Текст книги "Садовница"

Автор книги: Аномалия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

– Да, о самом главном-то я вас и не спросил! – воскликнул он с вымученной веселостью. – Они – мои стихи то есть – хотя бы вам-то понравились? – говоря это, он смотрел только на Эрле.

– Очень, – откликнулась та искренне. – Особенно то, про пепелище, в самом конце – помнишь? Ну, про лекаря, который спасал людей, а когда загорелся его дом – соседи побоялись прийти на помощь, потому что опасались – он продал душу дьяволу: уж слишком хорошо он их лечил… И лекарь сгорел, а вместе с ним – его жена и рыжая собака, которая единственная пыталась их спасти… И только его маленькую дочку вытащили из огня. Очень правдивое стихотворение – как будто ты сам там был и все видел.

Марк молчал. Себастьян тоже. Потом достал из кармана платок, промокнул лоб и спросил – очень осторожно, словно нащупывая под ногами почву:

– Так ты… не знала про Стефана?

Эрле растерянно сморгнула – потом беспомощно оглянулась на мужа, словно ища поддержки, тихо вымолвила:

– Н… нет. Я не знала…

В комнату вошла Катерина, неся в руках поднос с тремя бокалами; Эрле немного замедленно взяла два – себе и Марку; машинально отпила глоток ледяного напитка, даже не почувствовав вкуса, и оставила бокал в руках, тупо поворачивая его на ладони.

Тишину нарушил Марк.

– Дорогая, – ласково пожурил жену он, – ты так и не собираешься говорить, что у тебя теперь тоже книга стихов есть?

– Это правда? – переспросил Себастьян, глядя на Эрле.

– Да, – ответил за нее муж, – и ее, кстати говоря, даже неплохо раскупают, так что в убытке я точно не останусь.

– Вот как? – протянул гость все тем же странным тоном. Молодая женщина зябко передернула плечами:

– Я не думаю, что это важно.

– Для меня важны все твои… успехи, – с расстановкой возразил молодой человек. Эрле взглянула на него исподлобья:

– Мои стихи не стоят того, чтобы о них говорить. Ты мастер, тогда как я не тяну даже на подмастерье. Запомни это, пожалуйста.

Себастьян улыбнулся ей печально и нежно, одновременно берясь за лежащую рядом с ним на кресле шляпу:

– Спасибо тебе, Эрле. Вот этого у меня, наверное, никому не отнять… Ты единственный человек, кто всегда верил в мою звезду – несмотря ни на что, даже на то, что ты…

– Ну-ну, – мягко перебила его молодая женщина. – Не вынуждай меня который раз повторять одно и то же – в смысле, что я невысокого мнения о собственных сочинениях, – и удивилась, запоздало заметив его движение, – так ты что же, уже уходишь?

– Да, – сказал Себастьян, поднимаясь на ноги и ставя нетронутый шербет на столик. – Мне уже пора.

– Но почему? – огорчилась Эрле. – Неужели даже на обед не останешься?

– Меня уже ждут, – отказался гость и добавил, коротко глянув на Марка, – мать и сестра. Я обещал прийти к обеду.

– Ну, если обещал, – пожал тот плечами, – тогда тебе, наверное, и правда лучше уйти.

– Да, – согласился Себастьян. – Я тоже так думаю.

У самой двери он обернулся.

– Прощай, Марк. Прощай, Эрле.

– До свидания, – поправила его она, а Марк добавил: – Заходи к нам как-нибудь…

Кивнув, молодой человек вышел.

– Почему ты не сказал мне? – укоризненно спросила Эрле, отстранившись от мужа, как только дверь за Себастьяном затворилась. – Ты же знал об их смерти – так почему, Марк?..

Он смолчал. Потом сказал, глядя куда-то в сторону:

– Если бы он не оскорбил тебя тогда, а я в ответ не оставил бы его добираться до дома одного – он был бы сейчас жив…

Эрле вздохнула и положила голову ему на плечо.

– Если бы я поняла, чего боится Анна, тебе бы вообще не пришлось провожать его до дома…

Марк осторожно коснулся рукой ее волос.

– Это произошло совсем недавно, в самом начале весны, – произнес он шепотом. – Я сам узнал только на днях – хотел сначала порадовать тебя книжками, а уж потом… Должно быть, он приехал в Ранницу из Таххена – иначе не узнал бы о несчастье так быстро…

– А девочка? – спросила Эрле точно таким же шепотом.

