Текст книги "Садовница"

Автор книги: Аномалия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

– Я болела, – произнесла она быстро, словно оправдываясь. – Встала только сегодня.

– А-а, – он понимающе покачал головой. – А я уже думал – никогда тебя не увижу. – Его ладони скользнули вниз по прутьям, но прежде, чем они коснулись ее рук, Эрле отпустила решетку и отошла на шаг назад.

– Ты совсем бледная, – повторил он безо всякого выражения, упрямо глядя на нее сквозь ограду.

– Мне пора, – она отступила еще на один шаг. – Марк может хватиться меня…

– Я вернулся домой, – произнес Себастьян шепотом, отчаянно мотнул головой – прижался лбом к чугуну, снова закрыл глаза. Добавил – еще глуше, почти с отчаянием: – Привез много стихов… – осекся, не договорив. Она покачала головой:

– Не думаю, что это хорошая мысль.

– Я мог бы оставить их где-нибудь…

– Нет, – сказала она твердо и повернулась, чтобы уйти.

Из оставшейся открытой двери на террасу шагнул Марк – в светло-коричневом домашнем халате, волосы взъерошены – даже издалека видать. Заметался по террасе, вглядываясь в сад, потом замер – увидел, наверное, и, ссутулившись, побрел обратно к двери, не глядя больше в сторону жены.

– Марк! – окликнула его Эрле. Он остановился, обернулся. Дверь вздрогнула, хлопнула у него перед носом, потом снова отворилась. Эрле подобрала юбки и заспешила к нему – так быстро, как только могла, скользя по каменным плитам перепачканными в грязи туфельками. Он сделал несколько шагов ей навстречу, остановился у края террасы, она взлетела по ступенькам, бранясь и смеясь одновременно:

– У-у, пугало мое несчастное! Дожила, называется: родной муж, и тот в упор не видит! Совсем ошалел с этими своими поездками! Ничего, я тебя в чувство живо приведу! Будешь у меня знать, как жену не замечать! – и замахнулась на него в притворном гневе. Он перехватил ее руку в воздухе – опустил вниз, но не отпустил, потом взглянул как-то странно, словно не вполне понимая, что именно держит в ладонях:

– Эрле?..

– Ну точно, совсем рассудок потерял! – пожаловалась она вслух неизвестно кому.

– Эрле… – это вышло у Марка уже уверенней, он наконец перевел взгляд на ее ноги – и ужаснулся почти нормальным голосом:

– Ты что! Совсем мокрые! В могилу меня свести хочешь, да? – и скомандовал, не дожидаясь, пока она ответит: – А ну быстро домой! Вымыть! Растереть! Ну совершенно нельзя одну оставлять! – горестно вздохнул он напоследок. Эрле счастливо рассмеялась и прижалась к теплому боку мужа, мимолетно коснувшись губами его щеки.

– Ты сейчас куда? – шепнула она ему на ухо.

Он чуть-чуть отстранил ее, посмотрел немного недоуменно:

– Завтракать. Потом работать. А что?

Она улыбнулась тонко и радостно от внезапно пришедшей в голову мысли, выпалила, лукаво прищурившись:

– Раз уж я все равно встала – можно, я с тобой чуть-чуть посижу? Ну, хотя бы за завтраком?

– И не только посидишь, – отозвался он живо и, спохватившись, повел жену в дом, – но и позавтракаешь, как миленькая! – потом удивился: – А чего это ты вдруг спрашиваешь?

– Отвыкла, наверное, – смиренно объяснила она, шмыгнув для убедительности носом.

Они не расстались и после завтрака – он взял с нее клятвенное обещание, что она не будет мешать ему работать, и пустил в свой кабинет. Эрле прихватила кресло в одной из верхних комнат, поволокла его за собой – Марк появился на пороге кабинета, посмотрел сердито, отобрал кресло и понес его сам, строго велев ей никогда так больше не делать. Эрле покладисто согласилась и умчалась в свой кабинет за вышивкой. В секретере ее почему-то не оказалось, она уже начала подозревать, что нечаянно убрала ее на место, в рабочую корзинку с нитками – как вдруг увидела на полу белый лоскут. Нахмурившись, подняла его – это оказалась пропавшая вышивка, повертела в руках, зачем-то поднесла к лицу… Ткань пахла Марком. Улыбнувшись, она взяла ее с собой и поспешила обратно к мужу.

