Текст книги "Садовница"

Автор книги: Аномалия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

– Ну что, пойдем отсюда? – поинтересовался Марк, взяв девушку за рукав, чтобы не потерять в толпе.

– Ты что, зачем? – удивилась Эрле. – Весело же… И потом, что-то я не припомню такого сюжета…

Марк состроил подкисленное лицо, но дальше возражать не посмел и рукав девушки так и не выпустил. Впрочем, она и не торопилась его отнимать.

Со всех сторон стояли люди с бутонами талантов. Эрле удовлетворенно вздохнула, машинально прикидывая, скольким из них хватит того толчка, что они сейчас получат от нее: представление обещало быть долгим.

Между тем, действие над ширмой развивалось своим чередом. Лоди озлилась на мужа за побои и задумала в отместку наставить ему рога с живущим в доме напротив студентом, тогда как муж был убежден, что любовник его жены – здоровяк-кузнец. Студенту идея молодой женщины понравилась; судя по одобрительным возгласам зрителей, им она тоже пришлась по вкусу.

В какой-то момент Эрле услышала за плечом тонкий тихий смех, показавшийся ей смутно знакомым; обернувшись, она увидела Анну и прижимавшего ее к себе юношу – того самого нескладного блондина с плутовскими глазами, которого она как-то раз видела в компании Марка.

– Анна! – позвала Эрле, махнув девушке рукой. Та никак не отреагировала – наверное, не услышала, но зато услышал Марк и тут же обернулся на голос.

– Стефан? – удивленно протянул он. – Он-то что здесь делает?..

Юноша оказался внимательнее своей подруги и приветственно помахал Марку с Эрле рукой, потом нагнулся к уху Анны, что-то сказал – и вскоре обе пары оказались рядом.

– Марк? Ты тут откуда? А я-то полагал, что ты у нас таких зрелищ не любишь! – воскликнул Стефан, хлопая приятеля по плечу. – О-о, да ты еще и не один, – добавил он, внимательно взглянув на Эрле, и одновременно с этим девушка негромко сказала: – Привет, Анна.

– Привет, Эрле, – откликнулась та, словно невзначай придвигаясь ближе к своему спутнику.

– Вы знакомы? – в очередной раз удивился Стефан, и Анна неохотно объяснила: – Это соседка моя. Тоже у тетушки Розы живет, – и жалобно добавила, глядя на юношу снизу вверх, – а ты знаешь, я, кажется, еще один пирожок с яблоками хочу…

– Делать нечего. Придется нести, – Стефан притворился озабоченным и улыбнулся стоящей рядом неохватной женщине в белом чепце, открывающем мочки ушей: – Пропустите, тетушка…

Женщина с ворчанием посторонилась – судя по ауре, она была строгой блюстительницей общественной морали и никак не могла одобрять столь откровенного Анниного поведения – и Марк, задумчиво глядя на проталкивающегося сквозь толпу приятеля, неожиданно изрек:

– А что, это неплохая мысль! – и, обращаясь к Эрле, спросил: – Тебе с чем взять?

Девушка попыталась возразить в том смысле, что не голодна, но он и слушать ее не стал, сказав, что в таком случае возьмет для нее два пирожка – один с мясом, другой с капустой – и стал протискиваться в том же направлении, что и Стефан. Потом обернулся, бросил через плечо: – Смотри, никуда не уходи, – и, не дожидаясь ответа, окончательно растворился в людской массе.

Оставшись наедине с Анной, Эрле горестно вздохнула.

– Бросили нас… Вот нахалы.

Анна шутку не поддержала.

– Вернутся, куда они денутся… Давай лучше представление смотреть, и так много пропустили.

