Текст книги "Садовница"

Автор книги: Аномалия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Аномалия
Садовница

– Что же из этого следует? – Следует жить,

Шить сарафаны и платья из легкого ситца.

– Вы полагаете, все это будет носиться?

– Я полагаю, что все это следует шить.

Ю. Левитанский

…Эрле вошла в Ранницу вместе с рассветом, и спящие стражники на Южной Заставе даже не заметили, как две размытые фигуры проскользнули мимо них. Рассвет шел впереди девушки, ступая по грязной мостовой легко и не оглядываясь, и ночной туман ложился ему на плечи серым зябким плащом. Девушка шла вслед за рассветом – достаточно быстро, чтобы не потерять его из виду, но недостаточно, чтобы догнать. Дома смотрели на нее исподлобья и немного удивленно – по-видимому, они не привыкли, чтобы люди вставали в такую рань, их собственные обитатели все еще спали и проснутся нескоро – а один из домов, с потемневшей от дождей крышей и утопающим в сорняках фундаментом, подмигнул ей звездообразной дыркой в стекле, забитой бурой тряпкой, и приветственно качнул покосившимся ставнем, будто желая спросить, надолго ли она к ним.

– Еще не знаю, – сказала Эрле вслух. – Право же, еще не знаю…

Она никогда не могла заранее определить, сколько времени ей придется провести там, куда ее занес ветер. Порой случалось так, что она подолгу – иногда даже по несколько месяцев – оставалась в забытой Богом и людьми глуши, а порой – что ей приходилось покидать шумный город, едва успев в него войти – и последнее случалось куда чаще, чем первое…

Кривая улочка вывела ее на площадь. А на площади был собор. Тонкий, рвущийся ввысь, неправдоподобно хрупкий шпиль, резные башенки, заостренные узкие окна, круглые разноцветные витражи, похожие на распустившиеся на стене собора огромные цветы – и все это великолепие словно стояло на цыпочках, тянулось вверх, пытаясь коснуться густо-синего рассветного неба, и ждало, что пролетающий мимо ангел подарит ему крылья, чтобы оно смогло улететь к Богу.

От дверей храма спускалась широкая белая лестница в четыре ступеньки. Эрле не сразу заметила, что на ступеньках кто-то стоит. А когда заметила – то уже не обращала внимания ни на что вокруг.

Юноша. Худенький, хрупкий, невысокий. Болезненная бледность лица, заостренные скулы, глаза – синеватые тени. Белая рубашка с широким воротником, но без манжет. Он стоял, странно раскинув руки – ладонями вверх – потом запрокинул голову, так, что золотистые пряди волос скользнули по воротнику – он словно был тем самым пролетающим мимо ангелом, и фигура его напряглась, потянувшись ввысь… И тут Эрле увидела голубей. Белых-белых голубей, они были повсюду – на ступеньках, на мостовой, на плечах юноши – сотни и сотни белых голубей… А потом птицы вдруг взлетели – все разом, словно по команде, и воздух взорвался шуршанием и хлопаньем сотен и сотен белых их крыльев – словно на площади лежало облако и вдруг надумало вернуться домой, в беззвездные выси… И ни юноши, ни собора уже не было видно за улетающими в небо голубями.

А потом все кончилось. Эрле тяжело вздохнула, осознав, что в городе она все-таки задержится. Тонкое, нахмуренное, тусклое с недосыпу солнце раздвинуло сероватый кисейный полог облаков и поднялось над домами, залив площадь и собор красноватыми прохладными лучами. Юноша по-прежнему стоял на ступеньках, и от его головы исходило сияние нестерпимо-синего цвета, глубокого и пугающего, как утренняя небесная лазурь.

Первым делом девушка нашла себе жилье. Это оказалось несложно: она бродила по городу, пока он не проснулся, а потом разговорилась с какой-то женщиной – в ее ауре преобладали желтовато-зеленые тона – похвалив (между прочим, совершенно искренне) те цветы, что она продавала. Цветочница была польщена, и когда Эрле спросила, не знает ли она кого-нибудь, кому был бы нужен жилец, – назвала улицу, дом и имя. Девушка тотчас же отправилась по указанному адресу, где ее, впрочем, встретили не вполне приветливо: тетушке Розе, дородной женщине с бледной аурой, судя по полосатому переднику и выглядывающим из-под чепца соломенного цвета волосам – родом откуда-то с севера, не понравились ни южный выговор будущей жилицы, ни практически полное отсутствие у той вещей. Эрле осмотрела комнату – довольно тесную, под самой крышей, с окнами на восток – осталась довольна и безропотно внесла плату за месяц вперед, потратив на это ровно половину тех денег, что у нее были. Тетушка Роза сразу подобрела, довольная тем, что приобрела такую покладистую жилицу, и на радостях даже накормила девушку завтраком – молоком со свежими медовыми лепешками, такими вкусными, что Эрле сразу стало ясно, талант какого рода был у тетушки Розы главным. Поев и поблагодарив хозяйку, Эрле не стала заходить к себе, резонно рассудив, что еще успеет наглядеться на свое жилище, а отправилась бродить по городу. Поначалу она не собиралась уходить далеко от Цветочной улицы и тетушки Розы, не будучи уверена, что сумеет найти дорогу назад – но ноги сами привели ее к Северной Заставе, и она решила навестить ивы около Ранницкого Университета.

Беспрепятственно покинув город, Эрле прошла около сотни шагов по ухабистой узкой дороге, которой, судя по всему, чаще пользовались пешие, нежели конные, а потом свернула налево, в сторону реки. Толстая серебристая лента ее сверкала на солнце, как хорошо отполированное зеркало, по крутым зеленым склонам рассыпались похожие на золотые монетки последние одуванчики, а на острове посреди реки стоял Университет. Это было высокое здание с тремя башенками и единственными во всем городе часами, сложенное из мрачного серого камня во времена и на деньги прадеда нынешнего императора, за свою недолгую жизнь успевшее взрастить трех видных богословов, одного министра и одного опасного еретика, что прибавляло Университету известности, но не любви. Неширокий каменный мост соединял остров с крутым берегом; темно-серое отражение моста медленно покачивалось в ленивом водяном потоке, а не более чем в сотне шагов от него к реке склонялись три ивы – хрупкие печальные красавицы, полощущие в воде серебристо-зеленые кудри.

Эрле вихрем слетела по склону, чуть не упала, но все же удержалась на ногах. Ивы тут же потянулись к ней, зашуршали нежно и проникновенно, лаская пальцы, плечи, волосы. Девушка засмеялась и раскинула руки, пытаясь обнять всех троих сразу – как и следовало ожидать, у нее ничего не вышло, пришлось здороваться с каждой в отдельности.

– Как же я рада вас видеть, милые мои! – тихонько воскликнула она. – Я так по вам скучала!

Деревья зашумели в ответ, наперебой рассказывая, как скучали без нее они, как им было тоскливо и одиноко – не с кем даже словом перемолвиться, а ведь у них скопилось столько новостей, столько новостей!.. Эрле улыбалась, кивала, поддакивала, слушала внимательно – а когда они выдохлись, опустилась на землю, к самым их корням, и прижалась погорячевшим лбом к прохладной шершавой коре. Где-то светило солнце, его лучи скользили по глянцевым продолговатым листьям, не в силах пробиться через их броню; где-то неспешно текла река, потихоньку подбираясь к подолу перепачканного в земле платья, но все это было далеко, так далеко, что наверное даже и не сейчас…

– Эрле, – осторожно окликнула девушку самая маленькая ива – на ее макушке смешно трепыхался невесть как туда попавший обрывок красной ленты, придавая дереву чрезвычайно легкомысленный вид, – Эрле, а когда нас навестит Садовник? У него все еще болят ноги, да?

– Нет, – медленно, словно через силу отвечала девушка, не отнимая лба от древесного ствола. – Ноги у него не болят…

– А в чем же тогда дело? – не унималась ива. – Почему он больше к нам не приходит? Мы соскучились…

– Он… он ушел, – сказала Эрле глухо. – И я боюсь, что это надолго.

Ива замолчала… если бы она была человеком, можно было бы сказать, что она недоуменно нахмурилась.

– Но… но ведь он все-таки вернется? – наконец спросило дерево. – Вернется, Эрле? Ты ему передай, что мы его помним и ждем, и скучаем по нему… И всегда будем ждать и скучать. Передай, как только увидишь, ладно?

Девушка сглотнула. В горле стоял комок.

– Передам, – пообещала она – без звука, почти одними только губами. – Непременно передам… – и сморгнула нечаянно выступившую слезинку.

…Когда Эрле возвращалась в город, было уже далеко за полдень. Солнце палило нещадно, било в самые глаза, рассекая короткими острыми лучами бурую дорожную пыль. Потом оно скрылось за маленькой тучкой с залихватским серым хвостиком, и переставшая наконец щуриться девушка заметила дальше по дороге трех молодых людей в серых шелковых мантиях студентов – судя по всему, они направлялись из города в Университет. Один был нескладный пронзительно ухмыляющийся блондин – в свечении вокруг его головы преобладали изумрудно-зеленые тона, что выдавало в нем талант к врачеванию скорее тела, нежели души; он энергично размахивал руками и отчаянно что-то втолковывал приятелю – невысокому, плотному, с растрепанными короткими волосами и ореолом с уклоном в золото. Второй студент по большей части молчал, лишь изредка отпуская какие-то скептические замечания в адрес собеседника. А третьим в этой компании был тот самый юноша, которого Эрле видела на ступеньках собора. Он шел позади и не участвовал в беседе, и его губы светились мечтательной и нежной синеватой полуулыбкой.

…Следующие два дня девушка осваивалась в новом жилище. После долгих усилий ей таки удалось поменять местами кровать и шифоньер: первая отправилась к правой стенке, второй – к левой, отчего в комнате тут же стало просторней, так как при прежней расстановке мебели скошенный потолок не позволял придвинуть шифоньер вплотную к стене, и много места пропадало впустую. Правда, теперь Эрле приходилось быть осторожной, чтобы ненароком не стукнуться макушкой о потолок, вставая с постели, но зато ее будило по утрам солнце, в это время года начинающее утреннее путешествие по комнате с кровати девушки, – Эрле всегда любила просыпаться от солнечных лучей и нарочно оставляла для них щелочку между занавесками.

На окошко она торжественно водрузила фиалку с мохнатыми листочками, зелеными с наружной стороны и лиловатыми с изнаночной, – эта фиалка была ее трофеем, с превеликим трудом отбитым во время одной из вылазок в город у какой-то толстой дуры с не распустившимся и даже не проросшим еще из семечка талантом актрисы – она жаждала непременно выбросить цветок на помойку за то, что "он, подлец, ни разу не цвел"… фиалка фиалкой, но после встречи с Эрле, да еще такой эмоциональной, талант женщины точно начнет распускаться… Неприятно холодная каменная стена украсилась повешенным над кроватью гобеленом с важными, чинно спускающимися к воде утками. Гобелен этот был соткан руками одной из лучших мастериц Таххена, и девушка не согласилась бы расстаться с ним ни за какие деньги.

Что постелить на пол – она так и не нашла, поэтому ограничилась тем, что отскоблила крашеные доски от довольно внушительного слоя грязи, мысленно пообещав себе, что непременно обзаведется половиком, как только заработает хоть какие-то деньги. Туалетный столик Эрле превратила в швейный и тоже переставила к правой стене, после чего отгородила и столик, и кровать от чужих глаз тяжелой ширмой с выцветшими от времени пунцовыми розами. За ту же ширму отправились умывальный кувшин и тазик, а трехногий табурет переехал к окну, после чего перестал, наконец, путаться у хозяйки под ногами.

Единственным, что Эрле не тронула, был камин: во-первых, передвинуть его куда-нибудь девушка все равно бы не смогла, а во-вторых, до зимы еще надо было дожить.

За это время девушку несколько раз навещала тетушка Роза, не без интереса наблюдала за перестановкой, потом осведомилась, сколько Эрле возьмет за полдюжины ночных рубашек. Сошлись на полутора серебряных монетах; Эрле монет не взяла, а прибавила немного своих денег и договорилась с тетушкой Розой, что та будет кормить ее обедами. Хозяйка дома не без оснований сочла все случившееся комплиментом своим кулинарным способностям; кроме того, рубашки ей понравились – в итоге она рассказала о "приятной и недорогой швее" всем своим приятельницам, после чего Эрле оказалась обеспечена заказами на месяц вперед.

Когда у девушки выдавалась свободная минутка, она отправлялась бродить по городу. Ей нравилось бывать в тех кварталах, где жили зажиточные горожане. Дома там были степенные и важные, несуетливые и основательные, как и их хозяева. Впрочем, люди попадались тоже занятные – например, милая веснушчатая девчушка с ярко-оранжевым талантом полководца – не распустится же, разве что Эрле все время рядом будет… так ведь не получится: прошла по улице и исчезла, и не встретиться больше… эх, подарил бы ей кто солдатиков, что ли? Или нищий калека на паперти, слепой и безрукий… Девушка видела, что в его ауре преобладали розоватые тона, и с горечью понимала, что этому таланту тоже не суждено было бы раскрыться – ну кто позволит такому воспитывать ребенка? Но тут было проще: она взяла в привычку каждое утро проходить мимо собора и опускать мелкую монетку в жестяную кружку нищего – если не произойдет ничего необычного, такого контакта должно хватить. А однажды встретился и вовсе необычный детина – угрюмый, крепкий, хмурый, скуластый, с настороженно сдвинутыми бровями и округлым мягким подбородком. Что означало свечение вокруг его головы, почти целиком равномерно-черного цвета, Эрле не знала – ей никогда раньше не доводилось видеть такого; но тем интереснее было бы попытаться такой талант раскрыть. Жаль, что больше этот человек ей не попадался…

А в остальном горожане были людьми вполне обыкновенными. Коричневые, серые, бордовые, зеленые, лиловые тона… Конюхи, ювелиры, садовники, ораторы, художники… И все – занимаются не своим делом. Люди со слабыми ореолами попадались редко, и даже закрыв глаза, Эрле с легкостью смогла бы отличить их от прочих – по спокойствию и безмятежности, которые всегда исходят от человека, нашедшего свое место и сумевшего уютно там расположиться. Но такие люди встречаются часто разве что в Таххене, где вот уже тридцать лет живет отец Теодор, а здесь, в Раннице, они такая же редкость, как и во всех остальных городах. Ничего, через несколько месяцев начнут вылупляться таланты тех, кто повстречал Эрле, и людей почти без ореолов станет больше…

Но горожане – горожанами, а ту троицу студентов девушка так больше и не встретила. Она готова была поклясться, что судьба забросила ее в Ранницу ради кого-то из них: их таланты светились так ярко, что без ее помощи цветы почти наверняка не распустятся, уж в этом-то она разбиралась! – но время шло, а ни тот, ни другой, ни третий на ее горизонте так и не появились… Правда, один раз Эрле показалось, что где-то в толпе мелькнуло знакомое лицо – но права она была или нет, сказать сложно: уж слишком ей хотелось наконец понять и разобраться.

Но сделать она ничего не могла. Оставалось только ждать.

Нагруженная покупками, Эрле возвращалась с рынка. Вообще-то она собиралась в галантерейную лавку, но имела неосторожность обмолвиться об этом, и тетушка Роза спохватилась, что не худо было бы купить к обеду зелени… и рыбы… и еще вилок капусты, если можно… и… Короче говоря, в покачивающуюся на локте корзину провизия поместилась, но ни для чего другого места там уже не осталось. Пришлось нести свертки в руках. В одном из них был отрез полотна, которому предстояло превратиться в нижнюю юбку Марты, старинной приятельницы тетушки Розы; в другом – толстая шерсть, из которой Эрле планировала сшить себе плащ на осень; отдельно завернуты кружева – девушка польстилась на низкую цену, хоть и не знала еще, что будет с ними делать – и застежка для будущего плаща. Хорошо еще, что рынок располагался недалеко от Цветочной улицы, иначе она и не знала бы, как донести все покупки до дому…

Когда до него оставалось не больше сотни шагов, Эрле заметила котенка – маленького, жалкого, испуганно жмущегося к каменной стене. Дружелюбно махая обрубком хвоста, к нему тянулась большая лохматая дворняга – вероятно, тоже не очень взрослая. Котенок зашипел и приготовился дорого отдать свою жизнь.

– Уйди от него, – негромко сказала девушка дворняге. – Не видишь разве – он тебя боится…

К ее радости, собака послушалась: оставила малыша в покое, перебежала на противоположную сторону улицы и принялась с независимым видом обнюхивать выступающий из мостовой камень. Эрле подошла к котенку поближе и села на корточки:

– Кис-кис-кис…

Зверек вздрогнул и попятился, не отрывая от девушки затравленного взгляда. Наверное, она показалась ему такой же большой и опасной, как собака.

Эрле досадливо поморщилась на мешающие ей корзинки-свертки, и поставила корзину на мостовую, а свертки аккуратно, стараясь не запачкать, пристроила сверху.

– Ну же, не бойся меня… Видишь – я не кусаюсь…

Котенок явно не поверил. Пришлось прибегнуть к более весомым аргументам.

– А рыбки хочешь? – вот и пригодился подсунутый вместо сдачи карасик, которого Эрле собиралась отдать коту тетушки Розы для установления добрых отношений…

Рыбки малыш хотел: карасика хватило ровно на два «ам». После чего котенок дичиться не перестал, но позволил себя погладить. Шкурка была мягкой, пушистой, белой – только на лбу рыжее пятно – словно капля краски, упавшая с кисти ненадолго оторвавшегося от мольберта солнца…

Эрле осторожно запустила пальцы в короткий и нежный пушок за ушком; котенок откликнулся слабым мурлыком. "Беру", – решила девушка и осторожно, стараясь не испугать зверька неловким движением, подняла его с грязной мостовой и прижала к себе. Лапки котенка тотчас же вцепились в ткань рубашки, пачкая и сминая ее… хорошо еще, что не в плечо, мельком подумала Эрле, распрямляясь, оборачиваясь к покупкам и попутно прикидывая, как донести все это до дому. Рядом с корзинкой стоял какой-то молодой человек – всецело поглощенная своим нечаянным приобретением, девушка не заметила, как он там появился… несмотря на то, что юноша был одет не в шелковую мантию, а в куртку и штаны, она узнала того самого студента с золотистым ореолом власти, которого встретила около Ранницкого Университета.

– Тебе помочь? – спросил он, и Эрле ответила благодарной улыбкой:

– Спасибо, не откажусь…

Студент молча нагнулся за покупками, засунул под мышку свертки и без усилий поднял корзину – хотя с точки зрения девушки, она была не такой уж и легкой.

– Тебе куда? – спросил он.

– Туда, – махнула рукой девушка. – Я вообще-то совсем рядом живу…

Кивнув, студент споро зашагал в указанном направлении. Прижимая к груди котенка, Эрле заторопилась за ним.

– Меня зовут Марк, – сообщил юноша, не поворачивая головы в ее сторону. – А тебя?

– Эрле, – ответила девушка и невпопад добавила: – Спасибо за помощь…

– Да не за что, – улыбнулся Марк. Помолчав немного, поинтересовался: – А что ты будешь делать с котенком?

Эрле попыталась пожать плечами, насколько ей это позволял сидящий на руках зверек.

– Постараюсь убедить тетушку Розу, что ее Рыжему нужен молодой помощник, чтобы нагнать страху на пытающихся захватить дом мышей.

Марк скептически хмыкнул.

– И ты думаешь, тебе это удастся?

– А почему бы и нет? – удивилась девушка.

– Ну-ну, – непонятно к чему пробурчал студент, и одновременно с этим Эрле сказала, останавливаясь у знакомых ступенек:

– Все. Мы пришли. Вот тут я живу… Можешь отдать мне свертки.

– Хочешь, я угадаю, какое из окон твое? – вместо ответа промолвил юноша, не торопясь расставаться со своей поклажей. – Вон то рядом с водосточной трубой, да?

– Нет, другое, с фиалкой… Но мне и правда надо идти, Марк.

– Ну ладно… – с сожалением протянул студент. – Давай я подержу котенка, пока ты будешь забирать у меня свои вещи.

Но малыш не пожелал расставаться с новообретенной хозяйкой, и даже совместными усилиями им не удалось отцепить его лапки от рубашки Эрле. Тогда Марк пристроил мелкие свертки в корзину поверх продуктов, после чего покупки наконец перекочевали к законной владелице. Одарив юношу благодарным взглядом, Эрле взлетела по ступенькам и исчезла за входной дверью, которую, судя по всему, так и забыли запереть после ее ухода.

Много позже она узнала, что Марк навсегда запомнил ее именно такой: смеющиеся глаза, выбившаяся из-под чепчика прядь, корзина, прижатые к груди свертки и сидящий на плече котенок, не без интереса наблюдающий за тем, как в десятке шагов от людей на серой мостовой крутится сизый голубь, вдохновенно курлыкая голубке и топорща перья вокруг шеи.

…Вечерело. Эрле торопливо пришивала завязки к вороту сорочки: скоро должно было совсем стемнеть, а ей не хотелось жечь свечи. Котенок (Эрле назвала его Муркель) копошился на окне, переминаясь с лапки на лапку, и с тоской следил за двумя затеявшими драку воробьями. Нельзя сказать, чтобы тетушка Роза сильно обрадовалась его появлению, но ее Рыжий и в самом деле был уже очень стар, в доме развелось много мышей, и она резонно рассудила, что лучше котенок, чем они. Поэтому Муркель был оставлен в доме на правах жильца.

В дверь тихонько поскреблись. Зверек вздрогнул и напрягся, готовый в случае чего опрокинуть фиалку и убежать прятаться под кровать.

– Открыто! – крикнула Эрле.

В комнату вошла девушка – маленькая, стройная, очень красивая, с ангельским личиком, забранными в гладкий узел светлыми волосами и оттенками серебристо-сиреневого в ауре, что выдавало едва начавший распускаться талант – столь же простой, сколь и редкий: жить другим и для другого. Одной рукой девушка придерживала подол расползшейся по шву коричневой юбки, из-под которой выглядывала другая – белая и шуршащая.

– Прости, у тебя, случайно, иголки с ниткой не найдется? – извиняющимся тоном проговорила она. – Мне, право же, жутко неудобно, что я вот так к тебе врываюсь, но…

– Найдется-найдется, – перебила ее Эрле. – Давай зашью, у меня и нитки точь-в-точь такие же есть… – не дожидаясь ответа, она нырнула за ширму, взяла со стола мешочек с нитками и вернулась к гостье, на ходу распуская завязки. Достала три мотка, приложила к ткани, пытаясь выбрать наиболее подходящий цвет, потом вытащила вколотую в край мешочка иглу и кивнула гостье на табурет:

– Садись, снимай свою юбку…

– Ой, мне так неловко… От меня одни хлопоты… – снова начала извиняться девушка, но Эрле решительно оборвала ее излияния:

– Ничего подобного, – твердо заявила она. И добавила: – Ты моя соседка, верно?..

…Очень скоро Эрле уже знала о своей гостье все – ну или почти все. Звали ее Анна, родом она была из небольшой деревушки в четырех днях пути от Ранницы. Мать, отец и два младших брата Анны, как впрочем, и почти все жители их деревни, умерли от чумы, когда ей было пятнадцать лет; девушка осталась одна-одинешенька на свете, и ее забрал в свой замок господин барон, весьма и весьма падкий на женскую красоту. В замке Анну не обижали, она даже выучилась шить золотом, но госпожу баронессу наличие соперницы не устраивало, и неизвестно, чем бы эта история кончилась для девушки, если бы за нее не вступился местный священник и не предложил отправить ее в Ранницу: его старинный друг как раз заведовал золотошвейной мастерской при Ранницком соборе и не отказался бы дать девушке работу. Госпожа баронесса на такой выход согласилась, господину барону пришлось уступить жене, и так Анна оказалась в Раннице.

– А ты сама-то откуда будешь? – спрашивала Анна у Эрле. Юбка давным-давно была зашита, рубашка, над которой работала Эрле, закончена и переложена на стол, но заболтавшиеся девушки совершенно забыли о времени. В ответ Эрле вздохнула, передвинулась так, чтобы ручка шкафа перестала впиваться под лопатку, и взглянула в окно – небо поверх черепичных крыш уже давно стало густо-фиолетовым с белесыми вкраплениями звезд.

– Я в Ранницу из Таххена пришла, а до этого где меня только не носило…

– Здорово! – искренне восхитилась Анна. – А я так в жизни ничего, кроме деревни, замка барона да вот этого города и повидать-то не успела… А родители твои где?

– Не знаю… – неохотно вымолвила Эрле. – Не помню я их… Меня священник один воспитал, своих детей у него быть не могло, так я ему вместо дочки была… – заговорив о воспитателе, девушка заметно воодушевилась.

– Так зачем же ты от него ушла, раз тебе там неплохо жилось? – удивилась Анна, машинально почесывая за ухом блаженно устроившегося у нее на коленях Муркеля.

– Так… пришлось, – уклончиво ответила Эрле.

– И с тех пор ты зарабатываешь на жизнь шитьем?

– Когда чем. Мне вообще много кем пришлось побывать: и странствующей комедианткой, и скотницей на хуторе, и экономкой в богатом доме…

– Экономкой? – протянула Анна. – Так ты грамотная, что ли? – и тут же пояснила сама себе: – Ах ну да, тебя же священник воспитывал… А почему в Раннице к кому-нибудь в экономки не наймешься? Здесь богатых горожан мно-ого…

Эрле невесело усмехнулась – Анна не могла этого видеть, но почувствовала по интонации, с которой та сказала:

– Да это все равно что к твоему барону в замок, только без баронессы и священника – не всем же так везет, как тебе… Нет уж, я лучше швеей.

Девушки надолго замолчали, думая каждая о своем. В окно заглядывали звезды. Где-то на соседней крыше замяукал кот, и мягко спрыгнул с колен Анны утомленный ее ласками Муркель. Подойдя к хозяйке, он ласково прошелся пушистым боком по ее ногам – хватит мечтать, давай лучше ужинать! – и ушедшая в свои мысли Эрле вздрогнула, возвращаясь в комнату.

– Я пойду принесу свечу, – молвила она, и Анна не стала возражать.

…Пустырь был залит солнечным светом. Ровное золотое полотно легло на сочные листья крепеньких лопухов, на густые заросли бурьяна, на бурые проплешины земли между бурьяном и лопухами. Только в самом конце пустыря – там, где высилась огораживающая его позеленевшая у основания стена – на земле лежала отбрасываемая этой стеной тень, короткая и густая, обещавшая, впрочем, в ближайшее же время стать длиннее и переползти на захваченные светом территории.

Но на солнце набежало маленькое и невинное с виду облако – и соперников не стало. Только серое, смятое в крупные складки покрывало лежало на земле…

Вздохнув, Эрле побрела прочь, к заброшенным домам, а вернее – к узкому проходу между одним из них и огораживающей пустырь стеной. Судя по заколоченным окнам и прохудившимся крышам, хозяева уехали отсюда уже давно, а отчего это произошло, оставалось только догадываться. Может, когда-то тут случилось несчастье – а может, они просто оказались никому не нужны, и люди оставили их на произвол судьбы…

Эрле не любила брошенных вещей. Они всегда напоминали ей людей – с той лишь разницей, что для вещей она сделать ничего не могла, отчего обычно старалась покинуть такие места как можно скорее…

Протиснувшись в узкую щель, девушка очутилась на маленькой узкой улочке, идущей справа налево и заканчивающейся тупиком. На противоположной ее стороне стоял Марк, прислонившись спиной к стене очередного пустующего дома, и с крайне независимым видом наблюдал за пытающимся выбраться из чердачного окошка голубем.

– Привет, – поздоровалась Эрле, подходя к нему на несколько шагов. – Ты что тут делаешь?

– Привет-привет, – улыбнулся молодой человек. – Тебя жду… Я тебе еще вон оттуда, – небрежный выпад направо, в ту сторону, где улочка делала крутой поворот и уходила в гору, – кричал, чтобы ты меня подождала, но ты, наверное, не слышала, а потом тебя и вовсе понесло в эту дыру… А мне там застрять не хотелось, – и, не давая девушке вставить ни слова, бодро осведомился: – Ну что, куда мы теперь?

– А с чего ты взял, – довольно кисло произнесла Эрле, – что это будем «мы»? А вдруг меня снова понесет, как ты изволил выразиться, в какую-нибудь дыру?

– Ничего страшного, – утешил ее молодой человек. – Я могу и снаружи тебя подождать. И потом, – оживился Марк, – от меня еще и польза есть. Я тебе могу покупки до дома донести.

Эрле невольно улыбнулась:

– Не. Покупок на сегодня никаких не предвидится. Я просто так гуляю, куда ноги занесут…

– То есть как это – "куда ноги занесут"? – не на шутку испугался Марк. – Ты что, хочешь сказать, что тебе все равно, куда идти?!

– В общем, да, – отвечала девушка, откровенно забавляясь произведенным ее словами эффектом.

Молодой человек задумался, потом изрек решительно и бесповоротно:

– Так не бывает!

После чего помолчал немного и добавил:

– Вот что. Пошли-ка к ратуше, а уж там решим, куда дальше.

Эрле не стала возражать, и они зашагали вверх по улочке – все такой же пустынной, припорошенной пылью и похожей на прогретый солнцем колодец – в это время суток лучи пронзали его насквозь, достигая дна и даруя живительное тепло зеленым стрелкам подорожников, проклюнувшимся между камней мостовой.

Свернув за угол, улочка стала оживленнее. Ветер раздувал пыль, взметывая фонтанчики и круговоротики; подволакивая заднюю ногу, мимо протрусила рыжая собака, недоверчиво покосилась на людей, но останавливаться и разбираться с ними не стала. На ступеньках пустующего дома, привалившись спиной к подгнившей двери, дремал бродяга. Длинные седые унизанные сором пряди сосульками свисали на нездоровое одутловатое лицо; на всеобщее обозрение были выставлены босые ноги, покрытые такой толстой коркой грязи, что казались обутыми… странно, по виду бродяга, а свечение вокруг головы выдает скорее стража или хранителя – и не сказать, чтобы этот талант был таким уж робким и незрелым… Эрле обошла спящего далеко стороной, про себя немного удивившись еще и тому, что отчего-то не бьет в нос запах давно не мытого человеческого тела; Марк скривился брезгливо, но ничего не сказал.

В молчании прошли несколько десятков шагов. Наконец юноша не выдержал.

– А ты не местная, верно? Недавно в нашем городе? – с любопытством спросил он, внимательно разглядывая простую (белая рубаха, темно-красная юбка) одежду девушки.

– Да, я из Таххена, – рассеянно отвечала Эрле.

– Так я и думал! – удовлетворенно воскликнул Марк и пояснил, отвечая на недоуменно приподнятую бровь, – у тебя на шее бусы из каштанов. Горожане таких не носят… Ну и как там ваш герцог? Все так же строит козни против императора?

– Да нет, не до козней ему, – отвечала девушка еще более рассеянно. – Его наверняка урожай сейчас больше беспокоит – жара, дождей мало… Слушай, а что это там такое происходит?

За разговором они незаметно вышли на людную площадь – зажиточные горожане; любопытные горожанки; молодые парочки вроде Эрле с Марком; снующие под ногами уличные мальчишки – не зевай, приглядывай за кошельком, пока не утащили! – нахваливающие товар лоточники… Над толпой разносился высокий писклявый голос: "А вот тебе! А вот! А вот!" Зрители отвечали одобрительным смехом.

Протолкавшись к центру площади, Марк и Эрле оказались перед невыским дощатым помостом. На помосте стояла пестрая ширма высотой в человеческий рост, а над ней разыгрывалась нешуточная драма: тощий, лысый, длинноносый Гуттчедойф бил похожей на гороховый стручок палкой свою жену – рыжую, как морковка, Лоди-Локульку.