Текст книги "Паучьи тропы (СИ)"

Автор книги: Дарт Снейпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

И сложенный вчетверо листок внутри.

Я разворачиваю его со смешанными чувствами: любопытства, неловкости и детского страха. Но бумага не наливается алым и не кричит на меня, выплёвывая едкие слова. Здесь всего пара фраз, я глотаю их жадно, как пленник пустыни – драгоценную воду.

«Мистер Поттер,

не смею надеяться на то, что узнаю, по какой причине вы решили сбежать из моего дома и не прийти на занятие, но рассчитываю увидеть вас на следующем. Будьте добры, не валяйте дурака и возвращайтесь; если станет слишком поздно, я не смогу вам помочь.

С.С.

P.S. Рекомендую приехать ко мне как можно скорее».

Приехать как можно скорее! Чёрт бы его побрал! Он даже ничего не помнит… думает, что я, как глупый ребёнок, испугался его откровений. Или просто испугался – без продолжения. А мне, мне как вернуться, если я не забыл?

Письмо остаётся лежать на столе.

Нет у меня сил к нему ехать. Боги отступили, оставили в покое; может быть, решили, что им стоит поискать кого-то ещё, не Гарри Поттера, для своих забав? Может быть, всё происходившее мне просто мерещилось, а горькие отвары Снейпа избавили меня от галлюцинаций? Может быть… может. Не поеду. Не могу. И ни одна сила меня не заставит.

Я так непробиваемо уверен в этом, когда ложусь спать, что просто обязан ошибиться.

И, разумеется, я ошибаюсь.

***

Они не приходят с наступлением сумерек, не заползают, перебирая бесчисленными мохнатыми лапами, на мою постель, не наваливаются сверху и не клацают челюстями у самого моего лица. Их нет – даже мелких и серых, незаметных, привычно гнездящихся в уголках потолка. Их нет. Должно быть, потому я и не могу уснуть: странное чувство тревоги, ничем не оправданное и ни к чему не ведущее, щекочет подсознание. Я так отвык от своего дома, подумать только! Мне кажутся чужими эта кровать, слишком мягкая в сравнении с продавленным диванчиком в чужой гостиной, и эта дверь, в которой не маячит высокий худой силуэт Снейпа, и эти голые стены, не прячущие в себе десятки, сотни книг, написанных кем-то когда-то. И даже я сам, одетый в лёгкие штаны, кажусь себе незнакомцем – будто есть ещё один Гарри Поттер. Спать хочется немилосердно. Ноют и чешутся глаза, зевки рвут горло. Поворачиваюсь на бок, укрываюсь пледом, сжимаю зубы. Спи, Гарри, чёрт бы тебя побрал! Это не так сложно – ты засыпал здесь миллион раз. Спи.

Но из головы не идёт сцена нашего поцелуя. Его губы, горячие, твёрдые, его напористые, резкие прикосновения, его безжалостная ласка – я не просил о ней и не хотел её, так почему чувствую себя сейчас так, словно это я виноват в произошедшем? Закрываю глаза. Широким круговым движением тру виски. Спать. Спать.

Уснуть сегодня мне удаётся одним чудом, не иначе; лишь под утро, извертевшись на сбившихся простынях, я проваливаюсь в дремоту. А потому особенно мучительной оказывается трель будильника, разрывающая воздух спустя несколько часов. Я слепо шарю ладонью вокруг себя в поисках телефона, пока не нахожу и не отключаю звук, со стоном роняю лицо в подушку… Ощущение такое, будто по мне всласть прошлись ногами, наподдав напоследок под рёбра коваными каблуками сапог. Бреду в ванную, яростно чешу колючую щёку, близоруко щурюсь. Отражение невесело усмехается мне, будто намекая: «Краше в гроб кладут». Отвожу взгляд раньше зеркального двойника и включаю воду. Не знаю, как долго я торчу здесь, старательно умываясь, бреясь и силясь оттереть с кожи следы мешков под глазами, но когда я, посвежевший и почти проснувшийся, выхожу из ванной, вдруг оказывается, что я опаздываю. На завтрак не остаётся времени; я в спешке натягиваю джинсы, не сразу попадая ногами в штанины, вскакиваю, ероша и без того походящие на воронье гнездо волосы, оглядываюсь в поисках рубашки… Последний рывок – на кухню, наскоро сообразить что-нибудь вроде бутерброда, пусть это и грозит задержкой. На ходу жуя сыр, прохожу мимо стола… и замираю. Медленно, боясь поверить собственным глазам, возвращаюсь назад. Я спокоен. Просто пальцы почему-то трясутся, когда я поднимаю вчерашнюю записку Снейпа.

