Текст книги "Будущее вместо настоящего (СИ)"
Автор книги: Angel Katherine
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Глава 12.
Вы когда-нибудь испытывали животный страх? Не тот, что подкрадывается перед экзаменом или важным разговором. А тот, что живёт в теле. Когда ты чувствуешь себя загнанным зверем в ловушке и не можешь ни думать, ни дышать, ни двигаться.
Обычно так бывает в больницах – когда врач произносит диагноз и делает паузу перед тем, как продолжить. Или когда близкого человека увозят в операционную, а ты остаёшься в коридоре с пластиковым стаканчиком и не знаешь, куда деть руки.
В такие моменты ты не контролируешь ничего. А неизвестность сводит с ума сильнее самой боли. Ты убеждаешь себя: всё хорошо, всё будет хорошо, – но сердце уже знает. Оно всегда знает первым. И пока мозг пытается оставаться холодным, сердце плавится. Медленно, изнутри, в собственной тревоге.
Именно так я себя и чувствую. Запертой в клетке собственных страхов – только клетка эта без стен и без замка, а выйти всё равно нельзя. Я ничего не знаю о Жене. Ничего. Она как сквозь землю провалилась: не звонит, не пишет, не выходит на связь. Затерялась в огромном городе, будто его и не было никогда.
Последний раз она заходила вчера, когда меня не было дома. Я к тому моменту искала её по всему городу – обзвонила всех, кого могла, дошла до мест, о которых даже не думала. Она задержалась минут на десять. Мама потом сказала, что Женя была напряжённой, будто сжатой пружиной. Но ничего не рассказала. Просто ушла – и снова исчезла.
Где она сейчас? Всё ли с ней в порядке? Или Колесников уже добрался до неё?
Неизвестность убивает. Отчаявшись я даже хотела обратиться к Игорю, дабы привлечь к делу правоохранительные органы. Но против таких людей как Колесников не выйдет никто. И это вдвойне страшно. Я пыталась дозвониться до Алекса (хотя испытывала непрерывное смущение), но безуспешно. Единственное чего я добилась, так это перехода на голосовую почту. После той ночи он исчез.
Я помню, как проснулась в его номере совершенно голая и с болью по всему телу. Особенно было болезненно ходить, но я героически справилась с этой задачей и весь день бегала по всему городу, ища Женю. Мне пришлось побывать у нее дома, расспросить её соседей, отправиться на работу, пообщаться с сотрудниками, но все безуспешно. Была мысль найти этого Станислава, но я так и не смогла воплотить это. Этот мужчина был сплошной загадкой и найти его не представлялось возможным.
Срок данный Колесниковым истекает сегодня. Я не смогла найти Женю и не смогла ее предупредить или предпринять хоть что-нибудь. Очень надеюсь, что она последовала моему совету и просто уехала за границу, пока могла. Иначе, в противном случае, мне остаётся только молиться.
На работе я так и не смогла избавиться от этого волнения за сестру. Оно сидело где-то под рёбрами, тянуло, ныло, не давало дышать. Поэтому я почти не выходила в зал – торчала на кухне, среди кастрюль и пара, делая вид, что помогаю, хотя на самом деле просто пряталась. Меня лихорадило. По-настоящему: зуб на зуб не попадал, пальцы дрожали, и я то и дело прятала руки в карманы, чтобы никто не заметил. Влад крутился рядом, как встревоженный пёс, – заглядывал в глаза, что-то спрашивал, пытался поймать за локоть. А я не могла. Не могла смотреть ему в лицо. Не то чтобы говорить.
После случившегося с Алексом я вообще не могла смотреть на Влада. Потому что то, что по идее принадлежало ему – должно было принадлежать ему, – я отдала другому. Мужчине, на которого повелась, как последняя дура. Как девчонка, которая впервые в жизни увидела что-то опасное и решила, что сможет с этим справиться. Интересно, какая я по счёту в его списке покорённых? Двадцатая? Сотая? Хочется верить, что из всех его пассий я продержалась дольше всех. Хотя бы в этом быть первой. Хотя бы в чём-то. А вообще – хочется забыть. Просто вычеркнуть этот кусок и жить дальше, как будто ничего не было.
После того как вчера я проснулась совершенно одна – в пустой постели, в чужом номере, с головной болью и смутным ощущением, что меня использовали, – у меня вдруг открылись глаза. Резко, больно, как будто кто-то сорвал повязку. Ему было абсолютно плевать. На меня, на то, что я чувствовала, на то, что я отдала. Я была весёлым развлечением. К тому же настолько доверчивым, что подарила ему свою девственность. Чёрт возьми. Как же я была зла на себя. Как же я себя ненавидела в то утро – сидя на краю чужой кровати, глядя на смятые простыни и понимая, что он даже не потрудился оставить записку.
Хотелось волком выть от собственной ошибки. От того, что доверилась не тому. От того, что перепутала хищный блеск в глазах с чем-то настоящим. Но вместо этого я звонила ему. Снова и снова, как одержимая. Потому что мне нужна была помощь для Жени, и я была готова на всё – даже на это. Даже на унижение. Моя гордость не стоила её жизни. Я готова была отдать её всю, до последней капли, лишь бы он взял трубку.
Но Алекс не отвечал.
Он просто исчез. Вновь. Как исчезал всегда, когда становился мне нужен. А может, ему никогда и не было интересно. Может, для него это было просто ещё одно утро, ещё одна девушка, ещё один номер, который он покинет раньше, чем она проснётся.
– Алиса? – Влад мягко поворачивает моё лицо к себе, заглядывая в глаза настолько преданно, что мне хочется влепить себе пощёчину, – Ты выглядишь как призрак, принцесса. Расскажи мне.
– Ты же знаешь, нет ничего, с чем я не смогла бы справиться. – уверяю парня, подстраиваясь под его руки, которые обвили мою талию и прижали к сильному телу; ненужные воспоминания всплыли сами по себе, но я оттолкнула их, буквально вырвала с кожей, – Я лучше пойду, немного выйду и развеюсь. Нет ничего лучше, чем убирать грязные тарелки за нашими богатенькими посетителями.
Глава 13.
Деньги решают все. Абсолютно.
За деньги не купишь здоровья? Чушь. Если бы за них невозможно было купить здоровье, то больницы были бы бесплатные. Лекарства бы раздавали на улице без оплаты. Но такого нет. Даже обычные препараты стоят бешенных денег. Все операции делаются за баснословные суммы. И каков отсюда вывод? Деньги очень важны, если вы хотите сохранить своей тело.
А может за них не купить счастья? Это говорят те люди, у которых их нет. Они утешают себя этой фразой. Но так же это говорят и те, у кого неприлично много денег. Они достигли того, чего желали больше всего и остановились. Именно поэтому важно никогда не переставать совершенствоваться. Всегда стремиться к большему. Не останавливаться после достижения целей. Счастье можно купить за деньги. В этом я уверена. Это ли не счастье, когда после трудного дня тебе захотелось полететь на Мальдивы, и ты полетел туда. Возможно это слегка меркантильно звучит, но я говорю правду.
Даже свободу покупают за деньги. Имеешь их в большом количестве и ты волен делать что хочешь. Даже полиция не смеет трогать тебя. Видя тебя они с широкими улыбками уступают место, или же ретируются, дабы не попасться тебе на глаза. У тебя нет никаких ограничений. Но к чему приводит эта безнаказанность? К ужасным последствиям.
Человек становится неуправляемым, если его не держать в узде. Он творит ужасные вещи и совсем не боится расплаты. Продолжает совершать грязные дела, чувствуя себя повелителем вселенной. Но никогда не стоит забывать, что на каждого такого человека, есть сила, способная усмирить его.
*** Алекс входит небрежной, почти ленивой походкой. Так ходят люди, которым некуда спешить, – потому что весь мир и без того подождёт. Скучающее выражение лица, расслабленные плечи, руки в карманах. Он оглядывает всех присутствующих медленно, без интереса, как оглядывают мебель в чужой комнате. Его взгляд скользит по охранникам, по Колесникову, по Жене, сжавшейся на полу. И задерживается на мне.
Дольше, чем на остальных. Заметно дольше. Я чувствую этот взгляд кожей – он проходит по лицу, по волосам, спускается ниже, и я почти физически ощущаю, как он сканирует мою истерзанную шею. Он смотрит туда всего секунду – но этой секунды достаточно. Что-то в его лице меняется. Неуловимо. Уголок губ, линия брови, тень в глазах. А потом интерес пропадает. Просто исчезает, как будто кто-то задул свечу. Он отводит взгляд, вперив его в Колесникова.
Он один. Один против четверых вооружённых мужчин. У одного из них пистолет, у другого – дубинка, у третьего – что-то, что я даже не хочу рассматривать. Соотношение не в его пользу. Совсем не в его пользу.
Но почему-то именно он выглядит здесь хозяином.
Колесников – при всём своём костюме, при всей своей власти, при всей своей улыбке – на его фоне кажется мелким. Охранники – просто фоном. Даже воздух в амбаре будто стал плотнее, тяжелее, будто его придавило чьим-то присутствием. Алекс стоит посреди этого пространства, расслабленный и скучающий, и от него исходит что-то такое, от чего хочется отступить на шаг. Не потому, что он угрожает. А потому, что он вообще не считает нужным угрожать. Ему это не нужно. Он и без этого страшнее всех, кто здесь есть.
– Какой неожиданный поворот событий, – голос Алекса напоминает лёд, настолько холодный, что даже на расстоянии мне стало холодно.
Мои глаза спешат покинуть свою обитель, когда уши слышат русскую речь. Я помнила, что в ту ночь он говорил на моём родном языке, но сваливала все на разыгравшуюся пьяную фантазию. Однако, оказывается, что я не была идиоткой, а есть идиотка. Даже глупо, что я могла предположить, будто он не будет знать русского. Держа в руках половину мира, он обязан знать языки. Особенно русский. После английского и китайского он первый, который идёт в списке международных.
– Кто ты, блядь, такой? – весьма невежливо спрашивает Григорий, не скрывая своего недовольства. А потом в его глазах загорается узнаваемость, – Это ведь с тобой мы встречались в отеле, где работает эта шлюха? Я помню тебя.
Алекс медленно подходит ближе к нему, но путь ему преграждает один из охранников – тот самый, напыщенный, с ружьём наперевес. Он показательно берётся за ствол, перехватывает его поудобнее и ухмыляется. Угрожающе. Так, как умеют только люди, которые впервые в жизни почувствовали власть и теперь не знают, куда её девать.
Наверное, так выглядит ребёнок, решивший покачать права. Он ниже Алекса. Щуплый. Плечи узкие, шея тонкая, но гонору столько, будто перед нами сам Хабиб Нурмагомедов. Смешно. Если бы не было так страшно.
– Убери от меня свою игрушку, – говорит Александр. Голос его звучит почти дружелюбно. Почти. Как совет, который дают из лучших побуждений. – Иначе можешь пораниться.
Это угроза. Открытая, чистая, без единого намёка на иносказание. Настолько очевидная, что охранник сначала тушуется, замирает и переводиь взгляд на своих – ищет поддержки. Но никто не спешит ничего сказать. Все лишь смотрят. И тогда он выпрямляется – резко, будто проглотил аршин, – и достаёт из кобуры пистолет.
Я прижимаю руки ко рту. Страх, который и без того не отпускал меня ни на секунду, удваивается. Утраивается. Растёт где-то внутри, подступает к горлу, мешает дышать. Алекс не может пострадать. Он не может. Он всегда знает, что делает. У него есть запасной план. Так ведь? Так. Обязательно так.
Алекс улыбается. Люцифер позавидовал бы этой улыбке. Даже Колесникову – при всём его опыте, при всей его славе, при всех его историях про кишки и кровь, – никогда не удавалось улыбаться настолько холодно, настолько коварно и настолько угрожающе одновременно. В этой улыбке не было ничего человеческого. Только спокойное, абсолютное превосходство. Только знание, что исход уже решён. Обещание, что всё, что здесь произойдёт дальше, будет происходить по его правилам.
Глава 14.
Алекс отпустил меня только к вечеру, когда я находилась на грани такой усталости, что просто вырубалась. Глаза закрывались против воли, а тело болело настолько, что было просто невыносимо больно передвигаться. Особенно болело между ног каждый раз, когда я делала движения. Конечно, это веселило Алекса, который выглядел подозрительно довольным, лёжа в своей постели, пока я собиралась и проклинала всё на свете. В отместку, я стащила его рубашку, заметив любопытство в его глазах, но никакого возражения так и не было высказано, а значит, мне разрешается. Плюс ко всему, моя одежда находилась просто в ужаснейшем состоянии и явись я в ней в больницу, меня сразу бы выгнали.
Когда я добралась до нужного места, уже смеркалось. Но освещение больницы было мини Лас Вегасом, так что я быстро забежала туда, испытывая странный страх перед темнотой. Наверное, это связано с тем, что напали на меня в темноте. Интересно, сможет ли перерасти этот страх в фобию? По натуре, я боюсь только замкнутых пространств, а ещё клоунов. Если к этому добавится ещё и страх темноты, меня смело можно отправлять в психушку. Бояться того, что естественно, не нормально. А в моем случае ещё и противопоказано.
Замечаю всю свою семью в коридоре, полностью подавленных. Только мама ходила, никак не в состоянии найти себе место; однако, как только её глаза нашли меня, напряжение спало в её теле, и робкая улыбка появилась на губах. Подхожу ближе к ним, игнорируя всех, кроме мамы и Сони. Обе следят за мной, особенное внимание уделяя моей рубашке. А точнее рубашке Алекса. В глазах плескается интерес, но потом горечь произошедшего вновь наполняет их.
– Какие прогнозы врачей? – интересуюсь сразу.
– У нее легкое сотрясение, сломано пару рёбер и было внутреннее кровотечение, но врачи успели. Ребёнка не удалось спасти, – шепчет Соня, обнимая себя руками, – Хотя, это даже не был ребёнок. У нее было всего лишь четыре недели. Ты знала, что у нее на руках шрамы от ожогов? – внезапно зелёные глаза впиваются в мои настолько отчётливо, что мне приходится сделать шаг назад. – Кто-то использовал её тело вместо пепельницы. У тебя есть подозрения, кто это может быть?
Станислав Викторович Игнатьев.
Его мне предоставил Алекс, сразу после нашего марафона, со всей прилегающей информацией. Кто родители, где учился, кем работает и так далее. Были даже имена его лучших друзей, а так же всех девушек, с которыми у него когда либо были отношения и даже, в каких позах они совокуплялись. Мои глаза с трудом удержались в своих орбитах, пока я все это читала, так что, на вопрос Сони, у меня определённо есть ответ, но придерживаю его для себя. Им незачем знать обо всем. Я решу всё сама.
– С кем ты была? – голос бабушки полон холода, отчуждения и подозрительности. В отличие от своей дочери и внучки, она не предпочла культурное молчание и решила сразу перейти к нападению. – Пока твоя сестра борется за свою жизнь, ты развлекаешься с каким-то парнем?
Скрещиваю руки на груди, пытаясь отгородиться.
– Это не какой-то парень, – перекривляю её манеру общения, увидев огонек злости, – Тот, чья рубашка сейчас на мне и с кем я развлекалась, может с легкостью купить всю нашу страну и оставить себе ещё сдачу. Так что советую выбирать слова в следующий раз. Не стоит называть каким-то парнем того, кто способен уничтожить твой бизнес, как незаметное насекомое.
С каждым моим словом её глаза все расширяются и в них появляется алчность. Она как Голлум, шипящий: "Моя прелесть", только при виде денег и неких возможностей. Мне настолько мерзко от того, что в нас одна кровь, что я вхожу в палату к Жене, которая мирно лежала на больничной койке, совершенно не осознавая что произошло.
Её лицо было спокойным, глаза закрыты, а губы расслаблены. Увидев её в том амбаре, я думала, что потеряю свою сестру навсегда. Со стороны её раны выглядели ужасно; мне действительно казалось, будто это конец. Но как же я ошибалась. Сейчас она лежит передо мной, абсолютно живая, просто слегка потрепанная. Не то чтобы это моя вина, но укол совести невозможно не почувствовать. Она потеряла ребёнка, едва не умерла и это вина только одного человека, о котором я узнала достаточно, чтобы его уничтожить.
Честно признаться, несмотря на все крики моей порядочности, иметь Алекса на своей стороне – это привилегия. И не одна. Помимо точной биографии Станислава, мне подыскали несколько компроматов. Настолько сочных, что пальцы чешутся – так и хочется пустить их в дело. Я перечитала эти бумаги столько раз, что помню их наизусть. Каждую строчку. Каждую дату. Каждое имя, которое лучше бы никогда не всплывало. Там есть всё: сделки, люди, суммы, подписи. Стас в этих документах не просто нехороший человек – он ходячее преступление, которое слишком долго считало себя неуязвимым.
И у меня есть два варианта. Первый – сдать его властям. Он ведь так старательно играет в законопослушного гражданина: костюм, галстук, благотворительность, улыбка с обложки. Одно письмо – и от этой улыбки останется пепел. Но властям я не доверяю. Совсем. У них свои игры, свои ставки, и я не хочу оказаться разменной монетой в чужом раскладе.
Второй вариант – сдать его Колесникову. Как залог. Как подарок. Как жест доброй воли. Но Колесников автоматически приписан к числу врагов. С ним договариваться – всё равно что лезть в пасть к зверю и надеяться, что он примет тебя за свою. Он не примет. Он просто проглотит – и не заметит.
Остаётся надеяться на свои силы. И, может быть, немного на Алекса. Всего немного. Совсем чуть-чуть. Может, в силу наших... отношений – я до сих пор не знаю, как их назвать, – он сможет мне помочь. Может, он не просто так появился в тот вечер. Может, ему тоже что-то нужно от Стаса. Может, у нас общий враг.
Глава 15.
Рассказать вам, как выглядит безвыходность?
Это когда ты позволяешь своей матери выбирать тебе свадебное платье, потому что тебе абсолютно плевать на него. Когда твоя будущая свекровь щебечет вокруг тебя, насколько ты прекрасная, а тебе ничего не остаётся, кроме как кивать, с потухшим взглядом. На каждое их: "за любовь", ты мысленно отвечаешь: "надеюсь я умру прежде, чем все это закончится". А на любое проявление внимание от будущего мужа, отвечаешь только зазубренными фразами по типу: "спасибо", "мне очень приятно".
Моя жизнь превратилась из полной разноцветных мечтаний в потускневшую рутину, лишенную всякого смысла. Всё вокруг перестало иметь значение, кроме свадьбы. Той самой, которую я уже терпеть не могу. Почему "уже"? Я никогда её не любила и не желала. Это была вынужденная мера, за которую я сейчас расплачиваюсь. А ведь сегодня мой день рождения. Праздник, на котором я должна сверкать, как бриллиант, и широко улыбаться, словно у меня не болит челюсть. Но вместо этого, я сижу на кухне, вместе с мамой, которая, взяв небольшой отпуск, засела на кухне.
– Сегодня придёт Вадим и его семья, Алиса! – весело тараторила она, намеренно игнорируя моё совершенно безрадостное состояние. В первые дни мама пыталась меня отговорить, убеждала, что деньги мы сможем найти и без таких крайних мер, но потом смирилась, и даже вошла во вкус. – Я все думаю, что мы подадим к столу? Есть идеи?
– Мышьяк. – отвечаю безразлично, водя кончиком пальца по экрану телефона, на который без остановки приходят сообщения с поздравлениями.
– Его я рассчитывала подать на десерт, – поджала мама губы, – А как основное блюдо?
– Не знаю мам, мне все равно!
Выбегаю из кухни, прямо в свою комнату.
Спросите, как выглядит мой жених?
Он, безусловно, хорош собой. Правильные черты, дорогой костюм, уверенная осанка – всё на месте, всё как надо. Но в нём нет ни тепла Влада, ни той опасной глубины, что я вижу в Александре. Он меньше каждого из них. Не ростом – тут как раз всё в порядке. А чем-то другим. Тем, что не измеряется сантиметрами. И от этого моё хрупкое сердце трещит по швам – тихо, почти неслышно, но с каждым днём всё глубже.
Особенно после последнего скандала с моим парнем. Бывшим парнем. Слова Влада – про то, что я корыстная и меркантильная, – до сих пор бьются в голове, как птица в стекло. Раз за разом. И каждый раз больно так, что хочется лезть на потолок. Я не сказала ему. Не успела. Не нашла ни минуты, ни слов, ни смелости. Он так и не узнал, ради чего я всё это сделала. Хуже всего то, что он не узнал, как сильно я его люблю. Просто не успел узнать.
А моя последняя фраза, брошенная на прощание, до сих пор оставляет сухость во рту и тошноту в желудке:
– Прости. Но в данный момент я должна выбирать будущее вместо настоящего.
Вадим – моё будущее. Моё обеспеченное, безбедное, стерильно-чистое будущее. То самое, в котором я буду сидеть в запертой клетке с незнакомым человеком, которого не знаю и знать не хочу. Мне тошно от взглядов, которые он бросает на меня. Что-то между страстью и неловкостью – будто он ещё не решил, привлекает ли его моё тело настолько, чтобы взять меня в жёны. Будто он всё ещё взвешивает, стоит ли делать этот шаг. Я его не виню. Честно. Будь моя воля – ноги бы моей не было на этой свадьбе. Но у судьбы, видимо, другие планы. Свои, продуманные, с прицелом на что-то, чего я никогда не увижу.
Что ж. Если мне уготовано стать чьей-то рабыней – только чтобы спасти родственников, – я не против. Я справлюсь. Я всё выдержу. Вопрос лишь в том, останется ли во мне что-то живое к тому моменту, когда всё это закончится. И, если честно, я боюсь, что ответ мне не понравится.
Женю отправили в Германию. Она уже идёт на поправку – не настолько, чтобы вернуться, но достаточно, чтобы звонить и ругать меня по видеосвязи. Я впервые видела её такой: заботливой и нервной одновременно. Наверное, это плоды психотерапии. Или того, что она наконец вырвалась из отношений, в которых её медленно убивали.
Оказалось, Станислав был прав. На её теле жили шрамы – маленькие, круглые, от затушенных сигарет. Я не спрашивала, как она согласилась на такое. Не потому, что не хотела знать. Потому что боялась, что она расскажет. Врачи говорят, что со временем это уйдёт. Шрамы – да. А то, что под ними, – не знаю. Семья Вадима платит большие деньги за её лечение. Не знаю, чем они руководствуются – совестью, расчётом или просто желанием выглядеть прилично. Но я благодарна. Хотя бы за это.
Кстати, от Станислава тоже ничего не слышно. О Колесникове я вообще молчу – он исчез с радаров так, будто его никогда и не было. Не знаю, где эти двое. И, честно говоря, они последние, о ком я сейчас думаю.
Мне даже плевать на Алекса, который так же перестал выходить на связь, окончательно потеряв всякий интерес ко мне. Я дважды видела его в компании с Илоной – она просто расцветала рядом с ним, как цветок, которому наконец дали свет. Мне не больно. По крайней мере, не так, как от потери Влада. Но Александр был моей единственной надеждой. И грустно, что именно его я потеряла первым. Раньше, чем успела понять, был ли он вообще моим.
Бизнес бабушки пошёл ввысь. Скачок, прорыв, небывалый рост – называйте как хотите. Главное, что теперь я снова любимая внучка. Она звонит, она заходит, она приносит пироги и спрашивает, как мои дела, – заботливо, ласково, с той самой улыбкой, которой она умеет убеждать всех вокруг, что она добрая бабушка. Наши отношения налаживаются. Нагло, цинично, с полным игнорированием боли в моих глазах. Ей абсолютно плевать, как я себя чувствую. Ей плевать, что я не сплю ночами и вздрагиваю от каждого шороха. Ей плевать, что я разучилась смеяться по-настоящему. Ей важно только одно: я приношу выгоду. Значит, я снова достойна любви.
