Текст книги "Садовница"

Автор книги: Аномалия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Эрле дожидалась оттепели, чтобы покинуть Ранницу. Никому о своем намерении она пока что не сообщала, да в общем-то, и сообщать было особо некому: ни Марка, ни Анны, ни Стефана, а теперь вот еще и Себастьяна не стало… Впрочем, о последнем она, признаться, не слишком сожалела – но не тревожиться остатками души за судьбу юноши не могла. А еще было жалко его родных. Собственно говоря, это ведь она была виновата, что все получилось так плохо, но на то, чтобы почувствовать себя таковой, у нее уже не было сил.

С горя начала писать стихи. Не понравилось: они выходили неживые и слишком тяжеловесные. Сама себе удивилась, обнаружив, что успела уже написать довольно много; уничтожать не стала – спрятала, не собираясь кому-либо их показывать.

…А оттепель никак не приходила.

Она спускалась вниз по лестнице. Медленно, очень медленно, склонив голову набок, словно вслушиваясь в каждый скрип ступенек. Рукой вела по перилам – до тех пор, пока не осознала, что пытается царапать ногтями полированную поверхность. Отняла руку, зачем-то оглянулась, вороватым движением спрятала руку за спину. Ступила на последнюю ступеньку – и поняла, что забыла, зачем спускалась. Подняться наверх, может, вспомню?

Вместо этого – села на предпоследнюю ступеньку, пачкая юбку, потом – медленно обняла руками колени, положила на них голову. Глаза оказались рядом со столбиком перил – так близко, что едва было можно рассмотреть прожилки в темном дереве. Не удержалась, потянулась к столбику, коснулась его пальцем, сильно надавила, начала путешествие – сверху вниз, от выточенного кольца по гладкому изгибу до самой ступеньки, потом снизу вверх – и так до тех пор, пока пальцу не стало горячо и больно. Обхватила столбик ладонью, распрямила ноги, привалилась к перилам плечом и головой. Закрыла глаза. Мыслей не было. Было хорошо и немножко спокойно. Тела своего она уже не чувствовала, и это оказалось приятней всего. Воздух тек сквозь голову быстро и невесомо, и девушка становилась легкой и прозрачной, медленно пульсировала, то распухая, то сжимаясь до одной точки. А потом ее не осталось совсем.

– Эрле? Эрле, да что с тобой!

Кто это? Надо бы глаза открыть – о-о, оказывается, я все еще есть – что-то холодное на руках… фу, гадость.

– Марк?..

Он был рядом. Он стоял на коленях – серый подбитый мехом плащ, непокрытая голова – весь обсыпанный снегом, как рождественский принц из сказки. Он держал ее ладони в своих. Золотистого ореола власти вокруг его лица уже не было. Она высвободила руку, машинально потянулась к коричневому меху воротника – стряхнуть паучат-снежинок; так и не дотянулась: уронила. Наверное, лицо при этом у нее было пустое – Марк сам встал и ее потянул наверх.

– Я это, я… Ну нельзя же с собой так… Вот и верь тебе после этого… – то ли засмеялся, то ли заплакал он.

Эрле ткнулась щекой в его плечо, в холодную немного влажную ткань плаща. Под тканью было тепло, и оно дотянулось до ее щеки. От Марка пахло улицей, морозом и дорогой.

– Это ничего, что я так? – шепотом спросил он на ухо. – Без предупреждения, даже знать о себе не давал?..

Девушка молчала. Невероятное, робкое, почти обморочное тепло отдавалось в груди гулкими короткими ударами сердца.

Назавтра пришла оттепель. Через неделю была свадьба.