А пропустили они и впрямь много. За это время Лоди-Локулька успела совершенно уверить мужа в том, что ночью к ней придет любовник, и снедаемый ревностью Гуттчедойф решил подкараулить его под дверью и задать хорошую взбучку. К тому моменту, когда девушки наконец стали замечать происходящее над ширмой, он как раз выполнял свое намерение, совершенно не подозревая о том, что там, за дверью, его жена предается утехам любви с залезшим к ней через окно соседом-студентом. Зрители смеялись над незадачливым ревнивцем; кое-кто отпускал соленые шуточки в адрес Лоди и ее студента, и Эрле невольно улыбнулась вместе со всеми – уж больно забавен был Гуттчедойф, одновременно и ждущий прихода кузнеца, и опасающийся, что еще неизвестно, кто кого поколотит в итоге. Наконец ночь закончилась, а вместе с ней – и мучения бедного обманутого мужа. Наутро он повинился перед женой, сознавшись, что подозревал ее в измене; та благосклонно согласилась его простить, и муж с женой помирились, к величайшему удовольствию зрителей, которые единственные видели роскошные ветвистые рога на голове ничего не подозревающего супруга.

На этом представление закончилось, и молоденькая смуглая девушка лет пятнадцати с пронзительно-темными глазами и густо-лиловыми тонами в ореоле – можно не опасаться, актрисой она станет и без вмешательства Эрле – призывно потрясая жестяной кружкой, пошла собирать со зрителей плату. Не успела она обойти и половину их, как Эрле почувствовала прикосновение к плечу и обернулась. Оказалось, что это был всего лишь вернувшийся с пирожками Марк; за ним шел Стефан. Невзирая на слабые протесты девушки, Марк чуть ли не насильно впихнул еще теплый пирожок ей в руку. От него так остро и вкусно пахло свежеиспеченным тестом, что Эрле не удержалась, откусила кусочек и только тут поняла, как сильно она, оказывается, успела проголодаться за день. Девушка сама не заметила, как съела сначала один пирожок, потом второй – Марк посмотрел на нее одобрительно и отряхнул руки от крошек.

Стефан тем временем отдал принесенное лакомство Анне, радостно сообщил, что видел в толпе Себастьяна – никак, весь город к кукольнику собрался! – после чего энергично стал проталкиваться к центру площади, где все еще собирала монеты девушка.

– Ты куда? – окликнул его Марк.

– Так мы же смотрели представление, – удивился приятель.

– Ну и что? – не понял Марк. – Мы за пирожками ходили, почти ничего не видели…

Эрле достала из висящего на поясе кошелька медную монету и со словами: "Положи ее в кружку, а?" отдала Стефану…

…В тот день кукольник дал еще два представления, и молодые люди остались на оба, а потом еще побродили немного по городу. Домой возвращались уже поздно; Марк с Эрле пошли вперед, а Стефан и Анна отстали – и, должно быть, довольно сильно, потому что ни шагов их, ни голосов уже не было слышно. Эрле замерзла в тонкой рубашке, и Марк одел ее своей курткой; улицы обезлюдели, погасли окна домов – горожане уже спали, и лишь шлепанье башмаков ночного сторожа далеко разносилось по притихшему городу.

Идти домой Эрле не хотелось – во-первых, она не была уверена, что тетушка Роза не заперла на ночь входную дверь на засов, а во-вторых, уж слишком хороша была эта короткая летняя ночь, чтобы проводить ее взаперти…

Они шли по богатым кварталам, где каждый дом был отгорожен от соседа высокой глухой стеной. Щек касалось легкое дыхание ветерка – в нем были запах остывающего камня, и прохладные нотки свежести, и память о душистой траве, скошенной там, далеко за городом… Где-то в вышине прошелестели крылья – то ли летящая по своим делам сова, то ли несущий младенцу светлые сны ангел – и точно таким же шелестом откликнулись из-за стены деревья – как видно, стена не оказалась такой уж непреодолимой преградой для ветра.

Марк шел рядом с Эрле молча, только несколько раз говорил: «Осторожнее», когда в мостовой появлялись выбоина или горб, и, ненавязчиво взяв девушку под руку, направлял ее в обход препятствия: он видел в темноте гораздо лучше, чем она. Целиком доверившись спутнику, Эрле перестала смотреть под ноги и подняла взгляд к небу. По черному ночному бархату раскатывались хрустальные капли звезд – одни крупнее, другие мельче, – и полная луна, невероятно желтая сегодня, висела посреди этого сверкающего великолепия, и края ее казались немного размытыми, словно припорошенные бледным холодным инеем.