Кто-то вычеркнул все слова, оставил только два, исковеркав одно из них.

…не смею надеяться на то, что узнаю, по какой причине вы решили сбежать из моего дома и не прийти на занятие, но рассчитываю увидеть вас на следующем. Будьте добры, не валяйте дурака и возвращайтесь; если станет слишком поздно, я не смогу вам помочь…

Меня накрывает отвратительным приступом тошноты, и я цепляюсь пальцами за стол, напуганный, выбитый из колеи. Проклятый лист! Комкаю в ладони, озираюсь пугливо, как заяц, за которым гонится сотня охотников, торопясь, путаясь в движениях и вдохах, выуживаю из шкафа давно забытый там коробок спичек…

Он горит неохотно, будто сопротивляясь пожирающей силе пламени, горбится, как старуха, выпрашивающая мелочь, пока не сдаётся и не чернеет. Только теперь я понимаю, что почти не дышал, и спасительный кислород обжигает лёгкие. Господи. Значит ли это, что я зря поверил в милосердие богов? Значит ли это, что сейчас они подбираются ко мне со спины, выбирая удачное время для нападения? Резко поворачиваюсь вокруг своей оси, но позади никого – даже крохотного паука. Почему-то это не приносит мне облегчения. Боже, я становлюсь параноиком не хуже Снейпа. И всё же… Руки ещё дрожат, когда я решительно выуживаю из кармана джинсов телефон и, плюя на то, что опаздываю, нахожу в самом конце списка контактов его номер. Две извивающиеся змеи вместо букв, чёрное пятно вместо фона. Целую вечность я держу большой палец над круглым зелёным значком, готовый вызвонить его даже с того света…

А потом медленно опускаю телефон обратно в карман.

«Трус», – ехидно выплёвывает голос в голове.

В аудиторию я прихожу через десять минут после начала пары. И пусть. И ладно. Люпин замечает меня, конечно, хотя ничего не говорит и не сбивается с мысли – пару секунд посверлив меня взглядом, он отворачивается и продолжает:

– Можно сказать, что Вергилий напрямую связывает эту идею с космосом, образ которого, как известно…

Не слушая, я пробираюсь вверх, на задние ряды, пока не опускаюсь на свободное место. Рон и Гермиона, сидящие значительно ближе меня, синхронно поворачиваются и кидают на меня взгляды: Гермиона – недовольный, Рон – весёлый. Он явно считает, что я весело проводил время, раз уж опоздал даже к любимому лектору. Да, дружище, весело… тебе бы так повеселиться.

Циничность этой мысли потрясает меня, и я запрещаю себе даже мысленно желать друзьям того, что по злой иронии судьбы досталось мне. Впервые я совсем не слушаю Люпина. Он мне нравится как человек и как преподаватель, у него азартно блестят глаза, когда он рассказывает о щите Энея, он полон вежливого интереса к каждому из нас и готовности ответить на любой вопрос… Дело не в нём. Дело во мне. В том, что я до сих пор не могу справиться с предающим меня телом: ручка в ладони подрагивает, как больной эпилепсией, в горле першит. Я смотрю в свою тетрадь и не различаю ни строчки. В ушах шумит. Монотонный голос Люпина сливается с лихорадочными, взволнованными мыслями, в конце концов проигрывая им и отступая на периферию.

– Гарри, не спи! – Невилл трясёт меня за плечо. Я поворачиваю голову к нему, и друг – господи – отшатывается. На его лице появляется обиженное выражение, как если бы я послал его к чертям, и больше он не трогает меня. А я не могу найти слов, чтобы объяснить… Да и что тут объяснять? «Прости, Невилл, просто пауки посоветовали мне не рыпаться перед смертью, так что лекция по философии не входит в перечень моих приоритетов»? Боже.