Эрле не знала, что они будут делать после свадьбы: останутся ли в Раннице, у тетушки Розы, поедут ли еще куда… Самой ей об этом как-то не думалось, а спросить у Марка – не догадалась. Впрочем, оказалось, что он уже все предусмотрел и заранее обо всем позаботился. Вернувшись домой из церкви, Эрле собрала свои нехитрые пожитки, поцеловала на прощание украдкой утирающую глаза тетушку Розу, посадила в корзинку хмурого Муркеля и отправилась в свой новый дом – Марк купил его еще месяц назад и даже успел обставить. Это было невысокое двухэтажное строение с покатой черепичной крышей и просторными окнами; фасад его выходил на тихую улочку, а за домом располагался небольшой садик с несколькими яблонями. Эрле он очень понравился; Муркелю тоже. Удивило, правда, то, что часть комнат еще пустовала – Марк с возмущением ответил, что не мог же он обставлять апартаменты жены без самой жены, он вообще не понимает, как на него нашло такое умственное затмение, что он дом без нее купил! наверное, это предсвадебное… а что до остальных комнат, то он, конечно же, собирался сначала купить мебель, а потом идти делать предложение, но не вытерпел и решил поменять эти два дела местами. Тем более что в доме можно жить и так. Вот. А потом он удовлетворенно сообщил, что она как его жена будет хорошо обеспечена и, кажется, даже всерьез вознамерился составить план – сколько денег в год и на что она сможет теперь тратить. Эрле хохотала чуть ли не до упаду, потом чмокнула мужа в нос и сказала, что он просто прелестен. Тот, как обычно, ничего не понял и мрачным радостным тоном потребовал объяснить, что тут смешного. Это вышло у него так знакомо и привычно, что она снова прыснула, с трудом выдавив, что он лапушка и солнышко. Марк подумал и тоже засмеялся…

Как-то раз Эрле спросила у мужа за завтраком, почему он сегодня выглядит таким довольным. Неужели на скатерти со вчерашнего дня появилось что-то новое? А может, там карта, как найти зарытые пиратские сокровища? Он ответил – ему только сейчас пришла в голову мысль, что он, оказывается, заключил самую выгодную сделку в своей жизни. Какую? С кем? – не поняла Эрле. С Богом, серьезно пояснил Марк. Ну та, про "в горе и в радости", помнишь? И добавил задумчиво, что ему от этого легче и эффективнее работается и как-нибудь на досуге он непременно разберется, почему. Эрле взяла себе еще печенья, потом положила ладонь поверх руки мужа и чуть-чуть сжала его пальцы.

Через месяц после свадьбы Марк уехал. Обещал вернуться, на вопрос "когда?" только пожал плечами. Эрле вздохнула и сказала, что она, конечно, все понимает, дядя оставил хорошее наследство, а торговля – занятие жутко прибыльное, но она всего лишь глупая женщина, ничего в таких вещах не смыслит и разбираться не собирается. Главное – чтобы некоторые помнили: во-первых, у них есть жена, а во-вторых, надо быть осторожнее, потому что разбойники – очень-очень плохие люди. Марк фыркнул и покачал головой. А потом уехал. Вернулся только через месяц, усталый и исхудавший, неделю отсыпался, а потом опять куда-то засобирался, и Эрле вновь оказалась предоставлена сама себе.

От скуки она свела знакомство с соседями. К ее удивлению, это оказались люди ей не безызвестные – Карл, старший сын Марты, судейский чиновник, и его жена Агнесса. Как это водится, таланты обоих не имели к их занятиям ни малейшего отношения: у мужа был талант выращивать животных, у жены – растения. И у обоих – совершенно нераспустившийся.

С Агнессой было все просто. Через несколько дней после знакомства Эрле услышала от молодой женщины, что та страдает сенной лихорадкой, летом тяжело, а весной так вообще полный кошмар – и велела мужу привезти из очередной поездки какое-нибудь необычное растение. И чтобы обязательно без цветов! Марк привез нечто зеленое, с правильными овальными листьями и выпуклыми красными прожилками на этих листьях. Вечером листья складывались, как ладони у молящегося, за что растение и получило свое название – «набожность». Обрадованная Эрле продержала набожность в доме до именин Агнессы (ухаживать за ней оказалось на удивление просто), а потом подарила ее имениннице, после чего ореол таланта вокруг головы соседки стал тускнеть.

А вот с Карлом было намного сложнее. Эрле поначалу решила, что его таланту нужно лишь чуть-чуть помочь, и он сам распустится. Карл показался ей славным человеком – пухлые щеки, крупный улыбчивый рот, мягкий, округлый, немного младенческий подбородок, глаза-щелочки – карие, довольно темные, цвета хорошо отполированного старого дуба, а зрачки обычно очень маленькие, как будто ему было все время слишком много света… Волосы у него были короткие, каштановые, волнистые, а передвигался он с опаской и немного неуклюже – должно быть, потому, что был довольно грузен. Болтушка Агнесса как-то раз случайно обмолвилась, что у ее мужа есть страшная тайна – вот уже несколько лет он пишет большой роман в письмах. Эрле удивилась – чего-чего, а таких оттенков в его ауре не было – но ничего не сказала, а про себя подумала, что здесь, пожалуй, придется повозиться…

Через год после свадьбы, во время очередной отлучки Марка, в Ранницу приехал по делам старинный приятель отца Теодора, почтенный таххенский купец. Он разыскал Эрле – не без труда, правда, хорошо хоть тетушка Роза, к которой молодая женщина иногда заходила поболтать, знала, где искать бывшую жилицу, – и передал ей письмо от отца Теодора.

Послание было большим и обстоятельным. Сначала отец Теодор подробно расписал все перемены, которые произошли в Таххене за время отсутствия Эрле: что построили, что сломали, у кого ребенок родился, у кого теща умерла… Писал про большой пожар, еще осенний – в Таххене они вообще случались довольно часто: там было много деревянных домов, а лето опять выдалось сухим, ни дождинки, ну вот и полыхнуло… Рассказывал отец Теодор и про Семилапого, большую рыжую мохнатую псину, которую Эрле когда-то спасла от мальчишек, хотевших утопить щенка. Тогда Семилапый был толстым, смешным и жутко неуклюжим. А ноги людям он отдавливал так ловко, словно у него было не четыре лапы, а минимум семь. Эрле тогда как раз собиралась покидать Таххен, и куда щенка девать – не знала совершенно. Выручил отец Теодор, заявив, что лишний сторож ему не помешает, а прокормить собаку он как-нибудь прокормит. Отец Теодор писал, что пес уже совсем вырос – прямо не узнать; даже щенки уже были от соседской суки – такие же рыжие и бестолковые, как их папаша…

Писал он и про Анну со Стефаном. Он обвенчал их, как только они приехали в Таххен; Анна уже успела родить мужу дочку, назвали Хильдой, а по всей вероятности, скоро родит еще одну. И вообще отцу Теодору показалось, что Анна своей жизнью довольна, хотя и косится в его сторону настороженно, особенно когда он про Стефана с ней заговаривает – интересно, с чего бы это, а, Эрле? Ты бы хоть в письме намекнула, что там у вас в Раннице случилось… Что до Стефана, то его душевное состояние волновало отца Теодора еще больше, чем Аннино. Замкнутый парень, как сундучок с дорогими каменьями – все время на запоре, и не подступишься. Людей сторонится, разве что пока еще не шарахается, только с женой своей и разговаривает, а в глазах – тоска-а-а… Небось ведь веселый раньше был, смешливый… Что же за людей ты ко мне, девочка, послала? Что за беда с ними приключилась? И ведь гнетет их что-то, тревожит, и спросить даже нельзя – доверие надо сначала завоевать, а они оба пуганые, ровно вороны, и опасливые оба же… Один только раз Стефан проговорился, невольно высказал, что на душе: спросил, очень ли это дурно – подозревать, что друг тебя предал, и не все ли это равно, что самому предателем стать? Ну ничего; Бог милостив, глядишь, со временем они и успокоятся… А из Стефана лекарь знатный выйдет, дайте только срок – травник наш и так на нового помощника нахвалиться не может – и сообразительный он, и смекалистый, и глаз верный…

А в конце была приписка. Мол, так и так, девочка, как соберешься уходить из Ранницы – не хочешь ли в Таххен заглянуть? Пора уже, целых два года прошло; опять же, и друзей своих навестишь…

Эрле посчитала – действительно, получилось, что она провела в Раннице без малого два года – дольше, чем где-либо еще; с тех самых пор, как она была ребенком, ей не приходилось нигде настолько задерживаться… Что ж, тем любопытнее будет посмотреть на выращенный ей самою сад. И кроме того, как она может уйти – здесь же ее дом, ее первый собственный дом, здесь Марк, наконец! Ну, положим, не совсем здесь и отнюдь не всегда, но все-таки…

Отвечала она долго. Тщательно подбирала слова, чтобы никого не задеть и не обидеть; написала, что непременно будет в Таххене, вот только Ранницу пока что покидать не собирается, у нее тут дела…

И только поставив точку и перечитав письмо, она обнаружила, что ни единым словом не упомянула про свое замужество.

В приоткрытое окно заглядывали весеннее солнце и ветка яблони. На пушистом черно-белом ковре с геометрически правильным рисунком переплелись в рукопожатии пятно солнечного света и тень от ветки. В садике чирикали воробьи; пахло влажной, осторожно осваивающей прогалины молоденькой травкой.

Эрле заканчивала вышивку. Диковинный цветок под ее иголкой обретал жизнь – распускались ярко-алые, чистые, горячие лепестки, будоража взгляд, привыкший за зиму к тусклости красок, изящно отгибались назад бледно-зеленые чашелистики, похожие на оттопыренные пальчики; оставалось только посадить на цветок толстого важного шмеля (если правильно подобрать нитки, он даже будет казаться мохнатым) – и все, картина будет готова. Она пока еще не знала, что собирается с ней делать – то ли подарит кому-нибудь, то ли себе оставит. В любом случае, сегодня вышивку не закончить, это и шмелю ясно, а солнышко вон какое славное – может, спуститься в садик? Ну и что, что там грязно и дует – Марк в отъезде, ругаться некому…

– Госпожа! Вас там господин Карл спрашивает, говорит – по делу. – Это Катерина. Полная, лицо строгое, волосы собраны в такой гладкий узел, что кажется – его натерли паркетным воском, а пробор – прямой и ровный, тронь – обрежешься… Эрле как-то раз видела: вернувшаяся с улицы Катерина стоит перед зеркалом и хищно орудует гребнем, восстанавливая нарушенную ветром симметрию. Но зато какой голос! Как она поет, когда думает, что ее никто не слышит!

– Да-да. Скажи ему – я сейчас выйду.

Встала. Вышивку – в секретер, к бумагам, задвинула ящик. Подошла к зеркалу, разгладила юбку, провела рукой по волосам – выгляжу вроде бы нормально… На пороге задержалась, оглянулась – прощай, солнышко, прощай, прогулка по саду!.. впрочем, на небе и так уже появились тучи…

При ее появлении Карл встал, поклонился чопорно; Эрле приветливо улыбнулась – доброго дня, бесконечно рада вас видеть, как здоровье вашей драгоценной супруги? – но руку для поцелуя давать не стала; непринужденно устроилась в бело-зеленом полосатом кресле с гнутыми ножками в виде копытцев сатиров, лицом к напольным часам красного дерева с золочеными купидончиками и амурчиками; потянулась к вазе на низеньком столике, отщипнула пару виноградин.

– Угощайтесь же. Вы что, не любите виноград?

– Нет, спасибо, – отказался гость. Он сидел на самом краешке дивана, немного подавшись вперед; пальцы правой руки машинально барабанили по колену. – Не охотник я до него…

– Жаль, жаль… Это Марк привез, с юга откуда-то, чтобы меня побаловать…

– Кстати, когда он вернется, непременно передайте ему, что мы с женой будем счастливы видеть вас у себя в гостях. – Карл говорил быстро и нервно; Эрле показалось, что сначала он хотел сказать что-то другое, но передумал. – Пожалуйста, заходите, не стесняйтесь, жена хотела вам показать какое-то новое растение…

– Непременно зайдем, – светски улыбнулась Эрле и отщипнула от грозди еще одну виноградину – маленькую, зеленую, невероятно душистую и прохладную на вкус. – Да и вы к нам тоже заходите – что-то я с Агнессой давно не виделась…

Гость не ответил, только молча сглотнул – потом с удивлением посмотрел на барабанящие по колену пальцы и переложил руку на подлокотник.