– Смотри, – тихо выдохнула Эрле, кивая на луну. – Она похожа на лицо печальной женщины.

Как ни странно, Марк не стал спрашивать ни кто похож, ни почему похож, а довольно долго смотрел в небо и наконец склонился к уху девушки и возразил точно таким же шепотом:

– А по-моему, она похожа на яблоко. На большое желтое сладкое яблоко, только без черенка.

– А почему – сладкое?

– Потому что червяки погрызли… Они невкусное есть не станут.

Эрле тихонько фыркнула и замолчала, не найдясь, что на это возразить.

…Потом они прощались у дверей ее дома. Умом девушка понимала, что надо идти и ложиться спать, а утром встать пораньше и работать, и так поздно, а Марку еще домой идти – кстати, где он живет? забыла спросить… – но у нее не было сил разрушить очарование этой летней ночи… Так они и стояли рядышком на ступеньках – Марк и одетая в его куртку Эрле.

Юноша заговорил первым.

– Можно, я зайду к тебе завтра?

– Можно, – тут же откликнулась девушка. И добавила невпопад: – Куртку не забудь… А зачем тебе заходить?

– Ну, скажем, я хочу проведать того котенка, при подбирании которого я присутствовал. – Голос Марка был подчеркнуто серьезным, но Эрле почувствовала, что юноша улыбается.

– Хорошо… А когда?

– Когда часы на университетской башне пробьют пять. – Взяв из рук девушки одежду, и кивнув на прощание, Марк спустился со ступенек и зашагал в ту сторону, откуда пришли они с Эрле. В темноте он отчего-то казался намного выше, чем днем.

– Слушай, а как я узнаю, что часы пробили пять? – внезапно сообразила девушка. Темная фигура остановилась и обернулась.

– Ну я же к тебе зайду, – терпеливо пояснил юноша, и Эрле снова рассмеялась негромко.

…Когда она добралась до своей комнаты, стараясь ступать по лестнице как можно тише, чтобы никого не разбудить – тетушка Роза опять забыла запереть входную дверь, так что в дом Эрле попала без проблем – то ей отчего-то показалось, что на задумчивом лице заглядывающей в окно луны появилась улыбка.

Марк пришел на следующий день. А потом еще раз, и еще… Он бывал у нее так часто, как только позволяли приличия, а потом и вовсе стал появляться чуть ли не каждый день. Шила ли Эрле сорочку – Марк был рядом, и глаза его пытливо следили за движениями ее проворных пальцев – она даже купила второй табурет, потому что ей надоело видеть его стоящим… Собиралась ли девушка в город ясным воскресным днем – Марк не оставлял ее независимо от того, шла ли речь о прогулке за Ранницу или по Раннице. Его присутствие было для девушки легким и необременительным; он умел развеселить ее, мог одним словом вызвать улыбку, но в то же время знал, когда надо молчать, потому что все хорошо и без слов. Он не был болтлив – вернее, был, но о себе почти ничего не рассказывал: за все лето Эрле узнала только, что у него есть дядя, который отправил юношу учиться в Университет, но не более того; впрочем, для девушки это мало что значило, она сама не любила распространяться о прошлом. С Марком было хорошо. С ним было спокойно. С ним было надежно – словно все невзгоды и бури остались по ту сторону зеркала, а она, Эрле, открыла дверцу и перешла в эту. Он просто был – и это казалось Эрле удивительней всего: она слишком часто творила чудеса своими руками, чтобы верить в них. А вот Марк – был, и, кажется, она начала привыкать к этому…

Эрле не очень хорошо понимала, что привлекло его в ней, да и привлекло ли что-нибудь вообще. Он мог говорить о чем угодно – от политики и цен на хлеб до философии и того, как правильно пришивать крючки к платью – но о своем отношении к Эрле не обмолвился ни разу, и девушка не вполне понимала, как это трактовать. В неприятности свои он ее никогда не посвящал – а в том, что таковые были, Эрле не сомневалась: иногда он приходил холодный и напряженный, цедил слова неохотно и хмуро, цепко, словно с отвращением, ловя каждое ее ответное слово, и лишь посидев немного рядом с девушкой оживлялся и словно оттаивал – она ни о чем не расспрашивала, как ни хотелось: опасалась, как бы он ни счел ее интерес простым праздным любопытством… Но раз оттаивал – значит, хотя бы отдыхал в ее обществе, как и она в его! Уже немало…