Будто мне мало всего происходящего, в рёбрах застывает лёд. Я слишком хорошо знаю, что это значит; астматик назвал бы подобное близостью приступа и втянул бы дрожащими губами спасительный воздух из ингалятора, но у меня ингалятора нет – только раскрытая тетрадь. Я отодвигаюсь, вжимаюсь в спинку сидения…

Первый паук аккуратно выбирается из-под предыдущей страницы. Мелкий и круглый, едва заметный на столе, он мгновение медлит, а потом – я уверен, я слышу это, хотя не могу утверждать, что не схожу с ума – начинает стрекотать. Так, верно, стрекотала беспощадная саранча, уничтожающая посевы… За ним – из букв и точек – ползут новые. Большие и маленькие, длиннопалые и коротколапые, неуклюжие и почти грациозные, они разбегаются по столу, волнуются, переходят с места на место. Один, особенно храбрый, неловко цепляется лапами за мою костяшку и лезет дальше. Я дрожу от отвращения и первобытного, не имеющего ни оправдания, ни причины ужаса, но стряхнуть паука не могу – не поднимается налившаяся свинцовой тяжестью рука. Его мелкие перебежки отдаются в моей коже тошнотворной щекоткой. Он не торопится, он даёт понять, чего хочет: несоразмерно крупная голова, украшенная крошечными, но отчётливо заметными хелицерами, поднимается, икринки бесчисленных глаз смотрят прямо на меня.

– Уходи, – произношу я одними губами, деревенеющими и перестающими слушаться, тщетно силюсь стряхнуть его… – Уходи.

Он смотрит на меня со снисхождением, этот маленький паук, и по-человечески качает головой: неуклюже, словно ему не приходилось делать этого раньше. Я дрожу, рвусь прочь из незримых пут, стягивающих так надёжно, что не шевельнуться, кусаю резиновые губы… господи, неужели никто не видит, что происходит?! Неужели эту россыпь перебирающих лапками тварей, ждущих своей очереди, никто не замечает? Неужели…

– Нет… – не сиди я, засучил бы ногами нервно и отчаянно, как тогда, когда на моей шее осталась та ранка, что растёт по сей день, но отползать некуда: дальше только обивка сиденья. – Нет, пожалуйста, не надо!

– Гар-ри… – довольно урчат пауки, подбираясь ближе и ближе, свивают блестящую паутину, спускаются с потолка, зависают перед моим лицом. Покачиваются. Играют челюстями. – Гар-ри…

– Нет! – кричу я и, хватая ручку, принимаюсь беспорядочно вонзать её жало в извивающиеся тельца пауков; какофония их предсмертных хрипов и насмешливых фырканий взрывается в висках. «Гар-ри…» приближается и отдаляется, меняет тон и тембр, переходит с баритона на визгливый сопрано. «Гар-ри…» щекочет мне кожу близостью ядовитых хелицер очередной твари, которую я протыкаю насквозь.

– …ри! Гарри! – меня тормошат, держат за плечи, я разлепляю глаза, и свет бьёт по ним кнутом. Передо мной стоит встревоженный Люпин, за ним – десяток моих однокурсников. Любопытство вперемешку с испугом. Взволнованно заломанные пальцы. Чей-то судорожный вздох. Гермиона пробивается через застывшую единым монолитом толпу, прижимает ладонь к моему лбу, отдёргивает, произносит чётко и внятно, хотя её голос дрожит:

– У него жар. Профессор, Гарри нужно…

– Да, да, конечно… – Люпин суетится, растерянный, не знающий, что делать, что-то ищет в своём потрёпанном портфельчике… достаёт оттуда плитку шоколада и протягивает мне, с участием произнося:

– Съешь. Это не повредит, а ты бледный, как смерть.

– Что случилось, что случилось? – шепчутся позади него мои однокурсники, а у меня нет сил даже усмехнуться. Я тоже хотел бы знать, что случилось, но вопрос задать не получится – горло перехватывает спазмом. Люпин решительно уносится прочь, Гермиона садится рядом, строго приказывая:

– Ешь, Гарри.

Я покорно ем, едва работая челюстями; тело безвольное, словно кому-то из пауков всё же удалось отравить меня своим ядом. От этой мысли тошнит.

– Кажется, ты упал в обморок, – тихо говорит Гермиона, закусив губу. – Гарри. Это ненормально.

– Всё в порядке, – способность говорить возвращается ко мне медленно и очень неохотно. На языке тает омерзительно сладкий шоколад. Я болезненно жмурюсь, отворачиваясь от неприкрыто пялящейся на меня Лаванды, и выдыхаю:

– У меня просто… паршивый день.

