общепринятом смысле, нет, никто не назвал бы привлекательным это скуластое носатое лицо… Он красив нервными движениями запястий, таких тонких, что они кажутся обманчиво хрупкими; красив выступами ключиц и кадыка, красив чёткой линией подбородка. Красив дрожью, которая, я знаю, прошибает его, если я прикасаюсь губами к чувствительному местечку за ухом…

– Что ты уставился? – беззлобно ворчит Северус, возвращая меня в реальность, и смахивает несуществующие пылинки со своего пальто. Его ладонь зарывается мне в волосы и тут же исчезает. – Всё. Мне пора.

Должно быть, столько умело замаскированного, спрятанного, скрытого тепла в пару слов мог бы уместить, кроме него, только один человек. Я вспоминаю о тёте Петунии и невольно вздыхаю.

Дверь тихо закрывается, в замке поворачивается ключ, и я остаюсь наедине с собой. Почти сразу же я начинаю жалеть, что не пошёл сегодня в университет – одному здесь так тоскливо, хоть вой, и паук, обрадовавшийся отсутствию рядом Снейпа, дразнит меня короткими вспышками боли, напоминая о себе. Раньше они не были такими частыми и сильными – значит, время и впрямь вышло. Странно, а казалось, что неделя – это так много…

Я не успел за неё ничего.

Помаявшись бездельем пару часов, я решаю позвонить Гермионе. Должно быть, это очень, очень, очень плохая идея – но я так соскучился по ней…

Она отвечает только спустя полминуты: за это время я успеваю вспомнить, что сейчас идёт лекция и что моя милая Гермиона никогда не пропускает занятия. Однако она всё же берёт трубку и удивлённо говорит:

– Гарри?

И почти сразу же – взволнованно:

– Что-то случилось?

– Поговоришь со мной немного? – спрашиваю я и сажусь на пол в коридоре. Холодная стена подпирает мне лопатки. Гермиона явно сомневается, я почти физически ощущаю её неуверенность, но потом что-то заставляет её ответить:

– Да, конечно.

И вместо тысячи фраз, которые я успел придумать, я выпаливаю:

– Зачем Забини тебе рассказал?

Её явно не удивляет этот вопрос. В отличие от меня самого. Гермиона тихо фыркает, судя по звуку, тоже садится и, немного помолчав, отвечает:

– Странно, что ты не спросил раньше. Он ничего конкретного мне не рассказывал, он просто дал намёк, а дальше… ну, ты понимаешь… книги, легенды, мифы…

Я прикусываю щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Гермиона, Гермиона – ходячая библиотека.

– Я не знаю, зачем он это сделал, – неуверенно произносит моя любимая подруга. – Я просто хотела, знаешь… поддержать его. То, что произошло с Драко, ужасно, – её голос дрожит, и мне мучительно хочется обнять её. – Страшно представить себе, как должен был чувствовать себя Блейз, узнав о его смерти. Он жутко рассердился на мои попытки принести ему соболезнования, заявил, что не нуждается в моей жалости и что лучше бы я переживала насчёт тебя. А потом вдруг замер, будто вспомнив что-то…

– Вспомнив, что я не хотел вам рассказывать, – мрачно говорю я, прижимаясь щекой к стене. Гермиона там, на другом конце провода, глухо выдыхает. А я зачем-то произношу:

– Я бы не хотел, чтобы вы, как Блейз, каждый день боялись и гадали: умру я сегодня или завтра?

– Гарри! – она восклицает это так громко, что едва не оглушает меня. – Даже не смей говорить о подобном! Если за дело берётся профессор Снейп, он всегда выходит победителем.

– Ну да, – не слишком уверенно бормочу ей в ответ я. И усмехаюсь. Как много мы не знали о Снейпе, Герми, дорогая! Если бы ты только могла представить себе, если бы только знала… Я только-только начал разгадывать эту сложнейшую загадку – Северуса Снейпа.

– Кстати, – тон у неё смущённый, – Рон, как ты понимаешь, в красках расписал мне всё, что произошло, и… вы со Снейпом, ну…

Гермиона тушуется, теряется, явно не зная, как поделикатнее выразиться. Я закрываю глаза. Под веками выжжен образ: строго нахмуренные брови, и без того тонкие губы, сжатые в ниточку, недовольный взгляд. Обманчиво мягкое «мистер Поттер». Насмешливо-ласковое «Поттер». Сдавленное, глухое, мучительно нежное «Гарри».

– Кажется… – шумно прочищаю горло. – Кажется, я люблю его.

Гермиона тактично не комментирует мои слова. Какое-то время мы молчим, слушая дыхание друг друга, и эта уютная, мягкая тишина – едва ли не самое прекрасное из всего, что со мной случилось за последнее время.

Не считая, разумеется, Снейпа.

– А вообще, – говорю я, прерывая затянувшуюся паузу, – я позвонил не для этого. Я… Герм… понимаешь, всё сложно.

– Не надо, – она обрывает меня почти резко, и я слышу, как она глушит судорожный вздох. – Гарри, пожалуйста, не надо! Не смей прощаться!

Я закрываю глаза. Под веками почему-то печёт.

– Ещё увидимся, Герми, – мягко говорю я и сбрасываю вызов. Непроизнесённое «В другой жизни» жжёт рот. Я едва удерживаюсь от желания разбить телефон об стену – нет, нет, на такое я не пойду, Снейп не одобрит, Снейп недовольно вскинет брови, Снейп бросит что-нибудь едкое, болезненное, острое… Я только вытаскиваю сим-карту. И после минутного раздумья ломаю её пополам. Половинки летят в мусорный бак.

На часах половина второго, когда у меня начинается мандраж. Я вдруг как-то разом вспоминаю, что никогда не занимался сексом с мужчинами, что даже с девушками у меня опыта маловато – может быть, мне никогда не приносил удовольствия секс с ними как раз потому, что…

Моя ошибка – попытка узнать, что мне предстоит, путём изучения форумов. Это смешно: бояться секса больше, чем грядущего сражения с богом за право обладать моим телом! Это смешно, но я боюсь.

Первый же форум настоятельно советует мне как следует расслабиться, если я не хочу залечивать повреждения и трещины. Второй – растянуть себя самому во избежание того же. Третий, четвёртый… меня начинает тошнить. Я захлопываю крышку ноутбука почти зло. Мотаю головой. Тру виски. Закрываюсь в ванной и раздеваюсь. Я долго, очень долго стою перед зеркалом, изучая своё тело. Вот здесь, в нескольких дюймах от сердца, сидит паук. Злая ирония: его невозможно было вытащить раньше, зато теперь, когда он в любой момент может совершить марш-бросок…

Закрываю глаза.

Их плохо видно. Если не приглядываться, кажется, что это просто оттенок кожи, но чем внимательнее смотришь, тем явственнее проступают ещё серые прожилки отравы. Они не добрались до сердца, но кто знает, сколько времени им потребуется, чтобы преодолеть оставшееся расстояние?

Я худой. Я очень худой – можно прощупать рёбра, ключицы торчат несуразными тонкими ветками, на бедре, чуть выше косточки, старый шрам. Впалый живот, дорожка волос…

Я не девчонка, чтобы переживать о том, понравится ли моё тело Снейпу! Так, всё. Нужно выкинуть эти мысли из головы. Встаю под холодный душ, но быстро замерзаю, и приходится переключить на горячую воду.

В ванной я провожу много, много времени – так много, что вздрагиваю, когда Снейп стучит в дверь, чуть насмешливо спрашивая:

– Ты там не утонул?

– Я… нет, я сейчас! – вылезаю из ванны, наскоро обматываюсь полотенцем и, даже не одеваясь, пулей выскакиваю за дверь. Снейп – серьёзный и строгий в официальной одежде – ловит меня за плечи, не то я бы уже растянулся на полу, окидывает меня внимательным взглядом, вскидывает бровь:

– Видимо, ты готовился.

А я могу только жарко покраснеть – до самых ключиц.

Снейп гладит кончиками пальцев серые прожилки на моей груди, и от этой ласки меня трясёт. Я перехватываю его запястье, мотаю головой, почти умоляю:

– Не надо.

– Всё хорошо, – так успокаивают норовистых животных. Снейп широко оглаживает мою спину, массирует поясницу и, доходя до кромки полотенца, усмехается. А потом развязывает и без того ненадёжный узел, позволявший куску ткани держаться на моих бёдрах.

Я остаюсь абсолютно обнажённым. Смущённым и не знающим куда себя деть. Вопросительно смотрю на него, но Северус ничего мне не объясняет – только коротко целует в подбородок и сжимает мою задницу ладонями. Странное, непривычное чувство, от которого я вздрагиваю и дёргаюсь; он ловит меня за руки, притискивает обратно, почти шипит мне в губы:

– Стоило бы уже привыкнуть.

А потом – целует, целует, целует, его метки горят на моей шее, и я с глухим стоном подставляюсь под его прикосновения… не знаю, чего во мне больше: предвкушения или страха. Видимо, Северус замечает эту мою неуверенность, потому что он вдруг спрашивает:

– Боишься?

– Я доверил тебе свою жизнь, – хрипло отвечаю я, напряжённо следя за его влажными приоткрытыми губами. – Разве доверить тело сложнее?

– Глупый мальчишка, – ласково отзывается Снейп, а в следующую секунду на мои глаза опускается плотная чёрная повязка. Я застываю, не зная, что это значит, и не решаясь спросить, а Снейп завязывает на моём затылке узел и прижимается – я чувствую, но уже не вижу – губами к моему виску, негромко выдыхая:

– Так будет лучше.

Мне хочется возразить ему, что без возможности видеть ещё страшнее, но горло сдавливает ком, и я позволяю ему увести меня в спальню. Должно быть, в спальню: я могу ориентироваться только на его скупые подсказки: подставленную ладонь, если мы проходим мимо поворота, задающее направление прикосновение к лопаткам, если поблизости порог. Так, верно, чувствуют себя марионетки в руках кукловодов: Снейп тянет за ниточки, и я, послушный его воле, шагаю куда приказано.

Это почти унизительно.

Это почти возбуждающе.

– Ложись, – негромко произносит Снейп, когда я врезаюсь в кровать. Лечь выходит неловко, я буквально распластываюсь по матрасу, прижимаясь щекой к простыне, но чужая рука – властная рука опытного дрессировщика – скользит по моей спине, понукая выгнуться, и под бёдра мне подсовывают небольшую подушку. Я едва не взбрыкиваю, но Снейп, будто зная, что я попытаюсь отстраниться, сжимает мой загривок. И тихо шепчет, касаясь губами волосков на задней стороне моей шеи:

– Это совсем не так страшно, как тебе кажется.

Я хочу ответить ему, что мне-то как раз не с чем сравнивать, чтобы знать наверняка, но Снейп пресекает все попытки возразить: его губы, эти горячие, сухие, жадные губы, скользят по моей шее, и я невольно опускаю голову, давая ему больше пространства, и мне так хочется, чтобы его ладонь скользнула по моему животу, опустившись ниже… Но он не позволяет мне идти по лёгкому пути – он начинает с малого, вычерчивает короткими поцелуями линию позвонков, сползает на плечи, долго метит их засосами, которые не сойдут ещё долго… а потом широко и влажно лижет мне лопатку. Я давлюсь воздухом, в животе скапливается тяжесть; одно это прикосновение заставляет меня неловко сдвинуть колени, выгибая спину, и шумно выдохнуть. Его руки – почти музыкальные длинные пальцы, чуткие и знающие все чувствительные места на моём теле – скользят по моим ногам от коленей и выше, к бёдрам, сухо растирают поясницу, большие пальцы уютно устраиваются в ямочках. Приятное, тёплое ощущение.

Я ничего не вижу, но это играет мне на руку: все прочие органы чувств обостряются, и я могу предсказать, куда поцелует меня Снейп, за секунду до самого поцелуя.

– Видишь? – спрашивает он, прихватывая зубами кожу на моей спине. – Совсем не страшно.

Мне и не страшно – мне волнительно и неловко, откровенная поза смущает. Но, в конце концов, я не могу видеть, как выгляжу сейчас. А Снейпу – едва заметно потяжелевшее дыхание, пальцы, впившиеся мне в бёдра – вряд ли не нравится происходящее.

– Ты зря смущаешься, – говорит он, отрываясь от выцеловывания моей спины, и я неловко свожу лопатки. – Ты красив.

Мне хочется рассмеяться. Но я давлюсь фырканьем: горячая ладонь поднимается по внутренней стороне бедра, пальцы мягко потирают чувствительную кожу за яичками и коротко обласкивают член. Я стискиваю зубы; головка трётся о грубую ткань.

– Ты красив, – повторяет Снейп, целуя меня в ямочку на пояснице. Я невесть почему дрожу: волнующее прикосновение. – У тебя чувствительная кожа, – мне едва удаётся не податься следом за ласкающей рукой, когда Снейп гладит меня по бедру. – Хорошо сложенное тело, – его губы – на моей шее, он больно прикусывает кожу и втягивает её в рот, и я отвечаю ему шумным вздохом. – Ты потрясающе отзывчив, – хрипло говорит мне Северус. И прижимается губами к ягодице. Я не могу удержаться от потрясённой дрожи: это, оказывается, так приятно. Он кусает, но тут же старательно зализывает укус; кожа там, где остался след от его зубов, горит и плавится, я весь горю и плавлюсь, мне уже наплевать, что у меня нет опыта, что это может быть больно, что…

Снейп отстраняется, и меня накрывает ошеломительным ощущением потери. Но раньше, чем я успеваю обеспокоенно позвать его, он возвращается: лавина поцелуев обрушивается на мои лопатки, и я распластываюсь по матрасу, глухо выстанывая что-то себе в кулак… а потом чувствую, как в меня проникает смазанный палец.

Это не боль – дискомфорт и тянущее ощущение ниже поясницы, но не боль. Если подобное неудобство – всё, что мне нужно вытерпеть ради того, чтобы заняться сексом с Северусом, то…

Я приподнимаю бёдра и тут же жалею об этом – неосторожное движение отдаётся в теле вспышкой. Снейп хватает меня за бедро, целует в шею, бормочет:

– Не торопись, не торопись…

Я закрываю глаза. Сжимаю зубы. И обещаю себе вытерпеть что угодно.

Но и второй палец не приносит мне боли. Я не знаю, чья в этом заслуга, паука или умения Снейпа отвлечь меня. Мне не больно. Только распирает, когда он разводит пальцы внутри, и…

И приятного – мало.

Может быть, мне стоило ограничиться тем, что у нас уже было? Зачем я настаивал на полноценном сексе?

И не об этом ли предупреждал меня Северус?

– Гарри, – голос у него напряжённый, но руки всё равно осторожные, а губы – ласковые. – Ты слишком громко думаешь. Расслабься.

И его ладонь, его божественная узкая ладонь, наконец обхватывает мой член. Хватает пары движений, чтобы схлынувшее было возбуждение вернулось с новой силой, и я давлюсь стоном, и нетерпеливо толкаюсь в кольцо его пальцев, и кусаю пересохшие губы, и мне уже плевать на новое проникновение и на то, что дискомфорт маячит на периферии сознания, угрожая вот-вот перерасти в боль. Шепчущиеся голоса там же, далеко-далеко, слишком далеко, чтобы достать меня; потрясающее, сладкое удовольствие – рвано дышать и двигать бёдрами, понукая его ласкать меня быстрее.

Лишь спустя пару секунд я осознаю, что пальцы исчезли: пропадает неприятная наполненность, остаётся лишь жжение. Я надеюсь, что уж теперь-то Северус сожмёт ладонь посильнее, задвигается в идеальном темпе, но он медлит: гладит моё бедро, что-то шепчет… слов не разобрать, сливаются с голосами. Вжикает ширинка.

А потом Снейп входит в меня. И я глотаю неозвученный стон, и корчусь, и пытаюсь уйти, но он держит меня, сжимает в своих стальных объятиях, не позволяя вырваться, и говорит:

– Потерпи. Потерпи. Сейчас пройдёт.

Так отрывисто, словно он держится из последних сил. Я терплю, я жду боли, но боль – взрыв – не приходит. Приходит только тягучее, густое чувство наполненности…

Снейп целует меня в затылок и начинает двигаться.

Господи, и в этом должно быть что-то приятное? У меня начинает болеть низ живота, кружится голова, а он всё двигается, двигается…

А потом как-то неуловимо меняет угол, и я едва не вскрикиваю: таким острым, пусть и секундным удовольствием прошивает всё тело. Теперь я сам выгибаю спину, подставляясь, оглядываюсь через плечо, совсем позабыв, что на мне повязка, и прошу хрипло:

– Сделай… так. Ещё.

И Северус делает. И опять. И снова. И дискомфорт отходит на задний план, оставаясь ощутимым, но совершенно незначительным, и я вскидываю бёдра, и шире расставляю ноги, едва удерживаясь на разъезжающихся коленях, и давлюсь полустонами… А он двигается, двигается, двигается, рвано и быстро, как будто задыхаясь, целуя меня везде, куда дотягивается, и кожа в этих местах пульсирует, наливаясь жаром, и я знаю – уже через несколько часов его метки, прекрасные метки, запестрят алым и фиолетовым и не будут сходить долго, очень, очень долго…

Я бы выдавил «Быстрее, пожалуйста», но слов нет – есть только восторженные вздохи и стоны, иногда прерывающиеся на скулёж, есть только дрожь тела, которая приходит, когда он вновь обхватывает мой член рукой, начиная двигать ею в такт проникновениям, и этого – двойного удовольствия – для меня так много, так неописуемо много! Я слышу, как Снейп, мой сдержанный, строгий Северус, забывается, всё чаще его рваные выдохи переходят в гортанные вибрирующие стоны, и что-то копится во мне – что-то очень, очень горячее, что-то щекочет мне подсознание, что-то…

Он целует меня бессистемно и жадно, но всё, что могу я сам, – лишь изворачиваться, изредка вслепую ловя его губы своими.

Я раньше считал, что мокрые поцелуи – это отвратительно.

По моему подбородку стекает ниточка слюны, и Северус ловит её языком перед тем, как отстраниться и сделать ещё несколько резких движений. Это удовольствие на грани боли: каждый новый толчок приближает меня к финалу, и я плавлюсь, и загораюсь, и тело подводит… только впивающиеся в бёдра пальцы не позволяют мне окончательно потерять ощущение реальности – всего слишком много: его поцелуев, его движений, его прикосновений, шершавости ткани подушки…

Я не знаю, кричу ли я его имя и кричу ли вообще, когда кончаю, потому что оргазм оглушает меня; целую вечность я лишён и слуха, и зрения, есть только влажное ощущение на животе, липкая лужица чужой спермы на спине и цепкая хватка на бёдрах. Только после, после, много после, когда ощущение наполненности исчезает, я чувствую, как Северус осторожно развязывает узел, выпутывая ленту из моих мокрых волос.

И прижимается ласковым поцелуем к моему затылку.

Он убирает из-под моего живота подушку, помогает мне, неспособному двигаться, лечь… И встаёт. Я не открываю глаз, но чудом на ощупь хватаю его руку, испуганный, что он уйдёт. Северус тихо фыркает, отцепляя мои пальцы.

– Нужно смазать тебя, – говорит он, и я радуюсь, что мои глаза закрыты; наверное, я бы умер со стыда, встреться я сейчас с ним взглядом.

Но, как ни странно, это почти не смущает – его действия осторожны, а пальцы аккуратны, и прохладный крем уменьшает жжение.

Я балансирую на грани сна и яви и не могу выбрать одно состояние. Снейп решает за меня – садится рядом, поглаживая меня по бедру, и негромко произносит:

– Можешь поспать. У нас есть несколько часов.

Сон намного лучше рефлексии и переживаний. Мне даже не снится кошмаров – в моём сне Северус безмятежно перебирает мои волосы, будто ничего не случилось и бояться нам нечего.