А когда летняя жара пошла на убыль, Марк прекратил хмуриться, а вместо этого стал тихим и задумчивым – она уж и не знала, что хуже: откровенные неприятности или такое вот сдавленное молчание… Впрочем, это накатывало на него волнами, иногда даже посреди какой-нибудь ничего не значащей фразы, и если делать вид, что ничего не заметила – проходило довольно быстро, а вот если попытаться его как-то приободрить или развеселить, то становилось только хуже, и это тревожило девушку больше всего…

Тем летом Эрле часто виделась и с Анной. Иногда при этом был Стефан. Эрле ему симпатизировала – всегда веселый, общительный, дружелюбный, хотя на ее вкус – слишком уж бесшабашный; впрочем, Анне это, похоже, нисколько не мешало… по крайней мере, поначалу. Потом его взгляд начал становиться все более и более туманным, в голосе появились прохладные нотки – он словно начал сторониться по-прежнему льнувшей к нему Анны, и Эрле поневоле заволновалась – правда, поговорить с кем-нибудь из них начистоту так и не решилась… Иногда ей казалось, что Анна тоже хочет ей что-то сказать и тоже не решается это сделать.

Беспокоило ее – хоть она едва ли отдавала себе в этом отчет – и то, что как часто она ни общалась летом с троицей Марк – Стефан – Анна, ореолы всех троих оставались все такими же яркими и тускнеть не собирались. Себастьяна, юношу с необычной, почти целиком синей аурой, Эрле видела только раз и то издали: он сопровождал рослую черноволосую девушку, угловатую и немного похожую на цаплю, и маленькую полную женщину с корзиной – очевидно, мать девушки – Марк сказал, девушку зовут Доротея и она невеста Себастьяна, после чего предложил их не догонять, на что Эрле и согласилась. Теперь она, конечно, об этом жалела: сам по себе юноша может свой талант и не раскрыть. Почему так – Эрле не знала; выращивать таланты поэтов обычно как раз проще всего, и одной встречи может хватить… влюбится такой человек в кого-нибудь – и давай писать стихи, пытаясь завоевать благосклонность своей дамы… Но в случае с Себастьяном, похоже, все складывалось иначе, а отчего – Эрле могла только гадать.

Единственное утешение – свечение вокруг головы церковного нищего стало потихоньку меркнуть. Да и сам он стал… как-то спокойнее, что ли. Исчезло внутреннее напряжение, звучавшее в привычном "Пода-а-айте милостыньку на пропитание!"; с лица спала привычная, как короста, маска боли, уступив место безмятежному и даже в чем-то радостному выражению… А потом исчез с паперти и сам нищий. Эрле не знала, где он и что с ним сталось, а узнать, к сожалению, было не у кого… но вряд ли это могло быть что-то плохое, учитывая добрый талант этого искалеченного человека…

Так прошло лето.

…Эрле выбралась из дому ненадолго, буквально на полчасика – сбегать до галантерейной лавки и купить белых ниток: утром у нее кончился последний моток. Уходящее лето решило порадовать горожан последними жаркими денечками, и видимо, по этой причине лавка оказалась закрыта. Девушка вздохнула с досады. Хочешь не хочешь, а изволь теперь тащиться чуть ли не через весь город, в лавку мастера Лиса – его прозвали так за шапку ярко-рыжих волос и бегающие глазки, в которых и впрямь проглядывало что-то лисье. Можно было бы, конечно, попытаться отложить покупку на следующий день – но следующий день будет воскресенье, а в воскресенье никакие нитки точно не купишь. Между тем, в понедельник юбка уже должна быть готова. Поэтому Эрле пришлось смириться с вынужденной прогулкой и зашагать по направлению к лавке мастера Лиса. Длинной дорогой идти не хотелось, и она выбрала самую короткую, а потом и вовсе захотела срезать угол – как выяснилось, довольно опрометчиво, потому что в итоге очутилась на уходящей под горку узкой улочке, которая показалась ей знакомой, но весьма смутно.

Улочка была залита ярким светом, делающим ее еще наряднее, чем она была изначально. Вверх и вниз по ней двигался народ – Эрле была вынуждена отступить на несколько шагов к ближайшему дому, чтобы ее не затерли – и народ небедный: по обе стороны улочки располагались лавки портных, сапожников, резчиков, ювелиров – одни только лавки с аккуратными вывесками и разложенным в окнах товаром, без мастерских. Была даже одна лавочка, торговавшая редкостью – иконами, да не простыми, а вышитыми по ткани; по крайней мере, именно так значилось на вывеске.

Пока Эрле задумчиво ее разглядывала, машинально прикидывая, нет ли среди икон какой-нибудь из мастерской, где работала Анна, дверь лавки отворилась, и на улицу вышла сама Анна – как всегда, задумчивая, рассеянная и витающая в каких-то совершенно нездешних далях. К груди она прижимала перевязанный бечевкой сверток. Постояв у лавки несколько мгновений, она словно очнулась и зашагала по улице, удаляясь от Эрле; девушка уже собиралась ее окликнуть, но тут дверь лавки отворилась вторично, и из нее выскочил невысокий мужчина с редкой бородкой и залысинами надо лбом, лавочник как по роду занятий, так и по таланту.

– Анна! – крикнул он на всю улицу. – Анна, вернись, икону отдать забыла!

Девушка вздрогнула, обернулась – к счастью, она не успела еще уйти далеко – и подбежала к лавке; заинтригованная, Эрле подошла поближе и увидела, как лавочник забирает у девушки сверток, после чего она снова куда-то заторопилась. Эрле тоже ускорила шаг и почти догнала ее.

– Анна? – вопросительно сказала Эрле в спину мастерице. – А ты почему не в мастерской?

Девушка замерла на месте и ничего не ответила, а потом втянула голову в плечи и рванулась в толпу так стремительно, как будто Эрле была по меньшей мере каким-то чудовищем. Эрле недовольно фыркнула – нужны мне твои секреты! – и огляделась по сторонам, прикидывая, как быстрее выбраться с улицы. Случайно ее взгляд упал на вывеску небольшой харчевни… и девушка остановилась, не в силах ни сдвинуться с места, ни заметить, что она мешает прохожим.

Сквозь распахнутую дверь и небольшое окно харчевни можно было заметить, что несмотря на ранний час, в ней все же есть посетители. Раскрасневшаяся молодица в белом переднике обходила столы, разнося пивные кружки; из двери заманчиво тянуло запахом жареной баранины. На вывеске была крупная надпись – "Блондинка и дуб"; впрочем, дуба почему-то не имелось, зато блондинка на вывеске присутствовала и – отчего остановилась Эрле – блондинка эта была она сама.

Теперь она вспомнила, почему улица показалась ей знакомой. Она была тут раньше – много лет назад, когда они с Садовником, застигнутые непогодой, свернули в Ранницу, чтобы переждать там ночь, а наутро отправиться дальше. Город тогда был значительно меньше, да и ливень хлестал так, что она едва могла различить завернутую в промокший плащ фигуру спутника – но этот дом она запомнила просто потому, что это был один из первых городских домов, где ей довелось бывать после того, как отец Теодор отправил ее странствовать вместе со своим старинным другом, которого все почему-то звали Садовник, сказав, что ее талант слишком нужен людям и грешно держать его запертым в Таххене… К тому моменту, как они свернули в Ранницу, Эрле была знакома с Садовником всего несколько дней, ей жутко хотелось узнать, отчего его так зовут, но спросить она не решалась – а потом пошел дождь, и спутник привел девочку как раз к этому дому… Вот только тогда харчевней он не был, это Эрле помнила точно, и никакая вывеска на нем не висела, не говоря уж о ее, Эрле, лице на этой самой вывеске…