– Паршивый день?! – она всплескивает руками. – У тебя жар, тебя лихорадит, ты падаешь в обмороки! Гарри, скажи мне, что с тобой! Не нужно беречь мои чувства, это…

– Мисс Грейнджер, прекратите истерику и отойдите, – холодно произносит тот, кого я так боялся случайно повстречать в коридоре. Северус Снейп – привычная монолитная глыба льда, тщательно упакованная в чёрную одежду. Только крылья носа судорожно раздуваются, словно бы он… бежал сюда. Словно бы он беспокоится. Кажется, у меня и впрямь температура, если я осмеливаюсь допустить подобное. Смущаюсь, пунцовею, комкаю в ладони хрустящую обёртку от шоколадки.

– Все вон, – коротко командует Снейп, и однокурсники поспешно исчезают за дверьми, сопровождаемые встревоженным, но бросающим меня здесь, с Ним, Люпином. Только Гермиона и Рон упрямо вскидывают подбородки, невольно вставая в оборонительную позу, и почти хором произносят:

– Мы никуда не уйдём!

– Правда? – его голос похож на шелест листьев, на шипение сытой змеи… с лица Рона сходят все краски. Даже Гермиона на секунду отступает, но уже через мгновение справляется с собой и воинственно отвечает:

– Мы его друзья и имеем право знать, если с Гарри что-то случилось!

– Мисс Грейнджер, – его голосом можно заморозить целое море, и я начинаю дрожать, и холод въедается в мои ладони, и голова кружится-кружится-кружится… – своим упрямством вы лишь вредите Поттеру. Уходите, – почти по слогам, – пока я не выставил вас за дверь сам.

Этого слишком для меня: я обмякаю, силы оставляют меня, спасительная пустота щекочет край сознания… не знаю, сколько ещё они пререкаются, отвоёвывая друг у друга право лечить идиота Гарри Поттера, из густого тяжёлого тумана полузабытья я выныриваю лишь тогда, когда холодные пальцы касаются моей щеки. Вздрагиваю, приоткрываю мутные глаза.

– Не отключайтесь, Поттер, – произносит Снейп, почти бережно сжимая мой подбородок и что-то выискивая в моих глазах. Его движения скупы и отточены, но – странно, я не ждал этого – осторожны и мягки. Он заставляет меня поворачивать голову то вправо, то влево, заглядывает в глаза… – Что произошло?

Это не такой же вопрос, какой задала Гермиона. В этом – сталь. И я знаю, что лучше ответить сразу. Испытывать терпение Северуса Снейпа не рискует никто. Дрожа от незнамо откуда взявшейся полуобморочной слабости, я шепчу:

– Ваша записка… она… они вычеркнули из неё все слова. Только… только два оставили.

– Какие? – даже его крючковатый нос подрагивает от нетерпения. – Ну же, Поттер, какие?

Чуткие мозолистые пальцы давят мне на горло, и это почти приятно.

– «Бежать поздно», – хрипло цитирую я и наконец закрываю глаза. Сглатываю. – А сейчас, на паре… это было… пауки. Они повторяли моё имя и пытались добраться до меня. Я… – глупо улыбаюсь, только теперь разжимая судорожно сжатые пальцы, и моя ручка, к которой теперь я не осмелюсь прикоснуться, летит вниз, громко ударяясь об пол. – Я их убил. Проткнул.

Он молчит. Так долго и так упорно, что я боюсь вновь взглянуть на него: то ли напорюсь на оценивающий взгляд, то ли… думать об этом, когда Снейп так близко, опасно и страшно.

– Дайте мне записку, – произносит он, и меня вдруг накрывает острым стыдом напополам с раскаянием; закрывая лицо ладонями, горбясь, я выдавливаю скороговоркой:

– Яеёсжёг.

– Что? Поттер, не мямлите! – рявкает он, грубо хватая меня за запястья, и тут же отшатывается. Я невесело усмехаюсь. На моих руках ещё цветут пожелтевшие следы его хватки. Судя по ставшему каменным лицу Снейпа, он не помнит, что это сделал он. А значит… о, господи.

– Я её сжёг, – тихо и чётко повторяю я, боясь взглянуть на него теперь. Что он обо мне подумает? Что бы я сам подумал?.. Выпрямляюсь невольно под его жестоким взглядом, расправляю плечи. – Извините.