– Может быть, вы хотите яблок? Или чего-нибудь выпить? – снова заговорила Эрле; он отрицательно качнул головой; тогда она встала и подошла к окну – распахнула тяжелые створки, впуская в комнату свежий весенний ветер, зашуршавший в камине остывшей золой. И в тот момент, когда она, не отрываясь, смотрела на свой садик – отсыревшие за зиму стволы яблонь, и лишь тяжелые почки, которые скоро прорвутся юными клейкими листьями, показывают, что деревья не умерли, а просто спят; а из сердцевины пучков пожухшей травы выглядывает новая, молодая, свежая, – в этот момент Карл, наконец решившись, сказал глухо и быстро:

– Не отпирайтесь. Я знаю, что вы ведьма.

Эрле обернулась. Ее отражение в оконном стекле не дрогнуло, не переменилось в лице.

– Ну разумеется. Все женщины немного ведьмы.

Гость нервно хихикнул; она так и не поняла, что смешного он нашел в ее словах.

– Это другое. Рядом с вами люди меняются, становятся не такими, как раньше. Начинают делать то, чего прежде не умели – выращивать растения, как моя жена, или следить за звездами, как мой брат, или ловить лягушек в пруду и резать их, как мой кучер Мартин… А причина – в вас. Я давно за вами следил… Это вы подарили тот цветок моей жене и вы же поспорили с братом, что на луне есть холмы и долины… Я не знаю, как вы это делаете, и не хочу знать, – Карл говорил все торопливее и торопливее, то сплетая, то расплетая пухлые пальцы лежавших на коленях рук, – но я готов вам заплатить. Если надо – деньгами, если надо – душой.

Эрле вернулась к креслу, молча села в него, внимательно, из-под ресниц наблюдая за лицом собеседника. Внешне оно было спокойным и гладким; поймав пронзительный и напряженный взгляд Карла – не на нее, на вазочку с виноградом – Эрле позволила себе холодно усмехнуться:

– Да вы договаривайте, договаривайте. Что ж на полуслове-то замолчали…

Он не ответил, потом, спохватившись, провел рукой по виску – словно утирая пот; еще раз взглянул на вазу – Эрле подумала, виноград сейчас расплавится – потом произнес глухо:

– Сделайте меня писателем.

Она молчала. Тогда он продолжил – сначала осторожно и сухо, потом со все большим жаром:

– Мне не надо величия и славы. Я не хочу, чтобы мое имя прогремело в веках и дошло до потомков. Я согласен довольствоваться малым: знать, что я написал неплохой роман, и иметь возможность перечитывать его без отвращения.

Эрле молчала.

– Вы знаете, что это такое – вскакивать среди ночи с головой, полной идей? – спросил он очень тихо. – Бежать записывать, восторгаться – а поутру перечитывать и находить там все то же самое: серые бледные слова, неуклюжие обороты, сто раз высказанные идеи… Знаете, какая это мука – писать, мечтать, лететь, творить – а творчество раз за разом оказывается всего лишь копированием, жалким подражательством, а крылья – неуклюжими и деревянными… не то что летать – ходить по комнате опасно: зашибешь ведь кого-нибудь… Вы знаете, что такое подыхать от жажды, когда другие поливают водой цветочки? – его голос стал еще тише. – Неделю назад у меня умер отец. Он умирал, в другой комнате рыдала мать, а я сидел возле его постели и мог думать только об одном – это страдание, это живое страдание, которого мне так не хватало, а значит, я наконец сумею дописать свою главу… – он замолчал. Сдавил ладонями виски – так, будто хотел, чтобы его голова треснула.

– Съешьте виноградину. – Эрле откинула голову на спинку кресла, проговорила, глядя в потолок – простой, белый, с лепниной – Марк не захотел, чтобы на нем что-то было изображено: – Мне не нужна ваша душа. Я вообще не представляю, можно ли с вами что-нибудь сделать… Вы знаете, что у вас другой талант? – она посмотрела на него пристально, он ответил ей пустым и невидящим взглядом, потом пробормотал чуть слышно:

– Это неважно. Я не хочу заниматься ничем другим.