Интересно, кто ее рисовал? Не хозяин дома, это уж точно – он и кисть-то в руках держать не умел, да и талант у него был – еду готовить… Может, со слов кто? Да нет, и это вряд ли… Уж больно чудной портрет вышел – вроде бы ее лицо, а вроде бы и не ее… Волосы у нее и правда довольно светлые, да только никогда они не были такого яркого золотистого оттенка, и даже на солнце так не сверкали… Глаза, опять-таки, похожи, да не совсем – в глазах у нарисованной девушки радостное изумление и детская открытость всему миру – никогда Эрле такой не была… Да и с носом художник намудрил – сделал тоньше, чем он есть на самом деле, а рот у Эрле все-таки великоват, но здесь, на вывеске, это незаметно…

"Господи, да ведь она красавица!" – запоздало сообразила девушка, машинально подходя к дверям харчевни еще ближе. Но кто же это все-таки рисовал? Вероятно, это должен быть один из тех домочадцев, что сидели за одним с ней столом в тот ненастный вечер – буря ревела за окнами, на столе дрожало от сквозняка пламя над огарком свечи, а печальный хозяин все сокрушался, что торговля лесом не дает ну никакой прибыли – и не даст, с грустью поняла Эрле, глядя на широкую полосу коричневого в ауре хозяина – он же совершенно не умеет убеждать людей… И тогда она мягко взглянула на него – не грустите, Бог вас не оставит, вот увидите! – и хозяин, хоть и не поверил в утешительную эту ложь, все равно поблагодарил странников за добрые слова. А потом где-то за окнами наискось мелькнула молния, и глухой удар сотряс дом, и младший сын хозяина, конопатый мальчишка с серовато-голубоватыми тонами в ауре, весь вечер самозабвенно крутившийся у гостей под ногами, сорвался в соседнюю комнату – посмотреть в окно, а когда вернулся, то возбужденно закричал, что молния ударила в старый дуб и он рухнул, совсем рухнул, да идите посмотрите же! – и при этом все поглядывал на гостью, проверяя, смотрит ли она на него…

Мальчишка… Эрле улыбнулась легко и грустно – теперь она знала, кто нарисовал эту вывеску… Но дуб-то тут при чем?

– Скажи, а почему эта харчевня так называется? – через дверь спросила девушка у спешащей с пустыми мисками служанки – рыженькой, пушистой, проворной.

– Говорят, старый хозяин лет с двадцать назад клад под сшибленным молнией дубом нашел, – охотно пояснила та. – И на эти-то деньги харчевню и открыл… Вон, видишь – в центре зала пень стоит, трухлявый такой? Тот самый… А почему блондинка – никто не знает…

…Эрле шла к лавке мастера Лиса, и завороженные ее странной летящей улыбкой прохожие долго смотрели ей вслед.

По щеке полз муравей.

Эрле лежала на куртке Марка, вольно закинув руки за голову. Над лицом ее покачивались на ветру сухие стебельки травы, они пахли горьковато и немного пыльно и время от времени заслоняли ей небо. А по небу полз еще один муравей, толстый и белый. Он угрожающе шевелил короткими жвалами и шел в атаку на заглатывающую солнце сказочную птицу Феникс. Как видно, муравей не понимал, что птица делает это не со зла – просто если она не проглотит солнце сейчас, то весной не сможет восстать из пепла…

В босую пятку ткнулась травинка; помедлив, скользнула вверх, к пальцам. Эрле сделала вид, что не заметила хулиганства, сморщила нос, едва сдерживаясь, чтобы не захихикать – наконец Марку это надоело, и он растянулся на траве на расстоянии вытянутой руки от Эрле – но, как выяснила девушка, немного скосив на него глаза, в небо по ее примеру смотреть не стал, а, опершись на локоть, с превеликим вниманием начал следить за ползущим по ее щеке муравьем.

– А ты знаешь, что у тебя на щеке муравей? – наконец вымолвил Марк.

– Знаю, – откликнулась девушка. – Не гони его, ладно?

– Почему?