И, должно быть, извиняюсь я вовсе не за это.

Северус Снейп не говорит ни слова. Я слишком хорошо знаю, что это значит, чтобы рассчитывать на снисхождение; ещё немного, и он взорвётся.

И он взрывается.

– Что значит «сжёг», Поттер?! – рычит Снейп, вскакивая на ноги и в злом отчаянии запуская ладонь в грязные волосы. – Вы хоть понимаете, что речь идёт о человеческой жизни? О вашей, Поттер, жизни! Уничтожать подобные проявления божественного вмешательства… Вы! – я отшатываюсь, так горят яростным огнём его глаза. – Вы, возможно, сочли это всего лишь угрозой, не несущей в себе никакого иного смысла, кроме запугивания, но они могли спрятать в этом послании что угодно! Почему вы не пошли ко мне? Почему не позвонили сразу же? Почему позволили себе поддаться эмоциям?!

Я дрожу, испуганный силой и масштабом его негодования, а Снейп отворачивается от меня – так резко, что я едва не падаю навзничь – и, не удостаивая меня больше взглядом, ровно произносит:

– Вам было сказано сидеть рядом со мной и не творить глупостей – вы сбежали. К вам вернулись видения – вы не сказали о них. Вам оставили послание – вы уничтожили его. Поттер, – почти шипение, от которого я вжимаю голову в плечи, – вы идиот.

Идиот, идиот, идиот. Я даже не спорю, не могу. Только бы он не… А если он действительно теперь не захочет мне помогать? Если лимит терпения Северуса Снейпа исчерпан, и сейчас он уйдёт, оставив меня наедине с пауками, мечтающими заполучить в своё распоряжение моё тело?

Я вскакиваю раньше, чем осознаю, что творю, и понимание происходящего приходит ко мне лишь тогда, когда я впечатываюсь носом в его спину, обнимая его для надёжности за пояс. Снейп каменеет. Деревенеют плечи, напрягается челюсть, чётче выделяется рваная линия скулы. Он стоит вполоборота, и я вижу, как нервно подрагивает его щека.

– Поттер, – подчёркнуто спокойно произносит он, не делая попыток вырваться из моей хватки. – Что, по-вашему, вы творите?

– Не уходите! – я готов к тому, что меня назовут избалованным ребёнком, имбецилом, придурком, да кем угодно, только бы он не бросил меня, только бы не пришлось в одиночку сражаться с богами. – Не уходите, пожалуйста! Я знаю, знаю, я придурок, я поступил как болван, я… но… мне страшно, профессор! – голос дрожит. Дрожу и я. – Я не смогу с ними… я не…

Бесконечно долгую секунду мне кажется, что он оттолкнёт меня, обольёт холодом и презрением, изрежет иглами голоса, выплюнет язвительное: «А это ваши проблемы, Поттер». Бесконечно долгую секунду я не дышу, лишь сильнее стискиваю кольцо объятий вокруг его талии.

– Глупости, – вдруг говорит мне Снейп, и его горячая сухая ладонь ложится на мои побелевшие пальцы в ласковом успокаивающем прикосновении. Я застываю, я – расплавленная смола, занимающееся огнём дерево, тающий ледник. Я не дышу. – Я не ухожу, Поттер. Отпустите меня.

И хотя последняя его фраза, колкая и снежная, – предупреждение, произнесённое тем тоном, от которого по спине бегут мурашки, я, идиот, глупо улыбаюсь. Но объятия разомкнуть боюсь: вдруг он лжёт мне, вдруг?.. Совершенно ребяческий страх, с которым мне не совладать, гнездится над диафрагмой. Снейп мученически вздыхает. Шевелится. Я жду, что он попытается освободиться сам, но он зачем-то поворачивается ко мне лицом, так, что я утыкаюсь носом ему в грудь. От него пахнет пыльными страницами старых книг, горьковато-травяным мылом и смирением. Его ладонь – я помню, как она ложилась на мой затылок, бесцеремонная и грубая, и от этого воспоминания едва не вздрагиваю – опускается мне на макушку. Замирает.

Гладит.

По голове.

Как маленького мальчика, которому приснился дурной сон.

– Не бойся, – говорит мне Северус Снейп уверенно и негромко. – Тебе не придётся справляться со всем одному.

