Текст книги "Шеф с системой. Крепость (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Ваше Сиятельство?

– Планы меняются, капитан. Завтра я лично еду в Слободку.

– Сколько людей брать?

Оболенский помолчал, просчитывая варианты.

Можно было взять всех. Окружить дом Веверина, выломать двери, схватить повара. Именно так поступил бы тупой исполнитель, который думает только о результате.

Но Оболенский не был тупым исполнителем.

Он видел новую стражу Слободки. Все битые жизнью мужики. Щука – портовый король – тоже считает Веверина своим партнёром. Если начать штурм, эти люди вмешаются и будет кровавая баня. Его гвардейцы не могут штурмовать укреплённый район. Их слишком мало.

Нет. Так нельзя.

– Десять человек, – сказал Оболенский. – Лучших. Полный доспех и подготовь крытый возок с кандалами.

Ермолов нахмурился.

– Десять? Для захвата объекта с охраной?

– Для сопровождения. Я сам поговорю с Вевериным.

– А если он откажется?

– Он не дурак. Поймёт, что выбора у него нет. Когда за тобой приходит Ревизор Тайного Приказа с личным приказом Великого Князя – ты либо едешь добровольно, либо едешь в кандалах. Третьего варианта не существует.

Ермолов кивнул, но в глазах его читалось сомнение.

– А если всё-таки будет сопротивляться?

Оболенский посмотрел на него тяжёлым взглядом.

– Тогда ты возьмёшь остальных и стражу города, и окружишь Слободку. Никого не выпускать, никого не впускать. Но это – крайний случай. Я рассчитываю обойтись разговором.

Он повернулся к выходу, потом остановился.

– И ещё, капитан. Князь хочет алхимика живым и целым. Руки, голова, язык – всё должно работать. Если кто-то из твоих людей повредит объект – я лично сниму с него шкуру. Ты понял?

– Понял, Ваше Сиятельство.

Оболенский вышел на улицу и посмотрел в сторону Слободки. Там, за тёмными крышами, светились окна дома Веверина. Мальчишка наверняка ужинал со своими сиротами, считал дневную выручку, строил планы на завтра.

Бедный дурак. Он думал, что выиграл. Думал, что договорился с Ревизором, откупился двумя гвардейцами и теперь может спокойно работать.

Он не знал, что здесь строят только с разрешения Государя, а Государь решил иначе.

Завтра Оболенский придёт к нему лично. Объяснит ситуацию. Предложит поехать добровольно – с почётом, в тёплой карете, как гость, а не как пленник. Веверин умный, он поймёт.

А если не поймёт – что ж. Тогда крытый возок и кандалы.

В любом случае, через неделю алхимик будет стоять на коленях перед Великим Князем.

Как и было приказано.

Глава 14

Гвардейцы попытались меня остановить у кареты.

– Куда направляетесь? – старший шагнул наперерез, положив руку на меч.

Я посмотрел на него спокойно. Молодой, лет двадцать пять, с цепким взглядом и квадратной челюстью. Хороший солдат, исполнительный, но сейчас он стоял между мной и умирающей женщиной.

– В особняк Шуваловых. Там больная, которой нужна моя помощь.

– Мы должны сопровождать…

– Тогда садитесь в карету или бегите следом. Мне всё равно.

Я обошёл его и забрался внутрь, пристроив сундук на сиденье рядом. Катерина Андреевна и Глеб Дмитриевич уже сидели напротив. Кучер ждал знака.

– Трогай, – сказал Глеб Дмитриевич.

Карета дёрнулась и покатилась по заснеженной улице. Я обернулся к заднему окну. Гвардейцы стояли у крыльца и смотрели нам вслед. Один что-то говорил другому, размахивая руками. Потом оба сорвались с места и побежали в сторону центра города.

Доложат Оболенскому. Ну и пусть докладывают.

– Они приведут Ревизора, – сказала Катерина Андреевна, проследив мой взгляд.

– Вероятно.

– И вас это не беспокоит?

Я повернулся к ней.

– Екатерина Андреевна, ваша мать умирает прямо сейчас. Оболенский может подождать.

Она замолчала и отвернулась к окну. Глеб Дмитриевич смотрел на меня с интересом, но тоже молчал. Умный старик. Понимал, что сейчас не время для разговоров.

Карета катилась через город, подпрыгивая на ухабах. Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться на том, что меня ждало.

* * *

Особняк Шуваловых встретил нас запахом болезни.

Я почувствовал его сразу, едва переступив порог. Так пахнет тело, которое отравляет само себя.

Слуга провёл нас наверх, в спальню хозяйки. Шувалов ждал у двери, бледный и осунувшийся. При виде меня он вздрогнул, но ничего не сказал. Просто отступил в сторону, пропуская внутрь.

Комната была большой и светлой, с высокими окнами, задёрнутыми шторами. У кровати горели свечи, хотя за окном стоял день. Рядом с больной топтался старик в чёрном – местный лекарь, судя по саквояжу с инструментами.

– Кто это? – спросил он, увидев меня.

– Человек, который попробует сделать то, что вы не смогли, – ответил Глеб Дмитриевич. – Отойдите, Фёдоров.

Лекарь открыл рот, чтобы возразить, но что-то увидел в глазах старого воеводы и передумал, поэтому поспешно отступил к стене, прижимая к груди саквояж.

Я подошёл к кровати.

Евдокия Андреевна лежала на спине, укрытая до подбородка. Лицо её было осунувшееся, с запавшими щеками и заострившимся носом. Кожа отливала нездоровой желтизной, будто её вымазали воском. Я осторожно приподнял веко. Даже белки глаз были жёлтыми.

Дышала она часто и поверхностно. Живот под одеялом был вздут.

Плохо. Очень плохо.

Я откинул одеяло и положил руку ей на живот. Кожа горячая, натянутая как барабан. При лёгком нажатии справа, под рёбрами, больная застонала, не приходя в сознание.

– Давно она без сознания? – спросил я, не оборачиваясь.

– С ночи, – ответил Шувалов. – Вечером ещё говорила, жаловалась на боль, а к полуночи затихла и больше не просыпалась.

Я достал из сундука тонкую иглу и чистый белый платок. Обеззаразил иглу над свечой и протер настойкой, а потом уколол палец больной и выдавил каплю крови на ткань.

Кровь была густой и тёмной.

Анализ ингредиентов.

Система отозвалась мгновенно, разворачивая перед внутренним взором строки диагноза.

Объект: человек.

Состояние: критическое.

Первичный фактор: Острый мышечный спазм желчных путей. Полная закупорка протока скоплением мелких камней и желчного песка. Желчь поступает в кровь.

Вторичный фактор: Хроническая интоксикация солями ртути. Фильтрация печени нарушена.

Прогноз: Разрыв желчного пузыря и обширный сепсис через 6–8 часов.

Я свернул платок и передал служанке, чтобы выбросила. Повернулся к остальным.

Катерина Андреевна стояла у двери, сжимая руки. Глеб Дмитриевич замер рядом с ней, не сводя с меня глаз. Шувалов переминался с ноги на ногу, ожидая приговора. Лекарь Фёдоров жался к стене.

– Вы, – я указал на лекаря. – Чем вы её лечили?

Старик заморгал.

– Я… стандартное лечение при желчной болезни. Кровопускание для отвода дурной крови. Пиявки на область печени и пилюли для очищения…

– Пилюли, – я повторил эти слова медленно, чувствуя, как внутри поднимается злость. – Те, что с ртутью?

– Ртуть очищает тело от…

– Ртуть её убивает. Вы травили её своими пилюлями, и теперь её печень еле работает.

Лекарь побледнел.

– Я действовал по канонам! Все лучшие врачи…

– Вон.

– Что?

– Вон отсюда. Сейчас же.

Фёдоров посмотрел на Шувалова, ища поддержки. Тот отвёл взгляд.

– Пётр Андреевич, я…

– Уходите, Фёдоров, – сказал Шувалов тихо. – Просто уходите.

Лекарь подхватил саквояж и выскользнул за дверь, бросив на меня ненавидящий взгляд. Мне было плевать. Я повернулся к остальным.

– У нее проток забит мелким камнем и песком. От боли начался спазм, проток сжался намертво. Желчь не уходит в кишку, а впитывается в кровь, отравляя её заживо. А лекари своими ртутными пилюлями добили и без того барахлящую печень. Если спазм не снять, через несколько часов пузырь лопнет, и всё – конец.

Катерина Андреевна прижала ладонь ко рту.

– Можно что-то сделать?

– Камени за день не растворить. Это работа на месяцы. Но я могу снять спазм протока. Если получится, желчь уйдёт в кишечник, давление спадёт, и мы выиграем время.

– А если не получится? – спросил Глеб Дмитриевич.

Я посмотрел ему в глаза.

– Тогда к утру она умрёт. Желчный пузырь лопнет, начнётся воспаление брюшины. Я смогу только облегчить её уход.

В комнате повисла тишина. Катерина Андреевна смотрела на мать, и по её щекам текли слёзы. Шувалов стоял как каменный.

– Делайте, – сказал Глеб Дмитриевич. – Что вам нужно?

Я начал перечислять.

– Медвежья желчь. Свежая или сушёная, без разницы. Корень красавки или на крайний случай дикая мята. И алкоголь, самый крепкий, какой найдёте.

Шувалов кивнул.

– Медвежья желчь есть в охотничьих запасах. Алкоголь тоже найдём. А вот красавка…

– Пошлите к аптекарям или травникам. Скажите, что нужен свежий корень. Пусть не жалеет денег и не торгуется. Время дороже.

Шувалов выскочил за дверь, крикнув слугам.

Я снова повернулся к больной. Положил руку ей на лоб, чувствуя жар воспалённого тела. Потом наклонился к её уху.

– Держись, боярыня. Я тебя вытащу.

Она не ответила. Только застонала тихо, не приходя в сознание.

Слуги Шувалова оказались расторопными.

Не прошло и четверти часа, как в комнату принесли всё, что я просил. Медвежья желчь в глиняном горшочке, запечатанном воском. Бутыль крепкого хлебного полугара и свежий корень красавки, завёрнутый в тряпицу, – видно, гонец нашёл аптекаря и не поскупился на серебро.

– Мне нужен очаг, – сказал я Шувалову. – Здесь слишком жарко натоплено, температуру не удержу. Есть в доме место, где огонь послабее?

– В малой гостиной внизу. Там камин, можно подбросить углей сколько нужно.

– Ведите.

Мы спустились на первый этаж. Малая гостиная оказалась уютной комнатой с низким потолком и широким камином, в котором тлели угли. То, что надо.

Я разложил припасы на столе у окна и принялся за работу. Нарезал корень красавки на тонкие ломтики, ссыпал их в медную плошку и залил спиртом. Потом пристроил плошку на железную треногу над углями и начал следить за нагревом.

Глеб Дмитриевич подошёл ближе, наблюдая за моими руками.

– Объясните мне, Александр Владимирович. Что именно вы собираетесь делать?

Я не стал отмахиваться. Старый воевода имел право знать, чем я буду поить его сестру.

– У Евдокии Андреевны желчный проток забит песком и мелкими камнями. Сам по себе это ещё не смертельно, люди годами живут с такой напастью, но сейчас проток схватил спазм и желчь перестала выходить. Она копится внутри, давит на стенки пузыря и просачивается в кровь. Отсюда желтизна.

Я взял корень красавки и начал очищать его.

– Красавка расслабляет гладкие мышцы. Если я правильно рассчитаю дозу, спазм отпустит, проток расширится, и желчь хлынет в кишечник. Давление упадёт, угроза разрыва исчезнет.

– А камни? – спросила Катерина.

– Камни, скорее всего, мелкие. Во всяком случае я на это надеюсь. Когда проток расслабится, часть из них выйдет сама вместе с желчью. Остальные будем растворять постепенно, медвежьей желчью и диетой. Это работа на месяцы, но она посильная.

Глеб Дмитриевич кивнул. Катерина Андреевна подошла ко мне.

– Чем я могу помочь?

– Запоминайте, что я буду говорить. Когда ваша мать очнётся, её нужно будет кормить особым образом. Никакого жирного мяса, сливок и сладкой каши. Только постная еда и еще нужно будет добавлять горькое. Редька, полынные отвары, одуванчик, цикорий. Горечь заставляет печень работать, гонит желчь и не даёт ей застаиваться.

– Я запомню.

– И ещё. Никаких пилюль с ртутью. Вообще никаких лекарств с ртутью, серой или свинцом. Ваш лекарь по незнанию травил её и теперь печень еле справляется. Ей нужен отдых и чистая еда, а не новые яды.

Катерина Андреевна сжала губы.

– Я прослежу.

Я кивнул и вернулся к плошке. Полугар менял цвет, вытягивая из корня алкалоиды. Светло-жёлтый, потом янтарный. Ещё немного, и можно будет снимать.

Ментальная выносливость помогала держать концентрацию. Я чувствовал жар углей, видел, как поднимаются пузырьки в спирте. Главное – не перегреть. Слишком горячо, и алкалоиды разрушатся. Слишком холодно, и экстракция займёт часы, которых у нас нет.

Снизу донёсся шум.

Сначала я не обратил внимания. Мало ли что происходит в большом доме, но шум нарастал. Грохот распахнувшейся двери, лязг металла, чьи-то голоса. Потом тяжёлые шаги в коридоре, много шагов.

Дверь гостиной распахнулась, и на пороге вырос Оболенский.

За его спиной маячили гвардейцы в полном доспехе. Десять человек, может больше. Ревизор окинул комнату быстрым взглядом. Увидел меня у очага, Глеба Дмитриевича у стены, Шувалова у окна. Его глаза сузились.

– Ты оставил моих людей у крыльца, Веверин, – голос его прозвучал ровно, но за этим спокойствием чувствовалась угроза. – Они приставлены к тебе не для украшения.

Я не обернулся. Спирт в плошке как раз достиг нужного цвета.

– Они могли поехать со мной. Я предлагал. Они предпочли бежать к вам с докладом.

– Не юродствуй.

Оболенский шагнул в комнату. Гвардейцы двинулись за ним, заполняя пространство у двери.

– Великий Князь желает видеть тебя при дворе. Немедленно. Собирайся.

Я помешал варево деревянной лопаткой, проверяя густоту.

– Наверху умирает женщина. Мне нужно закончить лекарство.

– Это не обсуждается.

– Сядь и жди, Оболенский, – сказал я, продолжая помешивать варево. – У меня человек умирает наверху. Доварю лекарство – поговорим.

Оболенский сделал знак гвардейцам.

– Взять его.

Гвардейцы шагнули вперёд.

И тогда Глеб Дмитриевич и Шувалов молча встали между ними и мной. Сталь вышла из ножен с тихим шелестом.

Два старых воеводы против десятка имперских псов.

– Дмитрий Васильевич, – голос Глеба Дмитриевича прозвучал спокойно. – Этот человек лечит мою сестру. Пока он не закончит, никто его не тронет.

Оболенский остановился.

Я видел краем глаза – как он оценивает расстановку сил, просчитывает варианты. Умный человек, опытный. Он понимал, что сейчас произойдёт, если его люди двинутся дальше.

Глеб Дмитриевич стоял расслабленно, но я заметил, как он чуть сместил вес на переднюю ногу. Такие бойцы в первое же мгновение уходят с линии атаки и бьют в ответ, пока противник не успел опомниться.

Шувалов держался более открыто. Он вытащил шестопер и шагнул вперед ближе к двери, чтобы если что не дать вломиться всему отряду.

– