Текст книги "Паучьи тропы (СИ)"

Автор книги: Дарт Снейпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Поттер тоже! – звучит как обвинение, тон у Драко укоряющий, будто я в чём-то виноват. – Поттер такой же, так почему тогда он, а не я?

Расплывчатые формулировки не дают ясности, я растерянно морщусь, едва не врезаюсь лбом в дверь, закусываю губу. Снейп молчит. Мне не разглядеть выражения его лица, но вся эта поза – нарочито небрежная и величественная – говорит только об одном: он в ярости. И только титаническим усилием воли контролирует себя.

– Думаешь, он сможет, а я нет? Думаешь, с ним ты можешь отсрочить неотвратимое, а со мной не стоит и пытаться? – Драко почти подбегает к столу, с размаху опускает на него ладони, нависает над Снейпом так близко, что это походит на поцелуй. – Почему, Северус?

Меня обжигает лёгкость, с которой он называет Снейпа по имени. Как будто они… нет. Нет. Сжимаю зубы до боли, почти не дышу, секундная ненависть давит мне на грудь – а потом пропадает, но эфемерный отзвук тяжести остаётся.

– Уймись, Драко, – льдом в его голосе можно изрезать пальцы, но под ногти впивается не это. Снейп называет Малфоя Драко. Малфой называет Снейпа Северусом. Я проглатываю комок в горле вместе с истеричным смешком. Господи.

– Уняться?! – я никогда не видел таких бешеных глаз. Драко снова вскакивает, начинает судорожно расстёгивать рубашку, я, ошарашенный и взволнованный этим зрелищем, застываю в неловкой позе – скрючившись, приникнув к двери… Гаденький голосок нашёптывает мне: «Как думаешь, чем они будут заниматься?» Я не нахожу, что ему ответить.

Но это и не нужно. Потому что, когда рубашка падает на пол, я вижу, что вся грудь Драко – бедного, бедного, бедного Драко Малфоя – увита чёрными прожилками; это походит на кадр из фильма ужасов, словно кого-то вывернули наизнанку, выжрали изнутри, вытравили ядом… Боже правый!

Мне вспоминается плоскомордый мопс, лежащий на лужайке, и я с трудом подавляю рвотный рефлекс. Ох. Чёрт.

– Видишь? Видишь? – Малфой почти шипит, стискивая пальцами единственный светлый участок, оставшийся на груди: небольшая, размером с кулак, область, в которой – сердце. – Видишь?! Ещё немного, и я сдохну, так почему ты не хочешь попытаться помочь мне?

Снейп прикрывает глаза. И, хотя мне трудно различить даже выражение его лица, я едва не падаю от неожиданного, мучительного, беспощадного шквала боли, обрушивающегося на меня. Его боли.

– Драко… – Снейп протягивает руку, но Малфой отшатывается: зверское выражение лица, горькая гримаса на губах, прижатая к груди ладонь.

– Не трогай меня! – почти вопит он. И тут же – из одного в другое – добавляет отчаянно:

– Северус, я не хочу умирать! Я, чёрт побери, не хочу!..

– То, о чём ты просишь, убьёт тебя скорее и вернее, – медленно произносит Снейп. Его пальцы, сжимающие край стола, белеют от напряжения. Во мне рождается глухой сдавленный всхлип, и я давлю, давлю, давлю его, и я…

Там, за дверью, блистательный и холодный Драко Малфой умирает. Прямо сейчас. Посекундно. Там, за дверью, безжалостный и бесчувственный Северус Снейп мечется, не зная, идти ему на риск или нет. Там, за дверью… У меня нет сил смотреть. Больше нет. Я сползаю на пол, усаживаюсь на кафель рядом с дверью, приваливаюсь затылком к стене и закрываю глаза.

– Пожалуйста, Северус! – нервные шаги, суетливые постукивания каблуками, будто он готов вот-вот сорваться с места, только дай ему повод. Только дай ему шанс. Сжимаю зубы, прижимаю к лицу ладонь, впиваюсь в мякоть тыльной стороны укусом. Соль на языке ненадолго отрезвляет меня, запускает заново сбившееся с ритма сердце, и несколько долгих секунд, пока его удары звенят у меня в ушах, я не слышу ничего из того, что происходит в кабинете. Слух возвращается резко, наплывом, на секунду выбивая из колеи:

– …шу тебя! Плевать на последствия, у меня нет другого выхода! – голос Малфоя дрожит и ломается, словно он в шаге от слёз. Слышно, как Снейп поднимается с места, как куда-то идёт, а потом его голос, глубокий и низкий, успокаивающе произносит:

– Хорошо, Драко. Хорошо. Я всё сделаю.