Я закрываю глаза. Я – пятилетний мальчишка, с хохотом ныряющий в зелёное море травы, я – семилетний ребёнок, изо всех сил дующий на одуванчик, я…

Он обнимает меня так, как никто и никогда, и сейчас мне так легко забыть о том, кем он является. Мне сладко и тепло рядом, голова не кружится, только чуть щемит грудь… Северус Снейп чуть отстраняется. Его пальцы гладят меня за ухом.

– У нас остаётся только один способ опередить богов и заставить их играть по нашим правилам, – слышу я, едва не уплывший в волны дремоты, и тут же вскидываюсь, щурюсь, смотрю на него почти восторженно. Выдыхаю одними губами:

– Какой?

Снейп почему-то мрачнеет, будто собственная идея ему не нравится. Он долго медлит. Лишь спустя несколько мгновений он хрипло отвечает мне:

– Тебе придётся позволить им захватить твоё тело.

Мир не рушится.

Рушусь я.

========== Currit rota ==========

– Гарри! – громкий шёпот Рона звучит так явственно, что даже Дамблдор наверняка его слышит: но ничего не говорит, лишь лукаво щурит голубые глаза. Друга сложно смутить – тройка по тесту ему не нужна, а вместо повторения тем он, разумеется, провёл вечер с Гермионой. С умницей Гермионой, которая всегда всё знает. – Что у тебя в тринадцатом? Никак не могу понять, что за описание…

Я оглядываюсь на отвернувшегося Дамблдора, щебечущего что-то своё, и тихо произношу:

– Третий вариант.

Впрочем, я сейчас не уверен в себе и в своих ответах настолько, что от этого тошнит. Где-то под боком старательно выводит бессмысленные вензеля на полях чистого тетрадного листа Лаванда; у неё другой вариант, я не помогу никак, а Гермиона, сидящая рядом ниже, ни за что не захочет помогать тем, кто «не в состоянии приложить усилия». Я написал чуть больше половины; ровно столько, сколько смог. И теперь, пока остаётся несколько минут до конца занятия, могу уйти в себя. Но не хочется – после памятного разговора со Снейпом я боюсь. Не себя, но того, что скоро станет мной; от этого мурашки.

Я тогда на него накричал. Конечно, накричал, что я мог сделать ещё? Мне нечего было противопоставить жестокости его слов. Я мог только повысить голос – и, срываясь в истерику, проорать, что он просто решил прикончить меня без лишних усилий, что найдётся по крайней мере десяток более приятных способов умереть, что я не хочу, не хочу, не хочу, что я слишком молод, что… Он молчал. По-снейповски – он умеет, наклонив голову набок так, что становится похож на застывшего перед рывком коршуна. Только пальцы сжимал сильнее, не позволяя мне вырваться из его хватки. А потом сказал:

– Мистер Поттер, я, по-вашему, идиот, не знающий, на что идёт, и неспособный оценить степень риска?

– Я вам никогда не нравился, – зло плюнул тогда в него я. Его плечи окаменели, взгляд стал острым и тяжёлым; я пожалел о собственных словах моментально, это было низко – вот так тыкать человека носом в его симпатии и антипатии. В таком контексте. Целую минуту я ждал, что он вышвырнет меня за шкирку, бросит: «Чёрт с вами, выбирайтесь как хотите!», захлопнет дверь, а я, разбитый и одинокий, останусь там… Но Снейп этого не сделал. Титаническое усилие воли: я видел, как судорожно побелели его пальцы, как отдались в моих плечах тисками, но вместо того, чтобы поставить зарвавшегося щенка на место, Снейп произнёс:

– Нет.

Всего одно слово – а как оно обескуражило меня! Я замер, растерянный, непонимающе нахмурился. Снейп отстраняться не торопился. Он будто забыл, что рядом с ним, по сути, в его объятиях – Гарри Поттер. Или, может, перестал придавать этому значение. Он коснулся ладонью моего затылка, словно проверяя, здесь ли я ещё, и выдавил, почему-то не глядя на меня:

– Я знал ваших родителей.

Тогда это было взрывом. Я всё-таки вырвался из его цепких пальцев, но зачем-то – глупый, глупый – сам ухватился за них, стиснул, наверное, больно. Он даже не поморщился. А я жадно вгляделся в его некрасивое осунувшееся лицо, ища там признаки лжи, и вместо заготовленного «Я вам не верю!» прошептал жалкое, совсем детское:

– Какими они были?

Что у меня от них оставалось? Две фотографии, выцветшие от времени и прикосновений, и презрительные ухмылки на лицах вспоминающих их Дурслей. Я знал, что у моей мамы были рыжие волосы и зелёные, совсем как у меня, глаза; я знал, что мой отец был лихачом, любителем погонять на высоких скоростях, знал, что это погубило их…

– Вы многого не понимаете, – ровно сказал Снейп, лавируя между острыми углами вопросов, которыми я засыпал его. На секунду на его губах заиграла слабая, едва заметная усмешка – он что-то задумал. – А знаете, Поттер… я расскажу вам всё, что вы захотите. О ваших родителях, о том, что с ними случилось. Если, – он впился пальцами в заднюю сторону моей шеи, и я до сих пор помню, каким болезненным и отчего-то волнительным было это прикосновение, – вы перестанете жалеть себя.

Пожалуй, только такой стимул мог заставить меня согласиться на то, что случится совсем скоро: поддаться богам.

– Гарри! – Рон тормошит меня за плечо, в глазах – беспокойство. После того, как я упал в обморок на лекции Люпина, друзья носятся со мной так, будто я хрустальный. Раздражающая, навязанная опека, которая хрустит на зубах. Если бы они знали, от чего действительно стоило бы попытаться уберечь меня… Если бы они знали.

– Иду, иду, – тут же поднимаюсь на ноги, шагаю к кафедре, опускаю листок с выполненным тестом на стол… Дамблдор смотрит на меня с пониманием и тревогой, словно знает, в глубине голубых глаз не прячется призрак смеха.

– Гарри, мальчик мой, – мягко произносит он, и меня тошнит от жалостливых ноток в голосе старика. Не надо меня жалеть. Я сам себя жалею – больше, чем стоило бы. – С тобой всё в порядке? Ты выглядишь невыспавшимся…

Моя уверенность в том, что он знает, граничит с непоколебимой. Я прищуриваюсь. Тонкий дипломатический ход почти впечатляет – он не говорит ни о чём, что могло бы быть связано с богами, но намекает: прячет подтексты в слова, в выражение лица, даже в косматые седые брови…

– Всё в порядке, сэр, – во мне откуда-то столько злости и бессильного раздражения, что хочется зарычать. – Вы извините, я… опаздываю на дополнительные занятия.

– О, как замечательно, что ты не хочешь останавливаться на достигнутом, Гарри! – восклицает довольный старик, и я скашиваю глаза на дверной проём: там маячит веснушчатое лицо Рона, терпеливо ждущего меня. Потерпи, приятель, ещё чуть-чуть. – А с кем же ты практикуешься? Дай-ка подумать… должно быть, за тебя взялся профессор Люпин! Он всегда питал к тебе особую слабость…

– Нет, я занимаюсь не с ним, – до боли впиваюсь пальцами в чёрную змею лямки рюкзака. – С профессором Снейпом.

Я вижу, как прячется вспыхнувшее было в его взгляде замешательство, как после секундного размышления Дамблдор улыбается:

– Какая замечательная новость! Наконец-то вы с профессором Снейпом смогли найти общий язык. Право, я так рад, мой мальчик… Надеюсь, он сможет тебе помочь.

Я вскидываюсь, как пуганый пёс, после последнего предложения, бледнею, невольно отступаю на шаг. И выдавливаю:

– Простите, сэр, мне уже пора.

Я спасаюсь почти бегством, не оборачиваясь, зная, что старик смотрит на меня, тяжело облокотившись на стол; уже в дверях улавливаю краем уха – или сознания – глухое «Никто, кроме него, не сумеет», но, может быть, это мне только кажется.

– Чего он от тебя хотел? – Рон кивает в сторону подоконника, и мы усаживаемся здесь, прижавшись к стеклу. Я пожимаю плечами, упираюсь затылком в стену, обнимаю рюкзак… И легко – потому что делал это десятки, сотни раз за последние недели – лгу ему:

– Да насчёт моих занятий со Снейпом вызнавал.