– Испугается, – Эрле насмешливо прищурилась и повернула голову – только чуть-чуть, так, чтобы и Марка лучше видеть, и муравья не спугнуть.

– А если я, скажем, кузнечика поймаю и тебе на ладонь выпущу – он испугается? – с весьма озабоченным видом продолжал гнуть свою линию молодой человек.

– Непременно, – как можно серьезнее ответствовала Эрле. – Вот представь себе, что ты, скажем, играешь на флейте…

– Но я не умею играть на флейте! – встрял Марк.

– А ты представь, что умеешь, – терпеливо посоветовала она. – Так вот, играешь, ты, скажем, на флейте, а тебя кто-то хватает и куда-то тащит… Небось все вдохновение по дороге растерял бы! И потом, даже если и не кузнечик, то я от такого точно испугаюсь.

Марк подумал и согласился.

– Наверное, ты права…

А поскольку сидеть без дела он не умел совершенно, то тотчас же потянулся за деревянным обтянутым кожей футляром, лежавшим возле ноги Эрле, развинтил его и достал оттуда свиток со сделанными им же самим выписками из трактата Антония Церского "О власти мирской", после чего принялся сосредоточенно перечитывать написанное.

– Ну и как? Обнаружил что-нибудь новенькое? – поинтересовалась Эрле, выждав немного для приличия.

– Да ничего особенного, – отозвался молодой человек, расправляя свиток на коленях. – Рассуждения на тему необходимости единовластия на земле, чтобы все было, как на небе… Жаль, что герцог Фольтерверский эту работу явно не читал.

– А ты откуда знаешь? – машинально возразила девушка, снова устремляя взгляд в небо, вытащила одну руку из-под головы и переломила в коленце сухую метелочку, заслонявшую от нее кусок облака. Феникс уже успел проглотить солнце, и судя по затягивающей небо череде облаков, появится оно еще не скоро. – В смысле, откуда знаешь, что не прочитал? А может, он ее как раз внимательно изучил и решил, что идея здравая, после чего энергично принялся претворять ее в жизнь? Вот оно где правда-то выплывает…

– Не надо о герцоге, – оборвал ее Марк довольно резко.

Эрле недоуменно нахмурилась.

– Ну ладно, как хочешь, – сказала она с обидой. – В конце концов, это ты первый про него заговорил…

Они немного помолчали. Эрле почувствовала, что на ее щеке больше нет муравья, но не могла сказать, куда он делся. Дунул порыв ветра, и по полю побежала мелкая рябь; подсохшая трава над головой девушки закачалась и тревожно зашелестела. Потом ветер стих. Марк продолжал читать свою рукопись; несколько раз смотрел в сторону девушки, но она закрывала глаза и притворялась, что не видит. Наконец он убрал свиток, встал на ноги, расправляя затекшие плечи, озабоченно прищурился на ощерившийся сизыми тучами горизонт и произнес полупросительным тоном:

– Может, мне тебя домой проводить, а? Боюсь, как бы дождик не начался… – одновременно протягивая ей руку, чтобы помочь встать. И Эрле приняла эту руку.

…Они вбежали в ее комнату, когда по крыше застучали первые редкие капли дождя. Марк сразу бросился к окну, потянул на себя тяжелую створку – в окно рванулся торжествующий ветер и хищно засвистел под дверью – высунулся наружу по пояс, закрыл тяжелые резные ставни и опустил крючок. В комнате сразу потемнело, но от окна все равно тянуло сырым прохладным воздухом.

– Зажечь свечу? – обернулся к девушке Марк.

– Не надо, – ответила она и зябко поежилась: в комнате было нежарко.

– Тебе холодно? – Марк шагнул от окна к ширме, отирая рукавом дождевые капли с лица. – Я разожгу камин. Дрова там есть, я видел. – Он взял со столика кресало и трутницу и вернулся к камину; пока он с ним возился, девушка достала из шкафа пушистую серую шаль и накинула на плечи.

– А тебе-то не холодно? А то я и для тебя что-нибудь найду…

– Нет, – откликнулся Марк, сосредоточенно высекая искру. Эрле еще долго стояла у окна, любуясь точными движениями его сильных рук с тонкими запястьями, широкими ладонями и короткими, словно немного приплюснутыми пальцами. Запахло дымом и неохотно разгорающимся деревом.