– Если вы подождете, – сказала Эрле мягко, – со временем вы начнете писать все лучше и лучше. Это я вам обещаю.

Карл повернул голову так, что она могла видеть его лицо только в профиль, и зачем-то посмотрел на напольные часы.

– Ждать? Сколько? – спросил он быстро. – Месяц, два? Год?

– Больше. Может – два года. Может – три или четыре.

Он рассмеялся – хрипло, словно каркнул.

– Слишком долго. За это время я успею либо сойти с ума, либо пожалеть о том, что не успел.

– Я не уверена, что у меня получится. Кроме того, это может оказаться опасным.

– Я дам вам деньги, – повторил Карл, как заведенный. – Много, много денег…

– Об этом мы поговорим после, – сказала Эрле. – Если оно, конечно, вообще будет. Идемте в сад.

– В… сад?..

– Да. Мне так будет легче, – пояснила она терпеливо. – Воздух свежий.

– А… а полночь? Пентаграммы, заклинания, черный петух? Разве это не надо? – спросил он тупо. Эрле криво усмехнулась:

– Я душу дьяволу не продавала.

– Извините. – Он встал, подал ей руку. Она ее не приняла и встала сама.

…Они шли по дорожке, выложенной гладкими серыми плитками. В узких щелях между ними прятались остатки талого снега. По правую руку – прошлогодняя вылинявшая трава и ростки новой, молодой, по левую – черная непролазная грязь и жмущаяся к кривому яблоневому стволу тонкая корочка ноздреватого и угреватого снега. Спереди – чугунная решетка в человеческий рост; дорожка вела прямо к калитке, выходящей на тихую безлюдную улочку.

– Вам разве не нужны зелья и всякое такое? – в очередной раз поинтересовался Карл. Она взяла его руку, повернула ладонью наружу и положила свою поверх его:

– Расскажите мне про ваш роман.

Он воспринял эту просьбу без удивления, заговорил – сначала медленно, тщательно подбирая слова, потом увлекся, стал помогать себе жестами, порывался даже отобрать у Эрле руку – не отдала… Слова журчали, пенились в ушах – несчастная сиротка… богатая наследница… злодей-опекун… злодей-сын злодея-опекуна… честный и добродетельный влюбленный… Она перестала вслушиваться, и вскоре слова превратились в шум, а потом и вовсе исчезли.

Перед ней была земля. Голая, черная, сырая. Она прислушалась – остро, зверино, внимательно: в глубине земли дремали семена, и ей надо было не ошибиться, ни в коем случае не ошибиться… Нашла нужное зернышко, тихонько позвала, не разжимая губ – оно не откликнулось, оно было слишком маленьким и слабеньким… Тогда она встала на колени, прямо в жидкую грязь, и сомкнула над ним руки – иди же сюда, малыш, видишь, как тут тепло… Она звала и звала, она вкладывала в зов все свои силы, она отчаянно пыталась дотянуться до него, она пыталась заставить его расти… Тщетно. Она копала землю руками, помогая ему пробиться, она звала, она подгоняла, она отдавала ему свои силы, свою волю к жизни, она выложилась до последнего – ничего себе не оставила… И росток пробился сквозь землю, он появился, маленький и острый, бледный, почти белесый… Он появился, он развернул листочек – первый, кругленький, он даже не успел укорениться – земля позвала его назад, вниз, и он откликнулся на этот зов, начал втягиваться обратно в грязь, и она поняла – земля скоро сомкнется над ним, земля поглотит его и залепит черной грязью, и все будет опять, как прежде, как прежде, как пре…

Возвращение. Солнце – с неба. Воробьи где-то под яблоней. Воздух. Собственные руки – голубые рукава платья, кружевные манжеты, из них – тонкие кисти с четко прорисованными косточками и овальными, коротко подстриженными ногтями… крохотные волосочки на тыльной стороне ладони – дыбом, кожа белая-белая, пошла мелкими синими пятнышками, лунки ногтей – бледно-синюшные, кольцо на безымянном пальце – золотой ободок с бесцветным камнем – велико даже больше, чем обычно… А под ногой была плитка. Та, на которую Эрле только собиралась ступить, вдруг стала выпуклой, потекла, расплываясь во все стороны, пошла волнами, потом мелкой рябью, почернела, расползаясь, закрывая целый мир, все росла и росла в глазах…

Падая, Эрле еще успела услышать вскрик Карла. Потом была темнота.

