Текст книги "Паучьи тропы (СИ)"

Автор книги: Дарт Снейпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

***

Он нервничает. Нервничает, хотя всеми силами старается этого не показывать. У него глаза больные и воспалённые – значит, пока я спал, Снейп сражался с собственными страхами. Ловлю его руку, прижимаю к губам, но он отстраняется почти сразу, только прикасается к моей щеке костяшками. И говорит:

– Я не хирург. За годы преподавания я…

– Неважно, – челюсть сводит то ли от глупого страха, то ли от шевеления паука. В светлой кухне, кроме нас, никого, но у меня такое чувство, словно за мной следят десятки внимательных глаз.

– Будет лучше, если во время процесса ты не будешь ничего осознавать, – хмуро произносит незнакомый, далёкий, чужой Северус Снейп. – Поэтому Трелони научила меня одному трюку.

Спешите видеть, смертельный номер: Северус Снейп гипнотизирует студента! Я едва сдерживаю неуместный смешок.

Странное чувство – всё происходящее кажется мне ненастоящим, картонным, насквозь фальшивым, и во всей этой не-реальности живым и искренним остаётся только Северус: его осторожное прикосновение к моему подбородку, кулон в его ладони, внимательный чёрный взгляд, полный тех обещаний, которые я так просил его не давать, но которые он, упрямый, даёт мне всё равно. И я эгоистично рад этому.

– Подожди, подожди, подожди! – шепчу я торопливо, преодолевая сопротивление разума, и Северус останавливается, удивлённо вскидывая бровь. Я прикрываю глаза. Даже сейчас тяжело собраться с духом, чтобы сказать это; Снейп сжимает мои пальцы, и этот жест придаёт мне сил.

– Я просто… – мне едва ли удаётся скрыть дрожь в голосе, – просто, если мы не сможем, я хочу, чтобы ты знал… всё, что было, не…

– Я знаю, – перебивает меня Северус, но я мотаю головой, хватаясь за его руки.

– Да нет же, нет! Я так… я так пытаюсь сказать, что люблю тебя.

Его лицо – невыразительное, равнодушное лицо – искажает гримаса, и я вздрагиваю, как от удара: в глазах Северуса Снейпа – страдание. Расширенные зрачки, затопившие радужку, моё отражение – растрёпанного, напряжённого, растерянного.

Ещё непослушной рукой Северус поднимает кулон, оставляя мои слова без ответа.

На этот раз нет падения и Голоса, взрывающего барабанные перепонки; я просто будто засыпаю снова, проваливаюсь в никуда, и последнее, что я успеваю увидеть перед тем, как тяжёлые веки опускаются, – как мой Северус надевает перчатки. У него удивительно красивые руки, даже облегающей пальцы резине не скрыть этого, и…

И я уплываю.

Мне снится – или это тоже происходит на самом деле? – темнота. Я бреду, не зная, куда идти, под моими босыми ногами тлеют угли, со всех сторон слышится гулкий нарастающий шёпот: голоса во мне рвутся на свободу, бьются в тесной черепной коробке, толкаются, силясь вылезти первыми. Они твердят: «Глупец, глупец, глупец!», они твердят: «Останься с нами, ос-станься». Они показывают мне картинки, прекрасные картинки: моя мама, молодая и полная жизни, улыбается мне и протягивает руки. Мой отец, ни капли не постаревший со времён своего двадцатилетия, приглаживает непослушные волосы и кричит: «Эй, Гарри, иди сюда!»

Между нами – тонкая грань стекла, оно хрупко и крошится под пальцами, когда я прижимаюсь ладонью к этой поверхности. От моего прикосновения ползут трещины, улыбка мамы становится ослепительной. Смеющаяся рыжеволосая Лили Поттер нетерпеливо подзывает меня к себе, и солнце, спрятавшееся за её спиной, превращает её волосы во всполохи огня. Меня подталкивают, направляют, мне давят на лопатки. Меня понукают перешагнуть истончившуюся завесу – но я почему-то медлю.

Должно быть что-то ещё. Что-то, что не позволит мне преодолеть эту преграду. Что-то… вспоминай, Гарри, вспоминай! Но память сдаётся под натиском писка и вопля, меня касаются чьи-то руки, предплечья режут прикосновениями чьи-то мохнатые лапы, и я не хочу, не хочу, не хочу к ним! Я отшатываюсь, я бегу, глотая вязкую слюну, моя мама, мама, мама с потерянным выражением лица протягивает мне руки, недоумевая, почему я сбегаю. Прости, прости, прости… я бегу, пока чёрное крошево под ногами не начинает дымиться, и бегу даже после, когда первые, ещё неуверенные языки пламени взвиваются по обе стороны от меня живыми стенами. Я бегу, пока не вылетаю, запыхавшийся и испуганный, в какое-то помещение. Если можно так назвать комнату без пола, стен и потолка.