– Всё ещё поверить не могу, что ты на полном серьёзе попросил этого ублюдка с тобой заниматься, а он ещё и согласился, – Рон качает головой, принимая за чистую монету каждую мою полуправду. – Мне иногда кажется, что тебе стоило бы всё-таки провериться у врача, Гарри. Обмороки, навязчивые идеи, неожиданная дружба со Снейпом… – он показушно двигает бровями, и мы смеёмся. Проходящий мимо Забини смотрит на нас со странной смесью зависти и презрения – и отворачивается. А я вдруг вскакиваю на ноги, бросаю Рону, что сейчас вернусь, и бегу за Забини, и хватаю его за плечо, и торопливо произношу:

– Послушай… я хотел спросить.

– Какая честь, ко мне обратился сам Поттер. Чего тебе? – он выглядит паршиво: воспалённые белки глаз, складки у губ. Я сжимаю зубы, игнорируя вспыхнувшее внутри чувство раздражения, отвечаю мягко, почти дружелюбно:

– Это насчёт Драко.

Его лицо преображается моментально – на долю мгновения сквозь равнодушие проступают боль и ужас. Но уже через секунду передо мной стоит прежний Блейз Забини, лучший друг Драко Малфоя, потерявший его. У меня не выйдет выразить свои соболезнования, но я могу спросить – о том, что было важно для Драко и теперь важно для меня.

– Ты знал? – выдыхаю я, почти уверенный в том, что Забини непонимающе нахмурится, но он внезапно воровато оглядывается, как карманник, которого заприметила полиция, и, найдя укромный уголок, решительно тянет меня туда:

– О таком говорят не в коридоре, Поттер.

Я машу Рону, без слов прося забрать мой рюкзак и кинуть на парту в аудитории, он кивает, моё глупое сердце на секунду сжимается от глухой нежности: Рон, дружище… Забини прижимает меня к стене, выдыхает прямо в лицо:

– А тебе-то откуда об этом известно?

Я едва заметно улыбаюсь. Надо же – у Драко хватило смелости рассказать ему. Я не найду в себе ни мужества, ни жестокости признаться друзьям в том, что меня убивают боги. Вместо ответа поворачиваю голову, сдёргиваю с шеи нелепый цветастый шарф. Ранка на несколько пальцев ниже уха – диаметром в два мизинца. Снейп говорит, ей осталось совсем немного. Дня два, может, три.

– Поттер… – Забини сжимает мои запястья, подаётся ближе, чуть ли не вжимаясь носом в мою щёку, от него пахнет дорогим парфюмом и усталостью. Совсем не полынью. Не приготовленными собственноручно лекарствами, не терпеливой усталой лаской. Не Снейпом. Глаза у него встревоженные и воспалённые – не спал ночь или две. – Ты же понимаешь, что…

– Понимаю, – я обрываю его резко, затягиваю шарф потуже, вскидываю подбородок. – Но я хотел поговорить не об этом. Драко… во время этого… – прикасаюсь ладонью к шее, морщусь, как от удара. Слова выходят неловкими, неправильными. – С ним что-то происходило? Я имею в виду его состояние, характер…

Забини продолжает сжимать мои запястья. Закрывает глаза. Я вижу, как ходят желваки под тёмной кожей, как лёгкая дрожь отчаяния от потери прорывает его броню. Прости, Блейз. Прости. Я не хотел напоминать тебе, но мне нужно знать – если мне суждено стать вместилищем для богов…

– Он стал очень нервным, – тщательно подбирая слова, говорит Забини. – Дёрганым, будто… будто постоянно что-то видел или слышал. Он как-то сказал, что не может спать из-за голосов. Я на тот момент ещё ничего не знал и… – он трёт затылок, в его глазах – злость на самого себя. – Мы тогда крупно поссорились. Я решил, что он с ума сошёл. Боже, Поттер, я правда так решил и правда так сказал ему!.. Должно быть, это его очень задело. Он не разговаривал со мной неделю. А потом пришёл и…

Он обрывается резко, со свистом втягивает в себя воздух. Почти вжимается своим лицом в моё. Как-то жалобно, сдавленно выдыхает:

– Это такая глупая ирония. То, что ты тоже… Он же ненавидел тебя, Поттер. Ненавидел.

– Я знаю, – закрываю глаза. Я не говорю: «Я тоже». Я будто перегорел, во мне не осталось ни ярости, ни ненависти – да и за что мёртвому такой привкус там, в другом мире?