…Марк стоял рядом с кроватью, хмурил брови, смотрел сверху вниз – пристально и мрачно. Эрле с трудом поймала его за руку – мир слегка пошатывался в глазах, и ныл ушибленный при падении локоть – улыбнулась через силу:

– Марк, ну что ты… Я скоро встану, вот увидишь…

– Лежи уж, – откликнулся он насмешливо, поворачивая кисть так, что ее пальцы с нее соскользнули. – Тоже мне, развлечение: угадывать, когда и… куда ты опять упадешь.

Эрле надулась и замолчала, демонстративно уставившись в окно. За соседним домом, скрывающим линию горизонта, догорал закат. Над коньком крыши, в густо-синем, твердом, как мрамор, небе зависло пушистое облако, подсвеченное снизу золотым.

– Ладно. Пойду я. – Это получилось немного грубовато. Эрле не ответила. Он немного постоял, склонив голову – как будто к чему-то прислушивался – потом ушел, даже не попрощавшись. Она закрыла глаза, намереваясь немного поспать. На душе было серовато. Одним неслышным прыжком на постель взлетел Муркель, обошел хозяйку по кругу, деловито осмотрел, потом свернулся клубочком у плеча. "Только ты один меня и любишь", – тяжело вздохнула на него Эрле. Кот замурлыкал, соглашаясь.

…Наутро она встала. Спихнув с затекшего плеча так и не проснувшегося зверька, выползла из-под перины, спустила ноги на пол – ступни по щиколотку утонули в роскошной медвежьей шкуре, рывком подняла тело с постели – и тут же уцепилась за черную блестящую спинку кровати с узором в виде аккуратных ромбиков. Положительно, ноги ее сегодня держать не хотели. Очень медленно повернула голову направо, смерила взглядом расстояние от кровати до пуфика перед туалетным столиком – оказалось совсем немного, шага три-четыре, не больше, и она решила рискнуть. Разжала пальцы, отпустила спинку кровати – ничего не произошло, и расхрабрившаяся Эрле, немного пошатываясь на ходу в такт раскачивающейся комнате, благополучно преодолела расстояние от кровати до столика и медленно, осторожно усадила себя на мягкий невысокий пуфик, обитый бархатом.

В зеркале – темноватое, не очень ровное стекло в черной раме с завитушками – немедленно появилось ее отражение: бледные щеки, встрепанные волосы, полузакрытые глаза, взгляд совершенно плавающий и немножко шальной, полузакрытые губы приятного синеватого оттенка… Тонкая батистовая сорочка сползла с плеча – Эрле поправила бретельку, нечаянно царапнув ногтем кожу, взглянула на свое отражение еще раз, аккуратно сдвинула к краю столика щетку для волос с простой деревянной, но очень удобной в руке ручкой и маленький граненый флакончик с пробкой в виде бутона розы – в нем были духи: несильный, необычайно стойкий аромат цветущего летнего луга – и тяжело уронила на столик сначала руки, потом голову. Гладкая лакированная черная поверхность была прохладной и отчего-то пахла жасмином. В носу защипало, Эрле неловко повернула голову к окну, дрогнув при этом локтем – щетка полетела на пол, жалобно дзенькнув о паркет. Она не стала за ней наклоняться. К самому низу оконного стекла пристало перышко – серое, цвета осеннего неба, остро вздрагивающее белыми курчавыми пушинками у основания пера, немного напоминающими бакенбарды.

Дверь тихо скрипнула петлями. Молодая женщина не стала оборачиваться – она и так знала, кто это.

– Госпожа, зачем же вы встали? – укоризненно произнесла Катерина.