Человек, сидящий ко мне спиной, мне наверняка знаком. Я уверен, что знаю его, но имя не приходит на ум. Он не поворачивается ко мне и ничем не выдаёт того, что услышал, как я пришёл, поэтому я ступаю осторожно и медленно. Пока не дохожу до него и не кладу ладонь на его плечо.

– Привет, Поттер, – невыразительно приветствует меня Драко Малфой и растягивает бледные губы в пародии на улыбку. – Присядешь? Мне не с кем сыграть партию.

Перед ним – шахматная доска. С педантичной аккуратностью расставленные фигурки. Драко решает за меня и ходит белыми ещё до того, как я успеваю сесть; его пешка преодолевает две клетки. Я растерянно хмурюсь, но всё же хожу своей. И неуверенно пытаюсь завязать разговор:

– Не знал, что ты умеешь играть в шахматы.

– Ты вообще многого обо мне не знал, – Драко сосредоточенно жуёт губу и делает свой ход. Я смотрю на его спокойные, отточенные движения, на то, как он изредка откидывает со лба прядь белых волос… у меня так много вопросов, что их все не вместить в шахматную партию. Я передвигаю пешку и хрипло говорю:

– На что это было похоже?

– Моя смерть? – Драко смахивает с доски мою пешку: первую жертву партии. – На освобождение. Я принадлежал самому себе, и никакие боги больше не могли до меня дотянуться.

– Но как же жизнь? – я хожу конём, и пешка Драко падает на пол. – Семья? Забини. Вы же были друзьями.

– Друзьями? – в первый раз Драко поднимает на меня глаза, и я едва не отшатываюсь: мне мерещатся пустые провалы глазниц. Малфой усмехается. Делает свой ход и изящно поправляет волосы.

– Мы были больше, чем друзьями, Поттер, – снисходительно произносит он, даже после смерти оставаясь верным своему излюбленному тону. – Мы были любовниками.

– Что?! – я нелепо взмахиваю руками, и одна из фигурок падает. Драко поджимает губы, ставит её на место, вкрадчиво поясняет:

– Любовники, Поттер, спят вместе.

– Я знаю, что делают любовники! – вспыхиваю, стискивая колени. – Но почему Блейз?

– Почему… – Малфой как-то вдруг мрачнеет. Делает новый ход. Задумчиво поглаживает ферзя по деревянному стану. – Потому что я хотел его, Поттер. И потому что он любил меня. Ты не понаслышке знаком с таким типом отношений, не правда ли?

Он улыбается так сладко, что мне хочется врезать ему, но что-то не пускает: невидимые руки пригвождают меня к полу. А Драко всё улыбается. Улыбается, улыбается, улыбается. Говорит, наматывая прядь волос на палец:

– Признаться, все мы ожидали, что Северус в конце концов выставит тебя вон. Но ты потрясающе упрям, Поттер, а профессор Снейп, как оказалось, вовсе не так несгибаем, как думают его студенты. Наблюдать за вами было… – он прячет фырканье. – Любопытно.

Видимо, выражение моего лица на секунду выбивает его из колеи, потому что Драко уже примирительно произносит, сметая с доски моего слона:

– У мёртвых немного развлечений, Поттер.

– Ты говоришь во множественном числе, – бормочу я, сглатывая горький ком. – Кто – «мы»?

– О… – Драко задумчиво постукивает пальцем по своему подбородку. Делает ход. Удовлетворённо скалится. – Шах и мат, Поттер. Партия окончена. Пойдём, я покажу тебе кое-что.

И я зачем-то поднимаюсь на ноги, и следую за Малфоем, и языки пламени ластятся к моей коже, готовые лизнуть локти. Драко ведёт меня узкими петляющими коридорами огня, проходит сквозь пламя и подхватывает его на ладони, но на бледной коже не расцветают ожоги. Тысячу коридоров спустя мы оказываемся в крошечной комнате.

– Это комната воспоминаний, – доверительно сообщает мне Драко. – Видишь ту сферу? Если прикоснёшься к ней, она покажет тебе какой-то момент из твоей жизни.

Он мрачнеет почти сразу.

– Мы не любим эту комнату, – хрипло говорит он, обнимая себя за плечи. – Некоторым сложно забыть о том, что когда-то они состояли из плоти и крови. Во всём есть свои минусы, знаешь ли.

– Да кто такие «мы»?! – почти зло рявкаю я, намеренно отворачиваясь от поблёскивающей сферы. Драко вскидывает бровь.

– Ты ещё не понял? – тягуче произносит он и усмехается. – Мы – твои мёртвые, Поттер.

– Ничего не понимаю, – со вздохом признаюсь я и тру виски.

– Поймёшь, – мягко обещает мне Малфой и замирает, к чему-то прислушиваясь. – Моё время истекло, Поттер. Сейчас придёт она. Постарайся не поддаваться хотя бы в первые пять секунд.

И он исчезает, оставляя меня ломать голову над последней фразой. Сфера там, позади, идёт волнами, словно сомневается, стоит ли что-то показывать, и я на всякий случай придвигаюсь поближе к ней.

Моя мама соткана из пламени. На неё больно смотреть: перед глазами цветные пятна. Она выглядит едва ли не моложе меня – юное нежное лицо, ни одной морщины.

– Гарри… – она улыбается и протягивает ко мне руки. – Мой мальчик, я так давно не видела тебя…

Её объятия обжигают, мне тесно и душно, но я боюсь пошевелиться: мягкие губы моей матери замирают на моей щеке в лёгком поцелуе, тёплые руки скользят по моей спине.

– Ты стал таким красивым мужчиной, мой Гарри, – шепчет она, глядя на меня огромными зелёными глазами. – Из такого крохи…

На её руках – кричащий мальчик; он яростно трёт глаза кулачками и заходится плачем. На его лбу – кривой шрам в форме молнии. И я потрясённо отступаю назад, и мотаю головой, и шепчу:

– Нет, нет, нет…

– Это ты, Гарри, – моя мать нежно улыбается мне и баюкает плачущего ребёнка, прижимая его к груди. – Девятнадцать лет я кормлю и баюкаю тебя, девятнадцать лет я учу тебя говорить. Мой не взрослеющий малыш…

– Этого не может быть.

Голос меня подводит. Я отступаю дальше, ещё дальше, ещё, я пячусь, силясь спрятаться от своей матери и от этого младенца, мою спину обжигает близостью сферы…

– Это ты, Гарри, – повторяет Лили Поттер, укачивая засыпающего мальчика. – Смотри сам.

Сфера вспыхивает и оплетает меня пульсирующими отростками. Я вскрикиваю, дёргаюсь, пытаюсь уйти от жалящих прикосновений… пристальный взгляд матери пригвождает меня к полу.

Я прихожу в себя на трассе. Совсем рядом – перевёрнутая машина, съехавшая в кювет, и я, боясь и зная, что произойдёт, подхожу к ней.

Мой отец безвольно распластался на руле. Моя мать, окровавленная, израненная, такая маленькая в этой машине, откинулась на спинку пассажирского сидения.

На её коленях – младенец. Всё его крохотное личико перепачкано кровью, не разобрать деталей. Я пытаюсь прикоснуться к нему – к себе – через десятилетия, но пальцы проходят сквозь.

Рядом слышится шевеление, и я отшатываюсь. Мне некуда спрятаться, здесь повсюду голый асфальт дороги, но прошедший мимо человек даже не замечает меня. Он низко надвигает на голову капюшон, очертания фигуры скрадывает широкий плащ. Человек опускается на колени рядом с изломанным телом машины, протягивает руку и дотрагивается пальцами до лица младенца. Проходит секунда, другая, незнакомец горбится…

Оглушительный детский плач разрывает тишину.

Человек поднимается на ноги, и с него слетает капюшон.

Мимо меня, усмехаясь, проходит Джонатан – точно такой же, каким я увидел его спустя девятнадцать лет.

Воют сирены полицейских машин.

Меня выдёргивает из воспоминания, и я оказываюсь лежащим ничком на полу у ног своей матери. Лили присаживается рядом со мной, гладит меня по волосам… теперь от этой ласки я вздрагиваю и мотаю головой. Моя мама мрачнеет.

– Гарри, – она не решается прикоснуться снова, только поудобнее устраивает на руках младенца. – Это сложно принять, но…

– Я живой, живой! – кричу я, задыхаясь, и грудь отдаётся мучительной болью, будто подтверждая мои слова. Мама смотрит на меня с жалостью. И говорит:

– Останься здесь, со мной. Те, кому положено было угаснуть, не могут продолжать жить. Останься здесь, и этого больше не будет.

Её тонкие пальцы касаются моей груди: там, где прячется бог. Это неожиданно больно – я едва не вскрикиваю, таким огнём простреливает кожу. Только сильно, до металлического привкуса во рту, закусываю губу.

– Я не могу, – почти шёпот. – Я не могу, там… там Северус.

– Северус переживёт твою смерть, – мягко и жестоко говорит моя мать. – Как пережил мою. Ему придётся спасать ещё многих, ты будешь лишь одним из десятков таких же. Со временем он отпустит тебя.

– Он меня любит, – зло отвечаю я, сжимая зубы, и Лили Поттер грустно улыбается в ответ на эту полуложь.

– Удел живых – скорбеть и забывать, – тихо произносит она. Я вскакиваю на ноги. Я спорю, я перехожу на крик! Я хрипло и глухо доказываю ей, что не хочу, не могу, не собираюсь умирать, что у меня за плечами так мало лет, что я должен, должен, должен жить!

– Том вернул тебя не просто так, – говорит Лили Поттер, выпрямляясь вслед за мной. – Переиграть его ты не сможешь. Но здесь… здесь он не сможет дотянуться до тебя. Ну же, Гарри! – её лицо искажает гримаса нетерпения. – Пойдём! Тебе никогда не будет больно или страшно. Никто не сможет занять твоё тело и захватить твой разум. Тебе не придётся участвовать в играх сумасшедшего… пойдём!

Я мотаю головой, отступая, я выставляю впереди себя руки, будто эта смехотворная защита меня спасёт, я твержу ей:

– Я хочу вернуться, я хочу выжить.

Целую вечность моя мать – застывшее восковой маской лицо – молчит. Лишь после склоняет голову, крепче прижимая к себе младенца, и сдавленно произносит:

– Что ж. Это твой выбор, – в её словах столько разочарования, что моё сердце заходится лихорадочным болезненным стуком. Не смей, Гарри! Даже не вздумай дотронуться до неё! Разве настоящая Лили попыталась бы убить тебя? Даже если это было бы тебе во благо. Даже если.

– Тогда иди, – тихо отвечает она, указывая мне на неприметный дверной проём, и усмехается. – До скорой встречи, Гарри.

Я не успеваю ответить, что надеюсь не встречаться ещё долго, лет пятьдесят; моя мать с проснувшимся младенцем на руках исчезает, и я остаюсь один.

Я иду сквозь пламя, и языки огня оставляют розовые полосы на моих руках и ногах, но я едва ли ощущаю эту боль – во мне ещё живо воспоминание о мёртвом младенце на руках у погибшей женщины.

И о Томе Реддле, зачем-то вернувшем меня к жизни. Зачем-то нашедшем меня, испуганного и не знающего, что делать. Зачем-то позволившем мне уйти.

Что он знал обо мне?

И чего я сам о себе не знаю?

Я иду сквозь пламя, и всюду меня преследует полный отчаяния и боли голос матери; голос Лили Поттер, которую я боготворил и в которую верил, как верили древние в своих идолов. Лили Поттер, в руках которой девятнадцать лет была какая-то очень значимая и бесповоротно мёртвая часть меня.

Я иду сквозь пламя, и пламя говорит со мной, но я не отвечаю.

***

– Гарри! Профессор Снейп, он моргнул! – чей-то громкий голос врывается в пустоту, и я морщусь; сил на то, чтобы поднять руки, нет, и уши зажать нечем. Рядом ойкают, я слышу чьи-то торопливые шаги, кто-то глухо приказывает:

– Тихо. Дай-ка я посмотрю.

Я боюсь открыть глаза: под веками жжёт, словно туда насыпали песка, и разлепить ресницы удаётся не сразу.

Северус Снейп нависает надо мной, внимательно изучая мою грудь, а после – моё лицо. Когда мы встречаемся взглядами, он едва заметно усмехается:

– С возвращением, Поттер.

– С-северус… что… – голос меня ещё не слушается. Мне к губам подносят стакан с водой, я пью мелкими глотками, торопясь и обливаясь. После я пытаюсь сесть, но Снейп двумя пальцами опрокидывает меня, слабого, как новорождённый котёнок, обратно и строго говорит:

– Неделя постельного режима, мистер Поттер. Расслабляться рано.

– Гарри! – Гермиона – лучащиеся счастьем глаза, растрёпанные волосы – замирает рядом, и я удивлённо смотрю на Снейпа. Тот, кажется, даже немного смущается, потому что тут же оправдывается:

– Мне нужна была помощь, и мисс Грейнджер оказалась очень кстати. И будь добр, перестань так дёргаться! Если швы разойдутся, латать себя будешь сам.

– Не злись, он просто так нервничал всё это время, – шепчет мне Гермиона, когда Снейп разъярённой фурией уносится прочь. – Что теперь будет, Гарри?

Я не успеваю ей ответить – засыпаю раньше, чем открываю рот.

Весь мой мир в последующие дни состоит из вспышек пробуждений и темноты сна. Должно быть, это нормально, потому что Снейп не выглядит встревоженным, но сам я беспокоюсь. Мне не дают покоя слова матери – и воспоминание. С чего бы Тому возвращать к жизни какого-то ребёнка? И как это вообще возможно – заново запустить остановившееся сердце?

Я смотрю на Северуса, сидящего рядом со мной, и улыбаюсь. Северус бы смог наверняка. С этой приятной мыслью я засыпаю снова.

– Дай сюда руку, – хмуро говорит он мне в очередное моё пробуждение. Тело ещё слушается плохо, но я нахожу в себе силы протянуть ладонь, и Северус укалывает мой палец. Выдавливает немного крови в крошечную пипетку, почему-то мрачнеет…

– Что-то случилось? – я безбожно хриплю. Снейп поднимается на ноги и, не глядя на меня, бросает:

– Отдыхай.

Его поспешный уход больше всего напоминает бегство.

– Поттер, не лезь не в своё дело, – холодно отрезает Снейп, когда я спрашиваю его снова. На этот раз он берёт кровь из вены. Он выглядит паршиво, будто не спал несколько суток.

И это настораживает. Поэтому, проснувшись на следующий день, я, скрипя зубами, поднимаюсь с кровати. Бинты, стягивающие грудь и рёбра, не дают толком вдохнуть, может быть, поэтому у меня так кружится голова. В пальцах, шее, бёдрах мне чудится какое-то шевеление – наверное, глупости, эфемерные остатки боли. Держась за стены и спотыкаясь, я, одетый в одни пижамные штаны, бреду в кабинет Снейпа. Мне не нравится его поведение, не нравится, что он ничего мне не объясняет. Словно ничего не закончилось, словно я… нет. Нет. Я сумел выжить, паука во мне больше нет – я видел окровавленное сморщенное тело бога, больше не способного причинить мне вред. Я выжил – так из-за чего ещё беспокоиться?

Моя интуиция меня не подводит: Снейп в своём кабинете. В моём теле такая отвратительная слабость, что я, кажется, готов рухнуть прямо здесь, и несколько шагов до кабинета я делаю из чистого упрямства. Распахиваю дверь. Снейп резко вскидывает голову и вскакивает.

– Поттер! – в его глазах плещется недовольство, но я успеваю заметить мелькнувшее и исчезнувшее чувство, которое мне не удаётся распознать. – Какого чёрта ты тут шляешься? Я же ясно выразился, тебе рано подниматься с кровати, ты слишком слаб!

И он, бормоча себе под нос ругательства, усаживает меня на стул. А я глупо улыбаюсь от этой минутной, очень условной близости. И ещё оттого, что привычка заботиться обо мне стала у него рефлексом. Мне хочется поцеловать его, разгладить большими пальцами глубокую морщину на его лбу, скользнуть лёгкими мазками прикосновений по вискам… Я не знаю, имею ли всё ещё на это право.

И поэтому не решаюсь.

– Что случилось? – в лоб спрашиваю я, когда первая вспышка слабости отступает и дар речи возвращается ко мне. – Я имею право знать, это, в конце концов, касается меня. Так что могло произойти? Ты вытащил из меня паука, всё должно быть…

– Вытащил, – ровно соглашается Снейп и отворачивается от меня. Его руки, сцепленные в замок за спиной, едва заметно подрагивают.

Я встаю. Я шагаю к нему назло разлившемуся по телу свинцу, назло его встревоженному недовольному взгляду. Я шагаю, пока не добираюсь до своей цели и не впиваюсь непослушными пальцами в худые плечи.

Он смотрит на меня с таким исступлением, что взгляд этот подобен поцелую – злому и торопливому, с кислым привкусом крови. Я не знаю поцелуев слаще.

– Это была самка, – очень спокойно – мне хорошо знаком этот тон – говорит Северус, отстраняясь от меня. Всё, что мне остаётся, – только тихо спросить:

– Ну и что?

Он умеет молчать выразительно, так выразительно, что можно захлебнуться от миллиарда догадок. Страшных, пугающих догадок.

Я почти вижу, как стержень Северуса Снейпа истончается и ломается, когда он говорит мне, обессиленно горбясь:

– Она отложила яйца.