– Только старшая… Младшую не спасли. В Вальенсе, у родителей Стефана, – кашлянул, заговорив чуть погромче: – Я узнавал – им ничего не надо, кроме того, что мы с тобой им дать не в силах…

Эрле закрыла глаза – и быстро открыла их, когда в дверь осторожно поскреблись. Она поднялась с ручки кресла, полагая, что это вернулся за чем-то рассеянный Себастьян – но то была всего лишь Катерина:

– Ваши соседи пришли. Прикажете впустить?

Она заметалась взглядом по комнате – о Господи, только этого мне и не хватало! – Марк вздернул бровь и сказал мягко:

– Да-да, конечно, проси… И скажи Филиппу, что у нас гости.

Молодая женщина опустилась в кресло – почти без сил, и едва нашла их, чтобы подняться навстречу гостям.

– Ах, Эрле, – раскудахталась Агнесса – невысокая, улыбчивая, со скрученной на затылке рыжеватой косой такой толщины, что ее все принимали за шиньон, в роскошном пышном платье мягкого зеленоватого оттенка, очень идущего к ее карим глазам – и нежно обцеловала щеки хозяйки. – Мы с Карлом так давно тебя не видели – правда, дорогой? – как ты себя чувствуешь? Ты такая бледненькая!

– Спасибо, уже лучше, – вымученно улыбнулась хозяйка и отважилась мельком взглянуть на Карла. Тут же отвела глаза: его аура была все такой же, словно она ничего с ней и не делала. – Да вы садитесь, садитесь…

Агнесса устроилась на диване, Карл – рядом с ней.

– А вы, оказывается, скрытница, – шутливо начал он, погрозив Эрле пальцем.

– Я? – удивилась та.

– Скрытница-скрытница, и еще какая! – энергично подтвердила Агнесса. – Милочка, мы, кажется, больше года уже с тобой знакомы – что ж ты ни разу не сказала, что стихи пишешь? Если б Карл не увидел в лавке ту книгу – мы б ведь так об этом и не узнали!

Эрле покраснела.

– Да это ж не стихи, – сказала она тихо. – Там кроме рифмы и нет ничего…

– Да будет вам скромничать, – вступил в разговор Карл. – Все там есть: и смысл, и образы, и настроение передано…

– Да она просто на похвалы набивается! – не менее энергично вставила Агнесса и добавила, обращаясь уже к Марку: – Знаете, ваша жена пишет изумительные стихи. А вот этого… не помню, как там его зовут… вот его книжку действительно зря издали – чепуха какая-то, уж извините за прямоту. И не сравнить с вашей женой – у нее они такие простые, понятные, про то, что рядом, и никаких тебе дурацких морей! – закончила она победно, а Марк произнес, словно оправдываясь:

– Автор – мой старинный друг, я не мог ему отказать.

– Дорогие мои, мне очень приятно, что вы меня так любите, – одновременно с ним сказала Эрле, машинально проводя рукой по заколотым гребнем волосам, – но…

Договорить ей не дали.

– И никаких "но!" – вскричал Карл. – Уж поверьте слову собрата по перу! Мы-то с вами понимаем толк в хорошей литературе, не так ли? – и он заговорщицки ей подмигнул.

– Она небеспристрастна, – пояснил Марк, – потому что тоже знает автора, и он не очень хорошо устроился в жизни. Вот она так про него и говорит…

Эрле отвернулась, болезненно поморщившись. "Боже мой, за что мне это?.."

– Ты не думай, это не только наше с Карлом мнение, – подала голос Агнесса. – Так и мама моя думает, и мама Карла, и его брат, и вообще все, кого мы знаем…

Эрле промолчала. Марк перехватил ее отчаянный затравленный взгляд, нахмурился и вмешался:

– Вот что, гости мои дорогие. Не знаю, как вы, а мы с женой еще не обедали. Так что идемте-ка лучше в столовую, посмотрим, чем нас удивит сегодня повар. И не вздумайте отказываться: мы вам этого не простим!

– Да, – безжизненно подтвердила Эрле. – Не простим…

Марк встал, протянул жене руку, тревожно заглянул в глаза – что не так, родная? Она ответила ему бледной улыбкой – ты тут ни при чем, радость моя… Гости переглянулись.

– Ну, если вы настаиваете, – неуверенно начала Агнесса.

– Более чем настаиваем! – вставил обернувшийся к ней Марк.

– …то мы, наверное, останемся, – закончил за жену Карл.

– Нет-нет, не сюда, – остановил хозяин гостей, направившихся к той двери, через которую они вошли. – Вот сюда. – И указал им на противоположную дверь.

…Когда они выходили из комнаты – сначала Марк, потом Карл с Агнессой и последней Эрле – молодая женщина обернулась. Ей показалось, что часы смотрят на нее укоризненными глазами – то ли Карла, то ли Стефана, то ли Себастьяна…

Марк искал Эрле по всему дому – долго и безуспешно. Обнаружилась она только на террасе – стояла на ступеньках, все в том же серебристом платье, что и днем, и молча смотрела в набрякшее закатной кровью небо. Облака – алые, тонкие, словно вычерченные на небе стремительной кистью, подсвеченные снизу бледно-золотым – уходили к горизонту; вслед им двигалась череда других – тяжелых, густо-фиолетовых; с востока подул ветер, тревожно закачав ветвями яблонь – невысоких, кривоватых – яблок на них было мало: не для того сажались; пошла рябью мягкая трава под деревьями, и махнул резными темно-зелеными листьями пионовый куст, роняя с цветов последние бледно-розовые лепестки.

– Ты не очень-то была рада видеть наших соседей – верно? – спросил Марк, неслышно подходя к жене сзади. – Ты можешь мне объяснить, почему?

"Потому что я не знаю, может ли талант распуститься против воли его обладателя, и не желаю это узнавать", – хотелось сказать Эрле; вместо этого она нагнулась, сорвала с вазона цветок бархатца – ярко-желтый, сборчатый, с коричневой каймой по краям – провела рассеянно пальцем по мягким лепесткам, потом повернулась к Марку:

– Это несправедливо.

– Что именно? – он отступил на шаг назад. В сереющем вечернем воздухе лицо жены было уже почти неразличимо. В саду отчаянно зачирикала какая-то птичка.

– Его стихи много лучше моих. – Эрле продолжала терзать цветок – теперь она принялась отщипывать от лепестков по кусочку.

– Ну, это-то как раз нормально. – Марк шагнул вниз, на ту ступеньку, где стояла жена, и взглянул в ту же сторону, что и она. – Ты же сама сказала, что люди любят тех, рядом с кем они становятся лучше.

– Они любят не меня, – молодая женщина посмотрела на свои руки, только сейчас обнаружила в них цветок и отшвырнула его в сторону; он упал на нижнюю ступеньку и остался лежать там – пронзительно-желтым пятном на сером сумрачном камне, а рядом – клочки лепестков, как полосатые капельки крови, – а себя… то, чем они становятся рядом со мной…

– Я не вижу разницы. По-моему, все просто: они любят тебя, а не Себастьяна, поэтому будут покупать и хвалить твою книгу, а не его. Ты что же, этого не понимала?

Эрле повернула к нему голову, сощурилась, потом засмеялась коротко и нервно – словно застонала.

– Так ты все знал… Господи – ты все это заранее предугадал… Деньги – да, Марк?.. Боже мой, какая же я ду-у-ура, – прикрыв лицо рукой, она быстро пошла с террасы домой, в гостиную – обернувшись за ней, он видел, как жена обо что-то споткнулась, чуть не упала, нагнулась, подняла с пола какой-то белый лоскут:

– Что это?

Марк поспешил в гостиную вслед за ней, мельком взглянул на то, что она держала в руке, и предположил:

– Наверное, это платок Себастьяна.

– Себастьяна? – медленно переспросила Эрле. В сторону мужа она не смотрела. Он пожал плечами, затворил за собой дверь – из нее ощутимо тянуло ночной свежестью – и прошел к камину, по дороге зажигая свечи.

– Во-первых, я видел, как Себастьян доставал из кармана какой-то платок. Во-вторых, он возвращался за чем-то – уже потом, когда у нас были Карл и Агнесса.

Эрле замерла. Потом выдохнула:

– Себастьян возвращался? Когда?

– Когда Агнесса и Карл стали хвалить твою книгу, а ты попыталась заступиться за стихи Себастьяна, – охотно пояснил Марк. – Ты его не видела, ты к нему спиной сидела, когда он в дверь заглядывал, а в гостиную он почему-то так и не вошел…

– О Господи, – пробормотала молодая женщина, выпуская из пальцев белый лоскут. – О Господи…

Она побрела к двери – ссутулившись и невидяще глядя под ноги. Уперлась в кресло – то ли не заметила, то ли не догадалась обойти – протянула вперед руку, точно не верила, что оно там стоит; с силой отодвинула в сторону; прошла еще несколько шагов, схватилась за дверной косяк, задержалась на несколько мгновений…

– Эрле, ты куда? – окликнул ее Марк встревоженно. Она не обернулась.

– К Себастьяну, – глухо сказала она в дверь. Слепо нашарила ручку, повернула вниз – дверь отворилась. За порогом была темнота – только еле различимые очертания предметов, что-то высокое, угловатое, то ли шкаф, то ли еще что…

Марк поморщился.

– Ну и куда ты сейчас пойдешь? – недовольно вопросил он. – Ночь на дворе, поздно уже…

Эрле обернулась. Лицо было совершенно спокойным, только немного бледным. На нижней губе наливался алым след от глубокого закуса.

– Вот именно, что может быть поздно, – тихо сообщила она и ушла в темноту, ступая медленно и неслышно.

…Она шла по улице – быстро, почти бежала, спотыкаясь, чуть не падая, не обращая внимания на неровности и выбоины в мостовой. Ветер хватал за полы плаща, сдувал их в сторону, скидывал с головы капюшон. Волосы лезли в глаза – гребень куда-то делся, и прическа рассыпалась – Эрле заправляла их за уши, откидывала назад, но при первом же порыве они снова оказывались спереди, и все начиналось сначала. Ветер был свежим, искристым, предгрозовым – где-то на востоке ворочался в своих горах черный дракон грома и ворчал во сне, и невиданная гроза шла на Ранницу с востока.

По небу мчались разодранные в клочья сизые облака. В просветах появлялось небо – черное, без звезд. Желтым пятном светила луна – словно единственный драконий глаз. В центре ее виднелась четкая вертикальная черта, похожая на сузившийся до невозможности зрачок. Черный дракон искал Эрле, цепко и безжалостно проглядывал улицы лунным змеиным глазом. В лицо ударил мелкий холодный листочек – только сейчас она поняла, какая горячая у нее, оказывается, щека – отлепила пальцем, стряхнула с руки, выбрасывая на волю – даже не замедлила шага: лети, листок…

Где-то сбоку мелькнула темная фигура, прильнувшая к стене дома. Эрле пошла быстрее. Дунуло в спину – подгоняя. В голове было пусто и лишь чуть-чуть тревожно – но отстраненно, как-то издали. Она не уговаривала себя не волноваться – просто закрыла страх в одной комнате своей головы, а сама ушла в другую. Но он все равно сочился из-под двери и расползался по дому горьким тревожным дымком предчувствия. На ногах словно выросли крылья; фонари не горели, и если ночной сторож и ходил где-то по городу – шагов его не было слышно за свистом ветра. Дома смотрели на нее пустыми черными окнами, и мостовая пылала под ногами.

Ей показалось, что она заблудилась. Остановилась посреди мостовой, слепо поворачивая голову, вглядываясь в погасшее лицо дома, не узнавая его в ночной тьме. Где-то за ставнями мелькнул призрак света; Эрле внезапно уверилась, что свернуть ей следует именно в эту сторону, а не в какую-нибудь другую, и серой тенью скользнула в проход между домами.

Остро пахло близкой грозой…

…Дом Себастьяна на нужной улице она нашла сразу, хоть и была там всего однажды. В окнах второго этажа, в щелях между ставнями то и дело появлялись тусклые огоньки – словно расхаживали по дому, неспешно и властно, заглядывая в каждую комнату, маня взгляд призрачным теплом. В одной из комнат свет не моргал – горел, несильный и ровный, струился между ладонями ставен, и казалось – дом закрыл лицо руками от нестерпимого ужаса, чтобы ничего не видеть, но беда все равно пришла, просочилась сквозь пальцы, сквозь зажмуренные веки – и не избавиться теперь от нее, не спрятаться, нигде не скрыться…

Эрле уже поняла, что опоздала. Как во сне, поднялась по ступенькам, толкнулась в дверь, словно еще продолжая на что-то надеяться… Та оказалась незапертой. Она вошла, налетела на что-то в темноте прихожей – спереди была еще одна комната, а глаза уже стали привыкать к мраку, она различила – кажется, прямоугольный столик посреди комнаты, какие-то кресла, сдвинутые к стенам, чтобы не мешать проходу… Под соседней дверью проглядывала полоска света, Эрле взялась за ручку, совершенно не думая, что будет делать, если там кто-нибудь окажется, и как объяснит хозяевам дома свое присутствие… Комната была пуста. Только затрещала чуть слышно в черной чашечке-подсвечнике свеча на камине, и неровный круг света поплыл по комнате – мутное зеркало, в углу – щелкают часы, отмеряя минуты чужой жизни, кресло, низкая софа, оба обитые розоватой тканью в мелкий лиловый цветочек, у софы, на паркете в черную и белую шашечку – книга… это же Себастьяна, я так ее и не видела!.. подошла, нагнулась, схватила вороватыми ледяными пальцами – неловко развернувшись, оказалась в плену кресла… Книга сама прильнула к груди – как живая. Эрле стиснула томик так сильно, как будто это была жизнь Себастьяна… само собой загадалось: если я не отпущу, выдержу – он останется жить… Боженька, пожалуйста… пальцы свела судорога, и с жалобным тихим вскриком она выронила книгу на колени.

Шаги. Дверь распахнулась. Это оказались Мария и еще одна свеча. Из-под светло-рыжеватого длинного халата девочки выглядывал краешек белой ночной рубашки, через руку перекинут тонкий черный непрозрачный платок.

– А я-то удивляюсь, кто тут ходит, – сказала девочка безо всякого выражения. Поставила свечу на камин рядом с первой, подошла к софе, забралась на нее и потянулась к верхнему краю зеркала, пытаясь зацепить за него платок. Ткань соскользнула, девочка накинула еще раз – снова не получилось, а она словно не заметила – стояла, тянулась к зеркалу, раз за разом приминая гладкий угол платка к резной полированной завитушке рамы. Эрле не выдержала – встала, шагнула, взяла второй угол, и вдвоем им все-таки удалось закрепить ткань на зеркале.

Отпустив платок, Мария повернулась, сделала шаг к краю софы – и вдруг буквально рухнула на колени, вжав лицо в плотно сомкнутые ладони.

– Не ходи туда, – сказала она сквозь пальцы сухим шепотом. – Это все равно уже не… не он. Это не мой брат. – Помолчала, покачиваясь на коленях взад-вперед, как детская игрушка-неваляшка. Потом произнесла – еще тише, немного даже задумчиво и очень спокойно: – А мама была так счастлива, когда он вернулся. Пусть даже он не принес домой ничего, кроме жестяной короны – на память о той труппе, с которой странствовал все это время… И ту отдал мне, чтобы я ее хранила.

Эрле бесшумно опустилась в кресло, взяла с подлокотника книгу, прижала ее к груди, баюкая, как больного ребенка. Вытянувшимся во весь рост чудовищем в углу высились часы – точно такие же, как у нее дома. Что они показывали – разобрать не удалось: белый с золочеными стрелками циферблат поплыл перед глазами, пошел мелкой рябью, то приближаясь, то удаляясь – неумолимо расплываясь в одно серое пятно…

Что это? Я плачу?

Она вздрогнула – исчезла пелена, соскользнув на щеку мелкой теплой слезинкой; отняла руки от лица Мария – в комнату вошел маленький лысоватый человечек с тонким, подвижным, очень острым носом, оттеснившим блестящие черные глаза куда-то к вискам. На нем было черное просторное одеяние, в руках – шляпа. Доктор.

– Вашу матушку сейчас нельзя тревожить, – сказал он, обращаясь к девочке. – Я дал ей снотворных капель. А вот вашего батюшку я бы сейчас одного оставлять не стал. Завтра будет уже можно – у него появится слишком много дел, чтобы чувствовать.

Мария медленно кивнула, с трудом поднимаясь на ноги. Глаза сухо блеснули невыплаканными слезами. Эрле засмеялась – громко, хрипло, надсадно, царапая смехом горло – перегнулась пополам, ткнулась лицом в серебристое платье на коленях – книжка полетела на пол – воздух выходил из груди толчками, застревал в легких, она мотала головой по коленям, закусила скользкую ткань, чтобы остановиться – не получилось; накрыла затылок руками, безотчетно вцепившись сама себе в волосы – и смеялась, смеялась, смеялась…

– Истерика, – произнесло над ней что-то голосом доктора. – Принесите ей воды и ступайте к батюшке – я сам с ней посижу. Кто она ему?

Ответа девочки Эрле уже не слышала – с силой заткнула уши руками, сжав локтями ноги – голова остановилась – все что угодно, только бы не слышать больше этого глухого, хриплого, нечеловеческого совершенно смеха – не получалось: он рос где-то внутри ее, он рвался наружу, грозя разорвать грудную клетку… Сообразив, Эрле заткнула рот рукой, вцепившись зубами в мякоть ладони – смех оборвался коротким полувсхрипом. Потом она отважилась поднять голову – и встретилась глазами с внимательным холодноватым взглядом доктора. Тот держал в руке высокий хрустальный бокал с какой-то бесцветной жидкостью, потом склонился к Эрле, почти силком сунул бокал ей в руку:

– Пейте.

Она отпила глоток – это оказалась обычная вода, закашлялась, поперхнулась – доктор терпеливо стоял рядом, затем поднял с пола книжку и вновь посмотрел на молодую женщину:

– Вам уже лучше?

Она слабо кивнула – говорить не было сил. Доктор взглянул на кожаный переплет, открыл, перелистнул несколько страниц – снова поднял голову к Эрле:

– Слуги говорят, что он был поэт и повесился от несчастной любви к какой-то девушке. Это правда?

Она усмехнулась – улыбка разъела губы, как кислота:

– Да, – ответила она и сама не узнала своего голоса.

– Надо будет обязательно почитать его книгу, – сказал доктор задумчиво и положил томик на софу. – Что ж, если вы в состоянии добраться до дому сама – я вас, пожалуй, покину: меня ждет еще один пациент.

Эрле кивнула, не особо вникая в смысл его слов; откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза, с силой стиснула зубы, чтобы не закричать в голос. Подождала, пока по звукам не стало ясно, что доктор ушел, едва разжала челюсти, недоуменно обнаружила бокал в собственной руке, отпила глоток, опустила на пол… Это выглядело так нелепо – обычная вода в дорогом хрустальном бокале – наверное, Мария уже не сознавала, что именно льет и куда – а хрусталь загадочно мерцал, разбивая теплый свечной свет об острые грани, и ей вдруг подумалось, что она сидит тут и пьет воду, а Себастьяна уже нет – и Эрле снова засмеялась, беззвучно, запрокинув назад голову, мешая смех со слезами, оскалив ухмыляющийся рот, скребя ногтями по коленям, по гладкому шелку платья – слишком скользкому, и ей никак не удавалось почувствовать кожей хоть чуть-чуть боли… Это было так страшно – Боже мой, я только что взрастила гения, он умер – теперь его будут читать, хотя бы из любопытства, он умер – теперь забудется все, что было обыденного, забудется, что когда-то был человек – заблуждающийся, ошибающийся… он поэт, он был молод, он ушел красиво и романтично – этого им хватит, теперь забудут, как это страшно и нелепо, он ушел в легенду – он и меня с собой взял, и неважно уже, что было, а что нет… Он умер – теперь он гений… Господи, Господи-и-и-и…

Она смеялась.

…Она больше не могла идти – брела, безразличная ко всему, в том числе и к собственной судьбе. Пошел дождь – сначала мелкие редкие капли, потом они стали падать все чаще и крупнее, и наконец ливень хлынул плотной косой стеной. Ветер дул так, что в какой-то момент Эрле почувствовала: ей не хватает воздуха – развернулась спиной к ветру, прошла несколько десятков шагов задом наперед, и лишь тогда восстановила дыхание. Плащ промок насквозь. Волосы вылетели из-под капюшона, белыми змеями понеслись по ветру – тот дунул в другую сторону, и мокрые пряди опали на лицо, прилипли к глазам, мешая смотреть. Эрле собрала волосы в один хвост, попыталась выжать, намереваясь потом спрятать их обратно под капюшон – бесполезно: онемевшие пальцы не слушались, да и дождь не ослабевал ни на мгновение… Новый шквал больно ударил каплями по лицу – хорошо хоть без града, туфли давно промокли, платье облепляло ноги, мешая идти – она брела по вздувшейся мостовой, шагала по бурным стремительным потокам воды – оступаясь, оскальзываясь – один раз даже упала, кажется…

Ей было все равно, куда идти. Ей было все равно, что с ней будет. Она шла по улицам – маленькая согнувшаяся промокшая фигурка, быть может, не в первый уже раз проходящая по одному и тому же месту. На улице не было ни души – только дождь да ветер, только ветер да дождь; никто не встретился ей, никто не окликнул – Эрле, куда идешь ты в такую непогоду? – только завывала вокруг буря, только ворочался в небесах, порыкивая сыто, черный дракон из старой сказки, которую когда-то рассказал ей Марк, только молчала, не откликаясь ни на слова, ни на ветер странная пустота в душе… Пустота – и черный дракон на небесах, закрывший глаза, но не переставший искать.

Дождь чуть-чуть притих. Она заметила двоих дальше по улице – брели, поддерживая один другого, зигзагами, часто останавливались, потом снова начинали идти. Тот, что пониже, что-то говорил второму – голосом таким больным и пронзительным, что его слышала даже Эрле, но слов разобрать не могла – ветер относил их в сторону. Потом она поняла, что нагоняет их – свернула к стене, чтобы обойти забулдыг как можно дальше, и тогда услышала…

– Зна'шь, почему я п-пью? – грозно вопросил низкий у своего более рослого спутника и сам же себе ответил: – Потому что я нен'виж-жу эт' чер-р-ртову – ик! – х'р-рчевню. А з-знаешь, п'чему я ее нен'вижу? П'тому что у мен' эта чер-ртова жизнь уже во где! – он попытался провести ребром ладони по горлу – промахнулся, попал себе по лицу – навалился на своего спутника – тот крякнул и согнулся, но ничего не возразил.

– А она ангел, – сказал вдруг первый пьянчужка совершенно трезвым и ясным голосом. – Ангел, слышишь? Я мальчишка был – и то помню… Глазыньки светлые-светлые, лучиками, личико тонкое, прозрачное, как на иконах, и говорит не по… не по… не по-нашему… – Всхлип? Вздох ветра? – Только раз я ее видел, единый разочек – сподобил меня Господь…

Эрле обошла их, невидяще ведя рукой по стене, втянув голову в плечи, каждое слово било по ней, как кинжал в незащищенную спину, хотелось только одного – съежиться, стать как можно меньше, чтобы не заметили, не заметили, не…

Ветер дунул в лицо, сбрасывая с головы капюшон, отшвыривая назад волосы; вспышка молнии расколола небеса пополам, на мгновение залив улицу мертвенно-бледным светом.

– Видишь вон эту, спереди? – услышала Эрле за спиной. – Чем-то на ту похожа… Только та… ангел была…

И потом – уже совсем шепотом: наверное, говоривший остановился и развернул собеседника к себе лицом:

– Зря она это сделала… Ох, зря… Не встретил бы я ее – был бы сейчас как все. Довольный… сытый… счастливый… Не ела бы она мне душу с вывески моей распроклятой глазищами своими окаянными! – и громко, страшно, на всю улицу, перекрывая и шум дождя, и свист ветра: – Ненавижу!.. НЕ-НА-ВИ-ЖУ-У!!!

…Эрле бежала, заткнув уши руками. Его голос отдавался в голове страшным воплем, все звенел и никак не мог замолкнуть, и капли дождя текли по ее лицу вперемешку со слезами.

…дольф прав прав во всем – дура! – еще сомневалась не верила – дура! – не видела не разглядела не поняла не хочу больше – не-е-ет! – уничтожаю все не прикасаться – бежать бежать бежать ото всех не хочу так больше не должна так больше – убийца дважды убийца руки в крови душа в крови – прекратить остановить это!..

Она остановилась. Невыносимо кололо в боку, пришлось схватиться за стену дома, поймала ртом немного воздуха вместе с каплями – дождь припустил сильнее – выплеснула вместе со смехом, незаслуженным, каркающим, чьим-то чужим: дракон? на небесах? черный дракон? не смешите – он уже здесь, он среди людей, он – это я… взгляну в зеркало, в чужие глаза над пропастью – не дракона увижу ли?..

Теперь она знала, что будет делать.

…ворвалась, сдирая плащ – на пол, потянулась за спину, нащупывая крохотные крючки – черти, что же вас так много?! – расстегивала, царапая пальцы, надламывая ногти – скорее, скорее! – через кабинет – спальня – гардеробная – дверцу на себя, сдвинуть в сторону платья – где оно? – юбка и рубаха в самом углу, те самые, до-замужние, под ними – серый дорожный мешок, с которым пришла в Ранницу – вот уж не думала, что с ним же буду и уходить… Промокшее насквозь платье – через голову на пол: грязный, жалкий, никому не нужный кокон – да скорее, скорее, скорее же! – юбки туда же, осталась только в нижней, самой сухой, да тонкой нательной рубашке – за дверь, обратно в спальню, потом в кабинет, на ходу накидывая на себя рубашку, надевая через голову юбку – так, теперь вроде бы все… ничего не забыла? Ах да, кольцо… Шагнула к секретеру, стягивая с пальца непослушный золотой ободок – собиралась оставить его на видном месте, чтобы Марк, как нашел, сразу все понял – остановилась… Оказывается, кресло рядом с секретером было развернуто, в нем кто-то сидел – она не заметила этого раньше в спешке и темноте… Вот так. Значит, она зря торопилась. Уйти незамеченной не удастся.

– Я ухожу, Марк, – тихо сказала она и сама поразилась тому, как бесцветно прозвучал ее голос. – Я не знаю, что будет потом, но сейчас я ухожу. Тебе лучше тоже уйти – из комнат, где я жила, и никогда сюда больше не заходить… Ты меня понимаешь?

Фигура в кресле медленно кивнула.

– Все. Прощай, – сказала Эрле, пятясь назад. Кольцо наконец снялось с пальца, звякнуло о пол, покатилось по паркету – она не стала ни нагибаться за ним, ни что-то говорить – зачем? все и так уже было сказано… Марк дернулся – видно, понял, что именно только что упало, но усилием воли заставил себя сесть обратно. Эрле видела – глаза опять успели привыкнуть к домашнему полумраку – как он поднял руки, заслоняя ими лицо; такое беспомощное движение, что она едва подавила желание сесть рядом, обнять, утешить – нельзя, зараза, ты же видела, к чему приводит это твое так называемое "садовничество"!.. Отступила назад еще на несколько шагов и, прекрасно понимая, что не должна, не имеет права так поступать, выпалила:

– Я вернусь, Марк. Может быть…

Спиной нащупала дверь – светлую, с завитушками – пальцы легли на гладкую холодную ручку, повернула; споткнувшись, выкатилась за порог, все еще не в силах повернуться к мужу спиной… Тот поднялся, все еще не отнимая рук от лица, глухо позвал в ладони:

– Эрле!.. – и продолжил тихо, совсем безнадежно: – Плащ надень. Там дождь, замерзнешь…

Она его едва услышала. Сбежала вниз по лестнице, налетела в темноте на кота – Муркель обиженно мявкнул – прости, маленький, я ухожу, нет-нет, тебе нельзя со мной, я чудовище, разве ты не видишь?.. Огромное старинное зеркало в человеческий рост; отразилась ее фигура – Эрле глянула и подавилась криком – дракон, черный дракон!..

…взгляну в зеркало,

в чужие глаза над пропастью —

не дракона увижу ли?..

А потом она шагнула наружу, в ливень и темноту. И буря приняла ее радостно, как вновь обретенную сестру.

…Она не помнила, как дошла до постоялого двора, где остановился Рудольф, не помнила, как колотила в дверь, пытаясь разбудить хозяина, и что ему говорила, когда он дверь все-таки открыл – заспанный, ничего не соображающий, в ночном колпаке… Наверное – просто тихо спросила, здесь ли еще господин Рудольф, мягко отстранила хозяина и взлетела вверх по лестнице, шагая сразу через несколько ступенек, пятная дерево полами насквозь промокшего плаща.