– Знаю, – тихо ответила Эрле. Голос показался ей немного не своим. Передвинула руку так, чтобы не поворачивая головы, уткнуться лицом в сгиб локтя – между рукой и поверхностью стола осталась тонкая щель, в нее сочился серый дневной свет – хотелось темноты, и она закрыла глаза. – Принеси одеться…

Катерина постояла немного на пороге комнаты – Эрле чувствовала ее нерешительность, потом коротко вздохнула, прошуршала накрахмаленной юбкой – и дверь еле слышно коснулась косяка. Петли почему-то не заскрипели.

Вернулась она с платьем – юбка мягкого голубого оттенка, спускается ниже щиколоток глубокими складками, лиф жемчужно-серый, облегающие рукава, завышенная талия, лента под грудью… Отвергая дальнейшую помощь, Эрле оделась, сколола волосы гребнем. Проверяя себя, прошла по комнате – сначала к окну, потом к двери, соединяющей их с Марком спальни, полускрытой обоями и висящим над кроватью черно-белым ковром, повернула круглую, хорошо начищенную ручку так, что открыть дверь с той стороны стало невозможно.

– Господин еще не вставал: он не спал с тех пор, как вернулся, – проговорила Катерина, опустив голову. Заметила щетку на полу, шагнула, подняла и водворила обратно на столик. Эрле не ответила, вернулась к туалетному столику, небрежно пробежала пальцами по роскошному перламутровому цветку на боку напольной вазы, стоящей рядом со столиком.

– Я хочу спуститься вниз.

Катерина склонила голову еще ниже.

– Да, госпожа.

Внизу, в гостиной, все было точно так же, как до ее болезни. Мерно тикали напольные часы, в хрустальной вазочке на столике лежали остатки винограда – потемневшие, пошедшие морщинами. На краю столика круглой черной нашлепкой лежала раздавленная ягода.

Около двери на террасу Эрле остановилась. Подождала, пока перестанут подгибаться ослабевшие ноги, и повернула ручку.

На воздухе сразу стало как-то бодрее. Она походила по террасе, по влажным каменным плитам, замочила ноги – ее домашние туфельки совершенно не предназначались для прогулок по саду – остановилась у вазона, в котором летом росли цветы, зачем-то ковырнула пальцем мерзлую, лишь немного оттаявшую сверху землю. Вдохнула воздух полной грудью – прилетевший из сада ветерок приятно холодил виски, а вот руки уже начали мерзнуть – спустилась по ступенькам в сад и решительно зашагала по дорожке, про себя решив на сегодня ограничиться прогулкой до калитки и обратно.

Немного не доходя до калитки, она остановилась. Дорожка заканчивалась, дальше разверзлась непролазная грязь, грозящая окончательно погубить ее и без того промокшие туфли.

В переулке в нескольких шагах от калитки стоял человек – уперевшись лбом в огораживающую сад чугунную решетку, держась руками за черные прутья. Одет он был в простую серую суконную куртку; ветерок ерошил светлые, коротко подстриженные волосы. Что-то в его позе, в том, как он стоял, бессильно приникнув к ограде, и цеплялся за прутья так, как будто это была последняя опора в его жизни, – показалось ей смутно знакомым. Она хотела окликнуть человека – но тут он сам поднял голову, и Эрле увидела знакомые ярко-синие глаза на обветренном лице.

– Ты, – только и смогла сказать она. Ноги сами шагнули с каменных плит дорожки – по грязи – черт с ними, с туфлями! – к решетке, к прижавшемуся к ней Себастьяну… Она остановилась – так близко, что просунь он сквозь прутья руку, мог бы коснуться пальцами ее платья.

– Я, – он улыбнулся. Она заметила, что у него потрескались губы. За год он почти не переменился, все такое же юношеское лицо, только загар да пушок над губой наконец-то стал усами… Она сделала еще один шаг, тоже взялась за решетку – чуть ниже его рук.

– Ты давно в городе? – спросила Эрле. Себастьян пожирал ее глазами так откровенно – от подола платья до заколотого гребнем высокого пучка на голове – что она невольно потянулась к вискам, убирая за уши коротенькие, не влезшие в пучок прядки – потом снова схватилась за прутья.

– А ты все такая же, – сказал он вместо ответа. – Только лицо бледное…