… – Знаешь, – проговорил Марк, отрываясь от листа, на котором что-то сосредоточенно выписывал, – а я ведь теперь домой надолго…

– Да? – отозвалась Эрле. Она забралась в кресло с ногами, оставив на полу домашние туфли – точную копию испорченных – и сейчас занималась тем, что вдевала в иглу тонкую коричневую шелковистую нить. – Тем лучше: нас как раз Агнесса с Карлом в гости позвали, а раз уж я болею, то хотя бы ты к ним сходи – неудобно же…

– Вот как? – перо Марка замерло в воздухе, так и не коснувшись пергамента. – Они нас звали? А я и не знал…

– Еще бы! – откликнулась она живо. – Это же в твое отсутствие было!..

– А-а, – протянул он успокоенно и снова уткнулся в бумаги.

…Из гостей он вернулся с пухлой рукописью: Карл наконец закончил свой роман. Эрле прочитала его за одну ночь. Сначала ей было откровенно скучно: длинные письма, неживые герои, вымученные диалоги, избитые сюжетные ходы, выспренный язык. Ближе к концу стало легче – в авторе как будто проснулось воображение, пара писем получилась даже очень ничего. А конец опять подкачал: серый, неинтересный, до дрожи в зубах предсказуемый. Марк сказал, что через пару дней Агнесса и Карл нанесут им ответный визит – Эрле не возразила, но в то утро, когда должны были прийти гости, сказалась больной и с постели не встала. Муж посмотрел на нее, открыл рот, чтобы что-то спросить, по дороге передумал и замолчал.

К гостям Эрле так и не вышла.

В тот день Марк с утра куда-то уходил, вернулся только к обеду. За едой был необычно молчалив и, похоже, не очень-то замечал, что именно кладет в рот. Наконец Эрле не выдержала, отложила цыплячью ножку на край тарелки – дно ее украшали их с Марком вензеля – и произнесла выразительно, глядя на мужа в упор:

– Филипп сегодня превзошел самого себя.

– Да-да, конечно, – рассеянно отозвался Марк, потянулся за салфеткой и тщательно промокнул ею губы. Уставился невидяще на серебряный нож, положил его на тарелку, параллельно лежащей справа от нее ложке – подумал и развернул поперек, а сверху еще водрузил вторую салфетку, сложенную «домиком». Затем спохватился, разобрал всю конструкцию и наконец поднял голову:

– А знаешь, я сегодня Себастьяна в городе видел…

– Да, – отвечала Эрле равнодушно. – Я знала, что он вернулся…

– Он мне какой-то сверток отдал. – Марк взял ложку, повертел ее в пальцах. В глаза Эрле он при этом не смотрел. – Сказал – для тебя.

– Хорошо. После обеда посмотрим.

Муж наконец-то отважился встретиться с ней взглядом. Она улыбнулась ему ободряюще.

– Он сказал – ему интересно, как мы с тобой живем. Не позвать было неудобно – два года все-таки не виделись… Вот я и… – он замялся и замолчал.

– Ну ладно. Позвал – так позвал, – пожала плечами Эрле. Потянулась через весь стол за салфеткой, отобрала ее у Марка, развернула и тоже промокнула губы. Муж вздохнул с радостным облегчением.

…После обеда они ушли в гостиную, где Марк отдал жене предназначенный для нее сверток – прямоугольный, завернутый в мягкую ткань, перевязанный обрывком веревки. Эрле подергала хитрый узел – потом протянула сверток исподтишка наблюдавшему за ней Марку:

– Развяжи, а? Что-то у меня никак не получается…

Тот не стал возиться и просто разрезал веревку. Эрле развернула ткань – под ней оказалась пачка листов пергамента – тонких, чуть ли не с дырками: как видно, с них соскоблили не один текст, прежде чем они попали в руки к Себастьяну, и кое-где этот прежний текст даже можно было прочесть. Эрле пробежала глазами первые несколько строчек, выведенных четким мелким почерком Себастьяна – буквы клонились влево, как будто от порыва сильного ветра – и поморщилась: все-таки это были стихи.

– Стихи, – вздохнула она в сторону Марка, с безразличным видом изучавшего столешницу, и отложила листки на диван. – Хочешь почитать?

– Но ведь это тебе, – пробормотал он, смутившись.

– Ну вот еще! – энергично воспротивилась Эрле. – У меня нет от тебя секретов!

– Все равно – неудобно как-то… Словно в душу заглядывать…

– Хорошо, тогда давай так: я читаю лист, и если не нахожу в нем ничего личного – отдаю тебе, – уступила Эрле. – Договорились?

Марк уныло кивнул, и она потянула к себе первую страницу.

Она читала намного быстрее его, и вскоре рядом с ней уже лежало несколько прочитанных листков, тогда как Марк все еще изучал самый первый. Он проглядел его медленно, вдумчиво – сначала от начала к концу, потом от конца к началу – отложил в сторону и скептически покачал головой.

– Что, не нравится? – поинтересовалась Эрле, зорко следившая за его реакцией.

– Нет, я не спорю, – грустно сказал Марк, – наверное, это очень хорошие стихи… Я уже говорил тебе, что совершенно не понимаю поэзию?

– А если конкретно? – спросила она, придвигаясь к нему поближе и заглядывая через плечо в листок на его коленях.

– Вот это. – Ноготь Марка отчертил двустишие. – "Целуя шальные капли дождя, как пальцы чужой жены"…

– И что тебе тут не нравится? – поразилась молодая женщина. Он мрачно посмотрел на нее и произнес с ревнивым вызовом: – А вот нечего на чужих жен покушаться! Пусть лучше свою заведет и тогда целует ей что хочет – хоть пальцы, хоть ноги!

Эрле прыснула, представив себе лицо поэта, который услышал такой отзыв на свои стихи. Попыталась сдержаться – ничего не получилось; зажала рот рукой и согнулась пополам в пароксизме беззвучного хохота.

– Что тут смешного? – обиженно переспросил Марк. Она утерла слезы, махнула рукой:

– Ничего… Ты прелесть… Продолжай…

– И еще вот это! – он обвиняюще ткнул пальцем в лист, зачитал вслух: – "И я, не колеблясь, отдам любую из двух половинок граната-мира за право другую к твоим положить ногам"…

– А тут-то что не так? – в священном ужасе поинтересовалась она, заранее уже готовая хвататься от ответа за голову.

– Неправильно это, – вздохнул Марк, окончательно откладывая лист в сторону. – Какой гранат, какой мир, какие половинки? Ты – вот мой мир… Весь, целиком.

Эрле застыла. Долго молчала. Потом произнесла изменившимся голосом:

– Ну вот… А говоришь – поэзию не понимаешь…

– Ты читай, читай, – откликнулся он ласково. – И знаешь – не давай мне больше его стихи… Ни к чему это.

Она покачала головой, но спорить не стала и снова взялась за листок.

Судя по всему, сверху в стопке лежали самые старые стихи – те, которые Себастьян написал вскоре после побега из дома. Она невольно улыбнулась, прочитав стихотворение про студента, который лез в окно к даме своего сердца, весь трепеща от страха, что встретит там ее мужа… боялся – и все-таки лез… Эрле живо вспомнилось то представление, на котором они с Марком тогда были – Себастьяна там, кажется, тоже кто-то видел? Стихи же постепенно становились все более и более зрелыми – в них появились море и далекие страны, со страниц запахло пряностями и ароматом странствий – Эрле почти чувствовала зуд под кожей от желания немедленно, вот сейчас же отправиться в дорогу, чтобы вновь почувствовать вольный ветер на лице, чтобы над головой вздымалось звездным куполом небо, а дом был там, где горит костер – и нет другого дома, нет другой жизни – только посох в руке да дорога под ногами… Это были восхитительные стихи, легкие и пьянящие, от них на языке оставался кисловато-солоноватый привкус – а потом Эрле перевернула страницу, и там уже были совершенно другие строки: письма к той, что осталась на родине, письма к любимой – далекой и потерянной… Он ни разу не назвал ее по имени, описание внешности могло подойти кому угодно – в стихах было столько звенящей, пронзительной, чистой осенней грусти, что она с удивлением почувствовала, как на глазах сами собой, почти помимо ее воли, выступили слезы.

– Ты плачешь, – с удивлением сказал Марк. Протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, стер влагу с ее щеки. – Нет, ты и в самом деле плачешь. – В его голосе была странная смесь тревоги и любопытства. – Пожалуй, я все-таки перечитаю эти стихи как-нибудь на досуге…

– Хорошо. Читай, – Эрле улыбнулась сквозь слезы. – Жаль только, что их так никто никогда не увидит…

– Ну почему же, – возразил Марк. – Можно напечатать книгу, и тогда их увидят все – по крайней мере, в Раннице.

Эрле поежилась, вспомнив суконную куртку Себастьяна.

– У него вряд ли есть на это деньги, – проговорила она.

– У меня есть, – отрезал Марк. – И я даже дам их, если…

– Если что? – спросила она тихо.

– Если одновременно с этим будет напечатана книга с твоими стихами.

– С моими? – ее голос стал тонким и слабым. – Но… но ведь…

– Что? – переспросил он. Его глаза были такими внимательными и холодными, что ей захотелось как-нибудь увернуться от этого взгляда.

– Нет, ничего, – отказалась она, чувствуя себя последней дурой.

– Тебе не обязательно решать прямо сейчас, – напомнил он. – Если хочешь, можешь подумать. Кстати, Себастьян уже согласен.

– Нет, – молвила она быстро. – Я уже все решила, мне не надо времени. Я тоже согласна.

– Да? – Марк улыбнулся. – В самом деле? Вот и хорошо.

Эрле слабо кивнула, внезапно поежившись, как от порыва северного ветра. Марк ничего не заметил.

…На следующий день за Марком приехал человек, назвавшийся господином Бойме – невысокий, лысоватый, с узким подбородком и кустистыми бровями, облаченный в мышиного цвета сюртук. Марка срочно вызывали в столицу и дали всего один день на сборы. Господин Бойме остался у них обедать, попытался было заговорить о политике, но хозяин решительно оборвал его, сказав, что в его доме о делах говорить не принято. Тогда гость, покривившись, неохотно сменил тему, обратил внимание на Эрле и шутливо спросил, не опасается ли муж оставлять одну столь молодую и красивую жену и не страдает ли она от его ревности. Эрле насмешливо отвечала, что нет, не страдает, а наслаждается, а Марк сообщил гордым назидательным тоном, что он долго думал и решил: ревность – это очень невыгодно и дурно, потому что если жену ревновать, она может на это обидеться, а человек не должен обижать свою жену, он должен о ней заботиться. Ведь если о ней не заботиться – она может заболеть, и это неизбежно скажется на качестве работы их обоих. Что будет ужасно. Эрле фыркнула в салфетку, ошеломленный гость не знал, что и думать, а ничего не подозревающий Марк обвел всех довольным взглядом и еще раз повторил, что ревность – это очень, очень, очень глупо – видимо, для того, чтобы все покрепче усвоили.

Вечером, когда супруги остались одни, Эрле, поколебавшись, предупредила мужа, чтобы тот был поосторожнее с господином Бойме. Марк задумчиво ответил – спасибо, он и раньше уже подозревал, что его пытаются подсидеть… А потом еще добавил, что на месте господина Бойме он, Марк, возможно тоже так поступил бы, но все равно это еще не причина. И взглянул на жену осуждающе.

На следующее утро Марк уехал.

Вот уже второй день Эрле мучилась неразрешимым философским вопросом: может ли почтенная замужняя дама позволить себе развлечься так же беззаботно, как если бы она не была ни почтенной, ни замужней? Наконец, решила, что может – в том случае, если супруг помянутой дамы опять отбыл неизвестно куда неизвестно на сколько – и, переодевшись в вещи, которые носила еще до замужества (льняная рубаха, синяя юбка-"колокол", деревянные башмаки и любимые бусы из каштанов), отправилась бродить по городу, притворившись, что не замечает ошарашенно-понимающих взглядов прислуги.

Она подарила себе праздник, позволила на день отрешиться от всех забот и тяжелых мыслей – Агнесса, и Карл, и Себастьян с его книгой остались где-то там, за спиной, а она снова была Эрле, и вокруг снова было лето, и гостеприимная Ранница снова распахивала ей свои улицы, и она легко шла по мостовой, и земля незаметно уходила из-под ног – а с неба сияло солнце, пахло пылью и солнечными улицами – и словно не было этих двух лет, а Марк появился в ее жизни только вчера.

Улица вывела ее на людную площадь. В жарком тягучем летнем воздухе далеко разносился пронзительный голос: "А вот! А вот! А вот!" Эрле не удивилась – разве в такой день могло быть иначе? – шагнула, мягко вклинилась между двумя бородатыми неуклюжими мужчинами, по виду – братьями… руки у обоих загрубевшие, мускулистые – кузнецы, что ли? – и из деревенских, а не городских: вон как на кукольника таращатся, только что рты не пораскрывали… Ну ничего себе! и кто только додумался кузнечному ремеслу их выучить, ведь один из них – явно плотник, вон какая полоса бордового, а второй – так и вовсе музыкант: в ауре преобладают бледно-голубые оттенки замерзшего зимнего неба. Ничего, распустятся ваши таланты, никуда не денутся – и вырастут, и расцветут, радуя мир невиданными еще переливами красок…

Эрле отступила назад, выбралась из толпы, огляделась по сторонам – вон пирожник, купить, что ли, по старой памяти? – возьму два: с капустой и мясом… Подошла к торговцу – синяя рубаха, лоток на шее – сияя улыбкой такой нежной и волшебной, что если бы она потребовала – наверное, отдал бы весь товар даром. Но не успела она попросить пирожок, как над ухом забубнил охрипший монотонный голос:

– Не хотите ленту, госпожа? Отличный товар, прямо из Таххена, и очень недорого – всего десять медяков, себе в убыток продаю… А может, вам понравятся вот эти бусы?

Эрле развернулась, пристально взглянула на говорившего. Лицо ничем не примечательное – загорелое, угрюмое, скуластое, чем-то, кажется, даже знакомое, с резким подбородком; темные с проседью волосы, на вид лет тридцать пять – сорок, платье темного цвета, за спиной – короб, наверное, там товар… а вот аура…

Ужас. Ужас. Ужас. Ужас…

На земле лежат растения. Сотни и сотни; мертвые. Тонкие, молодые, едва распустившиеся листики – самые слабенькие, самые беззащитные – растоптаны, безжалостно выдраны с корнем, переломаны, исковерканы, только смятые трупики листочков лежат на черной, пустой, обезжизневшей земле…

– Нет!

Она тяжело дышала; глаза были мутные и совсем дикие. Не сразу она осознала, что лицо торговца выражает точно такие же чувства: испуг пополам с брезгливостью.

– Ты тот, кто губит таланты? – спросила она хрипло. Страшное видение ушло, но ауру вокруг его лица она по-прежнему видела… до того, как распуститься, его талант был черного цвета… Бог мой, отчего же я не поняла этого раньше?

– А ты та, кто засевает свой сад сорняками? – парировал он насмешливо, и мир вокруг нее стремительно сузился до размеров его худого недовольного лица.

– В моем саду нет сорняков, – возразила она тихо. – Там желанен и прекрасен каждый цветок.

– Да ну? Неужто? – он насмешливо сощурился. – А насильники, грабители, убийцы? Скажешь – это не таланты? А ты знаешь, что бывают такие цветы, которые, распускаясь, отравляют своим дыханием другие цветы, и до того, как бутон распустится, он ничем не отличается от всех остальных?

– Например? – поинтересовалась Эрле, пытаясь держать себя в руках.

– Пример? – он на мгновение задумался. – Да сколько угодно! Вот такая, допустим, история. Жил на свете нищий, и был у него талант – воспитывать детей. Только воспитывать ему было некого, потому что детей поблизости не имелось. И тогда ему пришла в голову блестящая мысль: он сговорился еще с несколькими нищими, и они стали воровать по деревням малышей, калечили их и заставляли попрошайничать. И при всем этом он этих детей любил, как родных, нежно о них заботился и воспитывал ради чистого удовольствия – другое уже дело, что это удовольствие приносило ему столько денег, что ни он, ни его компаньоны уже никогда не сидели на паперти с протянутой рукой…

Эрле пожала плечами.

– Ты слишком высокого мнения о моих скромных способностях, торговец. Я не могу мановением руки изменить человеческую природу. Я проращиваю семена и подвязываю молодые растения, а не создаю их. Если в самом человеке нет зла – он не станет калечить ни в чем не повинных малышей, какой талант у него бы при этом ни был.

– А ты хоть представляешь, сколько на свете таких вот нищих, готовых причинить зло другому, чтобы им самим было хорошо? – спросил он очень тихо.

– А ты хоть представляешь, сколько на свете людей, которым не может быть хорошо, когда плохо кому-то рядом? – невольно она возвысила голос. Кто-то обернулся, посмотрел на спорщиков непонимающе. Торговец улыбнулся половиной рта – улыбка не шла ему совершенно – и сделал рукой успокаивающий жест.

– Давай говорить потише и на всякий случай отойдем к той стороне площади, – он кивнул в сторону фонтана: мраморная девушка поглаживает по спинке сидящего у нее на руках мраморного же голубя, и из разинутого клюва птицы течет вода. – Во-первых, там мы не привлечем своим разговором ничьего внимания, а во-вторых, здесь жарко, и я устал держать этот короб.

Они подошли к фонтану. Торговец тяжело опустился на бортик, вытянул ноги, а короб поставил рядом, на серую запыленную брусчатку. Коротко усмехнулся, опустил руку в несвежую воду – мутноватую, на дне посверкивают, как мелкие рыбки, невесть кем накрошенные туда осколки зеркала – вытащил, провел по лбу мокрой ладонью… Солнце плясало на мраморе, вело бешеный хоровод в водяных брызгах, а здесь, на бортике, растянулась лениво такая прохладная, такая желанная тень… И кукольник, и его зрители остались справа, у края площади: по давней традиции представления разрешалось устраивать только там.

Эрле пристроилась на краешке бортика вслед за торговцем.

– Завидую я тебе. – Он медленно покачал головой. – Считать, что люди в самом деле добры и прекрасны…

– Это только вопрос веры, не более того. – Девушка пожала плечами. – Ты ведь тоже не можешь доказать, что они злы и уродливы – мы видим таланты, не души.

– С такой верой жить трудно: она ежедневно подвергается испытанию.

– А без нее – и жить незачем.

– Возможно, я и согласился бы с тобой, – проговорил он медленно, снова опуская руки в фонтан, – если бы собственными глазами не видел, как талант делает человека несчастным. Это все равно, что идти по воде: каждый шаг дается с огромным трудом, и от каждого шага не остается даже следов, потому что плоды такого таланта никому не нужны. Так не милосерднее ли оставить птицу в клетке, если она все равно не сможет жить на воле?..

– А откуда ты знаешь, что не сможет? Может, если ее выпустить – она и приспособится… – возразила Эрле, неосознанно поправляя на шее бусы. – А что до воды – то да, если вокруг вода, надо по ней идти – иначе не сдвинешься с места, обросший мхом паутин… Тьфу, кажется, я заговорила стихами, – улыбнулась девушка. Торговец досадливо поморщился:

– Да нет, я не об этом… Ты хоть представляешь себе, каково такому человеку? Каково знать, что все, чем ты живешь, все, над чем ты трудишься – ничто, рябь на воде, прах на ветру?

– А ты знаешь, каково тем людям, чьи таланты ты задушил? Каково не знать своего места в жизни, не иметь любимого дела, считать, что ты ничего не умеешь? – девушка невольно повысила голос. Торговец засмеялся:

– Да какие это таланты! Они ж сломаются при первом порыве ветра – сами, без моего участия!

– Ну хорошо, пусть так. Пусть эти ростки слабы и малы, – Эрле увлеклась, говорила все горячее и горячее, щеки раскраснелись, ладони стали сухими и теплыми, – пусть эти люди чувствуют себя, как нищие у дверей храма. Но они же не слепые и не глухие – по крайней мере, большинство; они и так знают, что храм существует, и сами ищут к нему дорогу! Как ты полагаешь, если дать людям возможность выбора – сколько из них захочет стоять под дверьми храма?

– Примерно столько же, сколько озлобятся на тех, кто в храме, – ответил торговец. Со стороны толпы до них доносился сдержанный густой рокот, похожий на шум прибоя. – Дать милостыню – это еще хуже, чем не дать вообще ничего. – Он снова провел мокрой рукой по вспотевшему лицу, добавил еще тише: – Вот скажи: ты можешь кивнуть хотя бы на одного человека и с уверенностью сказать: да, выращенный мной талант не сделал его несчастным?

– А ты сам – не несчастен? – прищурившись, вопросом на вопрос ответила Эрле. – Тебе не претит выпалывать – хорошо-хорошо, зарывать в землю – людские таланты?

Он неопределенно мотнул головой.

– Ну, кто-то же должен этим заниматься…

– Вот ты сам и ответил, – произнесла она удовлетворенно. Торговец немного помолчал, прежде чем до него наконец дошел смысл ее слов.

– Когда? Где? – спросил он быстро.

– Здесь, в Раннице. Два года назад.

– Это точно? – прежде, чем задать вопрос, он помолчал еще немного.

– Честно? Не знаю. Может быть…

Еще одна пауза. Потом спросил, с закрытыми глазами глядя в расклоченное обрывками облаков небо:

– А тебе никогда не хотелось избавиться от своего таланта? Ну, посмотреть, на что ты была бы способна, если бы не он? Любили бы тебя люди, была бы ты им нужна, что делала, чем жила, не мучилась бы от неразделенной любви к творчеству?.. Нет? А вот мне хотелось…

– В последнее время мне все чаще кажется, что это не талант, а проклятие, – шепотом созналась Эрле. – Я ведь не могу ни перестать делать, что делаю, ни исправить то, что уже натворила…

– Так за чем же дело стало? – оживился торговец. – Я мог бы тебе помочь…

– Как? – грустно усмехнулась девушка. – Выдрать его с корнем?

– Не преувеличивай моих возможностей, – он приподнял веки, посмотрел на нее серьезно. – Я могу лишь приостановить, помешать – но не уничтожить, точно так же, впрочем, как и ты: помочь, подтолкнуть – но не заставить расти.

– Да. – Внезапно ей стало холодно, и она с силой потерла руки друг о друга, чтобы согреть. – Я уже заметила.

– Ну так как? – вновь спросил торговец. Пока они говорили, тень переползла так, что Эрле оказалась в тени, а его ноги – на солнце; он подобрал их поближе к бортику. – Что ты решила?

– Пока что – ничего. – Она передвинулась на солнце, чтобы согреться. Самая обидная вещь в мире: мерзнуть, когда другие страдают от жары. Безотчетно проследила за его взглядом: он начинался на бусах из каштанов, заканчивался – на ее руке. Кольцо Марка.

– Да, – подтвердила она. – Совершенно верно.

Он встал, усмехнулся чему-то коротко, поднимая с мостовой короб:

– На случай, если вдруг надумаешь: я буду в Раннице еще две седьмицы. Постоялый двор "У белого дракона", спросить Рудольфа.

– А я – Эрле…

– Угу. Ну, бывай…

Она смотрела ему в спину – правда, недолго, потом зачем-то опустила руку в фонтан, коснулась дна и достала оттуда осколок зеркала. Он лежал у нее на ладони, пуская солнечные зайчики – небольшой, треугольный… Эрле сжала руку в кулак и почувствовала, как жарко впиваются в кожу его острые края.

Марк вернулся, как всегда, неожиданно. Случилось это поздно вечером, когда Эрле уже легла спать, поэтому будить ее он не стал, и она узнала о его возвращении лишь наутро. О том, что делал во время поездки, Марк, как обычно, промолчал, только сухо сообщил, что договорился со столичной типографией, и обе книги должны вот-вот поступить – если уже не поступили – в одну из Ранницких книжных лавок. Эрле обрадовалась, спросила, когда будет можно сказать об этом Себастьяну, Марк посмотрел на нее как-то странно и ответил равнодушно – да когда хочешь, я все равно собирался позвать его наконец в гости… Она кивнула, а про себя подумала – тем лучше, эта история и так уже тянется слишком долго, пора бы наконец с ней покончить.

Себастьян – уже не в куртке, а в стареньком, но еще приличном сюртуке – покрутился по комнате, окидывая ее оценивающим взглядом: диван, три кресла, столик, незажженный камин – лето все-таки, хоть и похолодало… В углу – часы, у стены – клавесин, рядом – напольная ваза без цветов… Потом повернулся к Эрле и молвил выразительно:

– А у вас здесь мило… Только вот цветов почему-то нет, ты же вроде их любила? Или уже перестала? А может, тебя с ними разлучили?

– Ну почему же, – возразила молодая женщина, мягко пожав плечами. – Зачем нам трупы цветов – ведь, согласись, срезанные цветы это все-таки трупы – если у нас под боком целый сад? – улыбаясь, она прошла к двери на террасу, распахнула ее и жестом показала на вазон, где росли вперемешку ноготки, бархатцы и анютины глазки. – Конечно, тебе после роз и орхидей наши цветы, наверное, кажутся простенькими и бедными, но мы с Марком все равно их очень любим – правда, радость моя? – она оглянулась, ища взглядом мужа. Тот сидел в кресле, на самом краешке, будто вот-вот собирался вскочить – и с сумрачным видом кидал в рот одну виноградину за другой.

– Нам должны скоро принести шербет, – сообщил он вместо ответа. Эрле порхнула на ручку кресла к Марку, обвила его за шею руками, засмеялась звонко:

– Ох, неспроста ты так ко мне подлизываешься, хитрюга мелкий! Сознавайся лучше сразу: что ты там опять задумал? – и добавила, обратив к гостю сияющее лицо: – Он меня так балует!

Марк пробубнил в ответ что-то невнятное – впрочем, недовольным он при этом отнюдь не выглядел – а Себастьян опустился в кресло и тоже потянулся за виноградиной, протянув при этом слегка изменившимся голосом:

– Ну, так уж и балует… Уверен, на его месте любой делал бы то же самое.

Эрле улыбнулась – сначала Марку, понимающе, потом Себастьяну – немного свысока, на мгновение прижалась щекой к плечу мужа и проговорила, словно спохватившись:

– Впрочем, что это мы все обо мне да обо мне… Ты лучше о себе расскажи: что ты, где ты, как ты… Ты ведь, наверное, за эти полтора года столько диковинного повидал, что тебе теперь будет скучно с нами – обычными жителями заурядного маленького городка…

– Ну, не скажи, – покачал головой Себастьян. – Ты – и вдруг заурядная?.. – и добавил, мельком глянув на Марка: – А кроме того, люди везде одинаковы. Везде хотят пить, есть и надеть на себя набедренную повязку покрасивее; повсюду и всегда стремятся только к власти над себе подобными и не любят тех, кто хоть чуть-чуть лучше их…

– Люди любят не тех, кто мнит себя лучше, – проговорила Эрле, сделав упор на слове "мнит", – а тех, рядом с кем они сами могут стать лучше.

– А что тебе не нравится в том, что люди стремятся к деньгам и власти? – внезапно заговорил Марк; то была едва ли не первая его реплика за весь разговор. – По-моему, стремление к власти присуще всем: от поэтов до государственных деятелей, – только у каждого проявляется по-разному…

– Вот уж неправда, – молвил Себастьян убежденно. – Как можно сравнивать тех, кто делает свое дело за кружочки желтого металла, – и тех, чья единственная цель – украсить этот мир, сделать жизнь его обитателей хоть чуть-чуть лучше…

– Я что-то не поняла, кто у тебя украшает мир бескорыстно: поэты или государственные деятели? – Эрле улыбнулась тонко и понимающе, взглянула на нахмурившегося Марка и добавила уже серьезно: – А вообще-то это только бездельникам вроде нас с тобой легко говорить о радости бескорыстного служения людям – ведь деньги-то нам на жизнь зарабатывают другие…

– Кстати о поэтах, – снова вступил в беседу Марк. – Я, кажется, еще не сказал тебе? – твоя книга уже должна быть в Раннице.

Себастьян поднял от столешницы тусклый взгляд, в котором едва заметно промелькнул интерес.