– Садись, – молодой человек похлопал по лоскутному половику, сшитому Эрле из обрывков разных тканей, неожиданно получившемуся настолько красивым, что по назначению его использовать было просто жалко. Эрле хотела сказать, что это ни к чему, можно взять табуретки – смолчала, слегка склонила голову, как будто боялась задеть потолок, осторожно перешагнула через половик и опустилась на пол рядом с юношей, расправив юбку и осторожно подобрав под себя ноги. От камина потянулось тепло, охватило замерзшие руки, скользнуло по плечам и подбородку. А по крыше шумел дождь, холодный и сердитый, и в его шорохе было слышно дыхание приближающейся осени.

Эрле слегка повернула голову, тайком изучая лицо глядящего в огонь Марка. Темные, короткие, начавшие уже редеть волосы слегка растрепались, на лбу между прихмуренными бровями появилась пристальная складочка, в темных блестящих глазах – отсветы огня, уголки узких четко очерченных губ – нижняя чуть пошире, верхняя тонкая, словно прикушенная – немного приподняты, но на улыбку непохоже… Не глядя, юноша пригладил волосы – его пальцы безошибочно нашли торчащую прядь и водворили на место – а потом сказал так тихо, что Эрле едва расслышала его голос за барабанной дробью дождевых капель:

– А на юге, у синего-синего моря, на белых прибрежных скалах стоит черный блестящий замок. А в замке есть высокая башня, и на ней сидит дракон. То ли каменный, то ли просто спит – издалека не разобрать, а на башню давным-давно никто не поднимался. И раз в сто лет, когда лучи заходящего солнца окрашивают башню в алый цвет, а блики образуют на ее стенах причудливый узор, дракон просыпается. Его огненное дыхание осушает синее море, и он летит на север и губит по пути все живое. А остановить его – нельзя. Разве что случится чудо и блики на стенах башни сложатся в другой узор… Тогда дракон вернется на башню, сложит крылья и уснет еще на сто лет.

– И все знают тот узор, что оживляет черного дракона, но никто не знает того узора, который его останавливает, – задумчиво подхватила Эрле. – Но ведь этот замок далеко от нас, правда? Да и дракон проснется еще нескоро…

– Нескоро, – согласился Марк. – Но когда-нибудь он обязательно проснется.

Эрле взглянула на него с теплой улыбкой и придвинулась чуть ближе.

– Ничего. Я знаю, ты сумеешь его остановить.

В камине ровно горело пламя. На полу перед камином молчали юноша и девушка – сидя так близко, что плечи их почти соприкасались, бездумно глядя на пляшущих в огне гибких саламандр с алыми глазами, изгибающих чешуйчатые тонкие тела. Пушистая шаль сползла с плеч девушки на пол, но она этого словно и не заметила. В ставни коротко и тяжело стучал дождь, и где-то далеко, на самой высокой башне черного замка, спал глубоким и беспробудным сном черный дракон.

…Марта стояла, широко раскинув руки, неподвижная и монолитная, как гранитный утес, изредка только позволяя себе переступить с ноги на ногу. Под ногами у нее был не пол, а аккуратный лоскутный половичок. Стоявшая на коленях Эрле скалывала булавками бок фланелевой ночной сорочки: предусмотрительная Марта решила заказать ее заранее, не дожидаясь зимы. Муркель был тут же – волчком вертелся у хозяйки под коленями, гоняя по полу пока что не нужный ей наперсток. Марта недовольно поджимала яркие полные губы и хмурила тонкие выщипанные брови, но пока что ничего не говорила. И на том спасибо…

Фигура у Марты была необычная: слишком маленькая грудь, слишком выступающие лопатки – как крылья у бабочки. К счастью, Эрле на нее уже шила и знала, как с этим справиться: уменьшить вытачки на груди, а на спине, напротив, чуть-чуть увеличить – и еще непременно сделать две маленькие вытачки под лопатками, тогда ткань на спине не будет топорщиться…