Кое-как поднявшись на ноги, я заглядываю в замочную скважину – и отшатываюсь, сражённый увиденной картиной: плачущий Малфой вжимается лицом в плечо Снейпа. И Снейп гладит его по спине осторожно и мягко, как ребёнка. Этого оказывается слишком много для меня: слабеют колени, я прислоняюсь к двери, облокачиваюсь на неё всем своим весом… И она – предательница – жалобно скрипит.

По ту сторону двери наступает тишина. Очень спокойно (от этого тона мурашки по коже) и очень тихо Снейп произносит:

– Войдите.

И я, чувствуя, как сворачивается всё внутри в комок переживаний, открываю дверь и переступаю порог его кабинета. Малфой – опухшие веки, торопливо застёгнутая мятая рубашка, красные пятна, сползающие с щёк на шею – смотрит на меня с ненавистью и злобой, выплёвывает яростно:

– Поттер!..

– Драко! – должно быть, лишь окрик Снейпа не позволяет Малфою свернуть мне шею. Тяжёлая ладонь декана ложится на худое плечо, и я смотрю на этот жест так долго, что после, когда замечаю ухмылку Малфоя, понимаю: он знает. – Оставь нас с мистером Поттером наедине.

Я жду протестов и проклятий, но Малфой уходит молча, только на прощание больно задевает меня острым локтем. Дверь закрывается за ним с тихим глухим звуком.

Я остаюсь один на один с Северусом Снейпом.

– Мистер Поттер, – почти мурлыканье, такой бархатный, гладкий тон, что я напрягаюсь и невольно краснею, – родители не научили вас, что подслушивать нехорошо?

– Сэр, я… это вышло… – мне и самому кажется жалким этот лепет. Снейп раздражённо взмахивает рукой, не позволяя мне оправдаться, отворачивается, идёт к своему столу, не глядя на меня, словно разочарован (почему эта мысль пугает?). И, опускаясь в кресло, негромко произносит:

– Я был о вас лучшего мнения.

И тихое спокойствие этого тона – не злость, в порыве которой можно наговорить лишнего – оседает у меня во рту пеплом. Я смотрю на него беспомощно и с мольбой, готовый сделать что угодно, лишь бы исчезла эта складка на его лбу, но Снейп ни о чём меня не просит и ничего не требует: он вертит в пальцах ручку, закусив губу, а после произносит, чеканя каждое слово:

– Поезжайте домой. Поешьте. И выпейте на ночь свои лекарства. Меня можете не ждать.

– Сэр! – я вскидываюсь, закусываю губу, зная, что мне стоит сдержаться, но против собственной воли выпаливаю:

– Вы будете с Драко?

Чёрная ярость его взгляда обжигает мне ресницы и брови. Снейп – коршун, ссутулившийся в человеческом кресле – холодно произносит:

– Не суйте свой нос в чужие дела, Поттер. Буду ли я с мистером Малфоем или нет, не должно вас волновать.

– Вы называли его Драко, – брякаю я, глядя на него с обидой и вызовом. И это – моя ошибка.

Снейп – громада черноты, усталая тьма – поднимается на ноги. Опирается ладонями на стол. Подаётся вперёд. И вкрадчиво произносит:

– Пошёл вон.

– Профессор! – мы так близко, что его прерывистое дыхание ощущается на моей щеке лёгким теплом, и я вижу своё отражение в его зрачках. – Послушайте, я не…

– Я сказал, пошёл вон! – почти орёт он, и я смотрю в это разъярённое, искажённое гримасой гнева лицо долгую секунду перед тем, как вылететь за дверь. У меня жалко дрожат пальцы, накрывает запоздалым откатом: безотчётный страх поднимается до самого горла, волнуется и булькает, и я почти убегаю отсюда, от него, спотыкаясь на каждом шагу.

Не помню, как добираюсь до его дома – всё как в тумане. Перед глазами пустота. Долго ищу спрятанный с поистине снейповской педантичностью запасной ключ, вваливаюсь, нагруженный рюкзаком и сумкой, в маленькую узенькую прихожую. И только здесь, в пункте назначения, силы оставляют меня. И приходит горячий, горький стыд – за всё, что сделал и сказал. Закрываю лицо руками, бессильно стону, жмурюсь так, что больно. Ну с чего, с чего я взял, что они любовники? А даже если так – кто я такой, чтобы намекать Снейпу на это? Чтобы винить Снейпа за это? И как называется свернувшийся в моём животе зверь, скалящий морду, стоит мне вспомнить это их откровенное, почти интимное объятие?

«Ревность, Гарри», – ехидно хихикает голос в голове. И сумка выпадает из моих ослабевших рук. Приваливаюсь спиной к стене, дезориентированный, растерянный, потерянный, пальцы дрожат, не желая сжиматься в кулаки, только больно полосуют ладонь, будто можно поцарапаться обрезанными под корень ногтями… Я не могу ревновать его – это же Северус Снейп, вспыльчивый ублюдок, легко выходящий из себя. Мы оба мужчины! Как два мужчины могут…

Воображение подсовывает картинку. И, к стыду своему, отвращения я не чувствую – только липкую, тягучую безнадёжность, какую, верно, испытывает муха, угодившая в паучьи сети. Мне становится нечем дышать.

Я сижу в темнеющей прихожей так долго, что едва не засыпаю; выныриваю из дрёмы усилием воли, торопливо-испуганно озираюсь, боясь всего на свете: теней, силуэтов, неясных звуков… Но пауки не приходят, как будто запах Снейпа, полынный, вяжущий язык, не позволяет им добраться до меня. Как будто в этой крошечной прихожей я неуязвим настолько, насколько может быть неуязвим человек. Или даже бог.

Остаток пятницы и часть субботы я провожу за занятиями. Мне неожиданно одиноко одному здесь, в этом необжитом, мёртвом без хозяина доме. Как будто я скучаю по Снейпу. Какая глупость, боже правый… Он не пришёл в пятницу, как и обещал, но я надеюсь, что он придёт сегодня. И непонятно, чего во мне больше – слепого щенячьего ожидания или страха встретиться с ним снова.

Взглянуть ему в глаза снова.

Таблетки отдаются в горле горечью и сухостью.

Я готовлю шарлотку на ужин и оставляю большую её часть под полотенцем, надеясь, что Снейп вернётся раньше, чем пирог успеет остыть. Я долго чищу зубы, вглядываясь в собственное отражение, но ничто во мне – ни всё ещё бледная, но, по крайней мере, не схожая с трупным оттенком кожа, ни уменьшившиеся круги под глазами – не говорит о том, что я умираю. Может быть, жестокие древние боги забудут обо мне? Оставят меня? Рефлекторно прикладываю ладонь к шее, сдираю чуть отклеившийся за день пластырь. И замираю, медленно поворачивая голову.

Я точно помню, что ранка была совсем крошечной, с крупное игольное ушко.

Теперь незажившие края шершаво щекочут подушечку мизинца.

Осторожно, задыхаясь от накатившего страха, я трогаю тонкую розовую плёнку новой кожи, надавливаю – но она не поддаётся и не рвётся. Облегчение оказывается для меня слишком огромным: приходится сесть на бортик ванной, сжав свои колени, и сделать выдох. После этого сил на что-то, кроме сна, у меня не остаётся.

Но, ворочаясь на неудобном диванчике, я вдруг понимаю: уснуть мне сегодня не удастся. Вовсе не потому, что колючий плед кусает кожу. Просто там, за простой тёмной дверью, не спит Снейп. Как будто можно привыкнуть к чьему-то присутствию за несколько дней, как будто есть разница, здесь он или не здесь. В конце концов, промучившись до полуночи, я решительно сажусь, включаю свет… и беру в руки потрёпанный томик сонетов. Глажу пальцами обложку – там, где её касались руки Снейпа. Шепчу самому себе, едва дыша:

– Камоэнс… Камоэнс.

И есть в этой чуждой британскому слуху фамилии что-то магическое, тёмное, пугающее; то, что есть в Северусе Снейпе.

Сперва я бесцельно листаю книжку, чем-то зачитываясь взахлёб, а что-то пропуская, но, в очередной раз перелистнув страницу, обнаруживаю узкую чёрную закладку. Здесь только один сонет – и бесчисленное множество привычных глазу пометок летящим почерком. Северус Снейп весь состоит из этих пометок остро наточенным карандашом – нестандартных интерпретаций, блестящих и остроумных замечаний…

– Да сгинет день, в который я рождён!

Растерянно морщусь, вглядываюсь в пометку, но слов не разобрать – смысл ускользает от меня, оставляет с носом.

– Пусть ночи тьма завесит небосклон…

Я никогда не был особенно чувствителен к поэзии – мне не дано самому творить подобное. Но я никак не могу объяснить, почему по моей спине бегут мурашки. Почему с каждой новой жестокой, циничной, безжалостной строкой я дышу всё реже и реже, забывая про кислород.

Последний терцет подчёркнут дважды. Близоруко щурясь (линзы остались в ванной, и теперь мне приходится низко склоняться над книгой), я разбираю выпечатанные на пожелтевшей от времени бумаге строчки. И тихо повторяю вслух:

– Не плачьте, люди, мир не заблудился,

Но в этот день несчастнейший родился

Из всех, кто был несчастен на земле.

Я долго молчу сам с собой, невидящим взглядом уставившись в книгу, мои пальцы бездумно скользят по строчкам. Мне почему-то кажется, что это должно что-то означать, но разве Снейп – беспощадный преподаватель и талантливый анатом – несчастлив? Разве он вообще допускает существование такого иррационального, весьма условного понятия, как счастье?

Додумать эту мысль я не успеваю – поворачивается в замке ключ. Я торопливо выключаю свет, как ребёнок, пойманный за ночным чтением, юркаю в постель… Страшно и стыдно выйти сейчас в коридор и встретить его – мой глупый ребяческий поступок ещё заставляет меня краснеть и испытывать угрызения совести.

Снейп долго раздевается, должно быть, идёт на кухню. Через какое-то время до меня доносится смутный звук льющейся воды. Я отворачиваюсь лицом к спинке диванчика, повыше натягиваю на плечи плед, закрываю глаза. Теперь, когда он всё-таки пришёл, меня начинает клонить в сон, но неясная тревога, мелькающая на периферии сознания, не позволяет забыться.

Он ступает тяжело и медленно, как дряхлый старик, и это не походка Снейпа. Это походка человека, измученного и опустошённого, лишившегося чего-то важного. Он зачем-то подходит к дивану. Долго стоит рядом, не говоря ни слова, и я ощущаю затылком его тяжёлый взгляд. А потом он вдруг садится на край дивана, и я едва не подскакиваю, испуганный этим действием, и мне очень страшно почему-то… Он касается ладонью моих волос.

Его пальцы – пальцы мастера безразличия, умеющего держать лицо всегда – трясутся.

– Если и ты… – его голос ломается. – Если и ты тоже…

Я не дышу, надеясь и боясь одновременно, что он скажет что-то ещё, но Снейп – Снейп, которого я не знаю, Снейп, которого не знает никто – молчит. Только сидит так. И смотрит, смотрит, смотрит, кожа от этого взгляда плавится. И мне должно быть мерзко, да хотя бы неприятно, но я – сгусток противоречивых эмоций, от глухого сострадания до непонимания – не нахожу в себе ничего, что возражало бы против его близости.

Я засыпаю, когда его дрожащая рука опускается на моё плечо, но всё равно просыпаюсь позже, чем он. Когда я прихожу на кухню, Снейп уже там: пьёт прямо из бутылки, не размениваясь на стаканы. Вторая бутылка, уже пустая, вызывающе торчит из раковины. Как он выглядит, боже! Не должно быть у него таких глаз, красных и усталых, не должно быть этой судорожной дрожи в его теле, не должно быть этого отчаяния в складках у рта, как будто произошло что-то непоправимое, как будто ничего нельзя изменить, как будто сегодня – и навсегда – мир рухнул. Снейп не может, только не он!.. Поражённый и растерянный, я замираю на пороге, а он поднимает на меня пьяный взгляд. И горько усмехается:

– О, мстер Поттер… – «и» проглатывает, катает на языке. – Утро.

Он говорит удивительно внятно для того, кто в одиночку одолел полторы бутылки виски. И удивительно вымученно для человека, которого я знаю как Северуса Снейпа.

– Доброе утро, – осторожно говорю я, боясь даже приблизиться к нему, и неловко обнимаю себя за плечи. – Что-то случилось? Вы выглядите…

«Ужасно» не идёт с языка, но ему и не нужно дослушивать фразу. Снейп делает ещё один глоток (чёрт побери, сколько он тут уже выпил?!), непослушными пальцами отставляет в сторону бутылку. Я не жду от него иного ответа, кроме презрительного фырканья, но, словно в награду за моё ожидание, он отвечает мне после секундной паузы – спокойно, будто речь идёт о погоде:

– Драко умер.

========== Ultimam cogita ==========

Когда я прислоняюсь щекой к оконному стеклу, кожу обжигает прохладой. Но и это не помогает мне прийти в себя – сердце колотится в груди торопливо, нервно, заполошно, выбивает одному ему известный ритм по рёбрам, ноет и скулит. Словно Драко Малфой был для меня кем-то важным; словно нас связывало много больше давней неприязни. Может быть, дело в том, что он не успел и пожить толком.

Может быть, потому, что на его месте мог быть я.

– Расскажите, – выдавливаю из себя вместе с хрипом, закусываю изнутри щёку. На Снейпа смотреть больно, он весь серый, блёклый, невыразительный, будто припорошенный пылью, и сейчас, глядя на него, я не могу воспринимать его тем несгибаемым человеком, которым знал. Вместо ответа он прикладывается к бутылке, и я решительно поднимаюсь на ноги, хотя колени предательски дрожат, и шагаю к нему. И накрываю его ледяные жёсткие пальцы собственными. На секунду это прикосновение дезориентирует меня: кухня размывается и смазывается, остаётся только шершавая кожа под ладонью, лёгкий отклик тела, мельчайшие прожилки венок. Опомнившись, отвожу его руку в сторону, забираю бутылку. Опускаю, почти допитую, в раковину. И шепчу, зачем-то понижая голос:

– Почему?

Он смотрит на меня больным, измученным, усталым взглядом, этот Северус Снейп, и я вдруг замечаю, что на висках у него – едва заметные, ещё не выделяющиеся на фоне чёрных волос ниточки седины. Я не уверен, что он достаточно контролирует себя; он выпил порядочно, а я… не остановил. Чёрт возьми! Что мне стоило проснуться пораньше? В голове – неясный образ. «Если и ты…» Откуда он взялся?

Снейп встаёт на ноги. Пошатываясь, дрожа, бредёт куда-то, и я – верный пёс, охраняющий хозяина от него самого – иду следом, готовый поддержать, если опьянённый рассудок изменит ему. В ванной Снейп долго стоит перед зеркалом, опершись на раковину с такой силой, что она рискует отвалиться, а после вдруг склоняет голову, мажет прядями по дну раковины и хрипло приказывает:

– Лей.

Я хочу ослушаться, хочу сказать, что в его состоянии лучше было бы лечь спать… Но послушно поворачиваю вентиль, и струя ледяной воды бьёт ему в затылок. Он умывается – растирает лицо, почти зло вминает ладони в веки – так долго, что я вижу, как ползут вверх по его локтям стайки мурашек. Его одежда – вся в россыпи брызг и пятен воды. Я робко дотрагиваюсь до его плеча, чуть сжимаю пальцы:

– Профессор… сэр. Вам стоит переодеться.

– Помолчи, Поттер, – грубовато обрывает меня он, опускаясь на бордюр ванной, и почти трезво продолжает:

– Помолчи и послушай. Ты хотел, чтобы я рассказал.

Я послушно замолкаю, только обнимаю себя за плечи. Он медлит. Мокрые волосы оставляют тёмные подтёки на тонкой ткани строгой рубашки. Должно быть, он даже не переоделся. И не ложился в кровать. Я бы тоже не смог… вздрагиваю, как от удара. И раздражённо закусываю губу: не время играть в девчонку, Гарри! Слушай, слушай же.

– Режиссёры очень любят обыгрывать эту идею по-своему, – зачем-то говорит Снейп. – Проклятия древних гробниц, потревоженных археологами, вирусы, спрятанные в саркофагах…

Он издаёт хриплый лающий смешок. Я осторожно, боясь чего-то, усаживаюсь рядом; на узком бортике места немного, колени Снейпа упираются в раковину, моё бедро вжимается в его. В этой близости нет ничего предосудительного, но я – идиот! – теряю способность мыслить на долгие мгновения, глядя на его худую ногу, обтянутую строгими брюками. И только усилием воли заставляю себя сконцентрироваться.

– На деле всё не так, – шепчет он, терзая меня неясным взглядом, и крылья римского носа едва заметно подрагивают. – Месть богов не ждёт своего часа. Она свершается здесь и сейчас. Вопрос только в том, когда именно ты попадёшь под раздачу. Быть избранным… то ещё удовольствие, верно? – его кривая ухмылка заставляет меня нервно закусить губу. – Быть жертвенным агнцем, свиньёй на убо…

– Хватит! – мне не по себе от этого злого, тяжёлого взгляда и жестокости его слов.

Снейп усмехается. Прикрывает глаза. И, с явным усилием заставляя себя вновь открыть их, говорит:

– Не дёргайтесь так, Поттер. Это всего лишь слова. Думаю, вы уже поняли, что Драко Малфой был таким же, как вы.

Киваю. Нервно вытираю вспотевшие ладони о собственные колени. Он замечает это, но ничего не говорит, только вскользь задевает меня плечом, и не жёсткая, в общем-то, но сейчас похожая на наждак ткань его рубашки проезжается по моей коже почти больно. Снейп молчит. То ли собирается с мыслями, то ли стряхивает с себя дурман. Он всё же безбожно пьян – даже после попытки привести его в чувство. Это видно по тому, каким становится его тон, по его взглядам, пугающим меня неожиданным, неясным огнём, по случайным прикосновениям.

– Вы должны понимать, Поттер, что подобная участь – всё равно что неизлечимая болезнь, – он говорит почти беззвучно, только смотрит, смотрит так, словно вознамерился душу из меня этим взглядом вынуть, и я не могу противостоять пылающим углям его глаз. – Можно отсрочить неизбежное, но отменить… нет.

Вот оно что. Он озвучивает мой приговор.

Мне почему-то даже не страшно. Только мучительно горько. Как бывает, когда то, о чём ты знал давно, всё-таки наступает, несмотря на все твои надежды и просьбы. Я закрываю глаза. Под веками – выползающие из-под воротника пауки, выжранный изнутри мопс, пульсация черноты в теле Драко Малфоя.

– Драко попросил меня об одолжении, – произносит Снейп, и я волей-неволей открываю глаза. Его понимающий взгляд режет. – Он знал, что от этого невозможно спастись, но захотел попытаться. Мне пришлось занять роль хирурга, вырезающего злокачественную опухоль из груди умирающего. И стать его палачом.

Меня потрясает глухое страдание этих слов, против собственной воли я вскидываю голову, вглядываюсь в его лицо, ищу там признаки равнодушия, пожалуйста, пусть обольёт презрением и насмешкой…

Северус Снейп, гротескный и безликий одновременно, горбится в крохотной ванной. Упирается локтями в колени, позволяет голове упасть на грудь. Оттого особенно глухо – я еле умудряюсь расслышать – звучит вымученное:

– Он пришёл ко мне слишком поздно.

Я тянусь ладонью к его плечу, прикасаюсь осторожно и ласково, Снейп – я отшатываюсь, испуганный порывистостью этого движения – вскидывает голову, ловит мои запястья в стальные наручники пальцев, сжимает, выдыхает мне в лицо, обжигая губы нервным прерывистым дыханием:

– Я бы спас его. Я бы смог. Если бы он пришёл ко мне сразу. Если бы он не ждал до последнего. Если бы я не… – тонкие губы горько искривляются, последнее слово звучит как плевок, – испугался.

Я дрожу, зажатый в тиски пылающих ладоней, чёрный взгляд препарирует меня, скользит по моему лицу с жадностью и страданием, выискивая что-то известное ему одному, костлявое колено сталкивается с моим…

– Он был на самую малость старше тебя. Он был таким юным, господи, юным… – его пальцы лихорадочно скользят по моим запястьям, выглаживают вены, добираются до локтей, и я – глупая птица, пойманная в клетку, из которой не хочется вылетать – теряю голову от ощущения грубых намозоленных подушечек и сухой поверхности тыльной стороны ладони. – Таким юным.

– Профессор… – мне страшно и сладко, тело выламывает чем-то запретным, грязным, стыдным, я смотрю на него с мольбой и отчаянием, рвусь из хватки, едва шевелю губами. Он не реагирует – смотрит на меня так же бешено, шепчет так же торопливо, совсем не по-снейповски:

– Вы не должны умирать. Вы так молоды, так безгранично молоды. Он не должен был… Ты не должен.

Я всхлипываю, как от удара, потерянный, странная ласка его тона горячей волной поднимается по животу, и это пугает меня до того, что, в очередной раз дёргаясь в его хватке, я с каким-то безнадёжным отчаянием выдыхаю:

– Профессор… Северус. Пожалуйста…

Что-то меняется в черноте его глаз – разглядеть не могу, страшно, он едва заметно шевелится, и я жду, что сейчас, разозлённый из-за произнесения собственного имени его студентом, он оттолкнёт меня… Северус Снейп смотрит на меня алчным взглядом собственника и выдыхает:

– Чёрт бы тебя побрал, Поттер. Поттер…

Я не успеваю сориентироваться – он привлекает меня ближе раньше, чем я понимаю, что к чему; крепкое тело горячей тяжестью наваливается сверху, так, что я едва не лечу в ванну, мой глухой вскрик изумления и испуга ловят, глотают, выцеживают, он обрушивается на мои губы торопливой, злой, безжалостной серией поцелуев-укусов, и я, к стыду своему, льну к нему, и открываю рот, и выстанываю что-то жалобное, непристойное, недопустимое, и он – господи боже правый, помоги мне – давит на мой затылок, не давая отстраниться, и целует, целует, целует, меня никто и никогда не целовал так, не выламывал, не истязал жалом языка… Он глухо и сдавленно выдавливает что-то в мой подбородок, переходит на шею… И я вздрагиваю, словно очнувшись от сна.

И отталкиваю его, задыхаясь от ужаса и стыдного возбуждения. Господи! И это натворил я?! Его губы – сплошное месиво искусанной кожи, он облизывает нижнюю странным медленным движением, боже, да он же пьян, он же не вспомнит об этом наутро, а я… Я… Давлюсь паникой напополам с острым ощущением неправильности, пячусь, отступаю к двери.

Он молчит. Только смотрит внимательно, пристально, как смотрят на дрессированных хищников дрессировщики, ещё не зная точно, укусят их или лизнут в ладонь.

Оказавшись за дверью, я стыдную долгую секунду прижимаюсь к стене, восстанавливая дыхание. А потом – бегу. Бегу в коридор, натягивая кроссовки, одетый в тонкую футболку и простые штаны; бегу, выскочив за дверь дома, по ухоженным лужайкам и тонким тротуарам; бегу, захлёбываясь, глотая сухие рыдания, не замечая, что холодное осеннее солнце не греет обнажённые руки, а под одежду залезает холодок. Бегу, не понимая, презирая, ненавидя себя.

Когда воздух в лёгких заканчивается, я останавливаюсь. Незнакомый закоулок Лондона встречает меня тишиной. Только сейчас я понимаю, как сильно замёрз; зябнут пальцы. В такую погоду впору надевать перчатки, а я…

Я сажусь прямо там, где стою, на холодную землю. И глухо истерично смеюсь, спрятав лицо в ладонях. Господи! Что на меня нашло? Что я натворил? Пусть он, он был пьян, в таком состоянии он мог бы захотеть поцеловать даже любимую жабу Невилла… Почему я ответил? Почему не оттолкнул его сразу? Почему позволил ему…

От воспоминаний по телу разбегаются дрожащие искорки, и я свожу колени, едва не всхлипнув. Я не хочу, не хочу, не хочу реагировать так на него! Почему я вообще… О господи. Как мне теперь возвратиться к нему, как заставить себя посмотреть ему в глаза?

Возвратиться… нет, нет, нет! Вскакиваю на ноги, торопливо обшариваю свои карманы, со счастьем и неверием выуживаю из заднего ключ – может быть, я и оставил у него все свои вещи, включая телефон, но ключи от дома зачем-то прихватил с собой. И это – причина, по которой я бреду, спотыкаясь и дрожа всё сильнее, до ближайшего спуска в метрополитен. Люди в вагоне смотрят на меня неодобрительно и удивлённо, отходят подальше – должно быть, решили, что я наркоман или что-то вроде. Я понимаю их. У меня дрожат руки, штаны испачканы в земле, запястья украшают синяки, на лице – нервная улыбка. Я бы тоже решил, что я наркоман.

Дом встречает меня неодобрительной тишиной. «Я знаю, знаю, – шепчу стенам, бессильно вжимаясь лбом в дверь, – знаю, что должен вернуться. Но я не могу!»

Они отвечают укоризненным молчанием. И пусть. Пусть. Залезаю в душ, драю себя до тех пор, пока кожа не становится розовой, и лишь после нахожу в себе силы вылезти. Аппетита нет, хотя я не ел со вчерашнего дня; есть только густой, мучительный стыд и полынь на языке.

В понедельник у меня анатомия.

Я не иду на занятия. Как хорошо, что Гермионе некуда позвонить; отсутствие телефона вдруг начинает казаться мне истинным счастьем. Хотя я сомневаюсь, что она так просто прекратит попытки достучаться до меня, и, разумеется, Гермиона оправдывает мои ожидания. Она заглядывает после занятий, явно раздосадованная и злая на меня, с порога спрашивает:

– Ты почему сегодня не пришёл? Знаешь же, что Сн…

А потом вдруг осекается. И я, скашивая глаза на висящее в коридоре зеркало, усмехаюсь. Конечно. Серая кожа, круги под глазами, лихорадочно блестящие глаза. Я бы на месте Снейпа и пьяным не полез.

Эта мысль приносит с собой гримасу и вспыхнувший в животе взрыв кислоты.

– Да что это такое с тобой? – подруга, не дожидаясь приглашения, решительно переступает порог и порывисто обнимает меня. Её голос дрожит, и я не знаю, как утешить её. – Гарри, ты не ходишь на занятия, не отвечаешь на звонки, у тебя вид мученика… Что происходит?

– Я потерял телефон, – невпопад оправдываюсь я, и она отстраняется – блестящие от непролитых слёз глаза, упрямо сжатые губы.

– Потерял? Должно быть, на кафедре, – она тихо невесело смеётся. – Ты не поверишь, кто нашёл его.

Я закрываю глаза. Больно прикусываю язык. И обречённо, без доли вопросительной интонации, произношу:

– Снейп.

– Точно! – Гермиона протягивает мне на ладони мой мобильник. И вдруг хмурится, начинает что-то судорожно искать в сумке, пока не выуживает оттуда двойной тетрадный лист. И извиняющимся тоном произносит:

– Он просил передать, это расписание контрольных и пересдач… Он сегодня рвал и метал, Гарри. Больше обычного. Дал большую практическую.

Этого следовало ожидать. Я прикрываю глаза и приподнимаю уголки губ в намёке на улыбку. Надо же, джентльмен – передал Гермионе «потерянный» мной телефон, потрудился составить расписание пересдач. Только вот как мне появиться в следующий раз на его занятии, я не знаю. Страшно, под кожей – иголки.

– Спасибо, Герм, – глажу её по плечу, стискиваю в руке её тёплые пальцы. – Не волнуйся. Я немного приболел. Завтра уже приду.

Ложь обжигает язык и бумажным шариком скатывается по горлу вниз.

Вопреки всем моим протестам и заверениям в том, что я уже почти совсем здоров, Гермиона готовит мне куриный бульон. Я давлюсь пересоленным делом рук замечательной, доброй, ласковой подруги, совершенно не умеющей готовить, и что-то мычу в ответ на её болтовню. Спрятанный в карман список контрольных жжёт кожу через ткань джинсов. Я откуда-то знаю – Снейп не мог оставить моё позорное бегство без комментария. А кому ещё передавать, возможно, довольно однозначного содержания послание, если не Гермионе, которая никогда и ни за что не заглянет в этот лист? Она наверняка и у Снейпа получит зачёт автоматом.

Думать о нём не страшно, просто странно тяжело, будто бы что-то нависло надо мной, надавило на меня, сжало в мучительно крепких объятьях. Когда Гермиона уходит, я уговариваю себя, что не стану читать. По крайней мере, не сейчас. Мне следует подготовиться к занятиям, времени мало.

Спустя две минуты упорной внутренней борьбы я с затаённой дрожью в сердце выуживаю из кармана расписание. Изящный почерк, тонкие буквы, чуть косящие влево – контрольная в эту среду, важный коллоквиум через три недели…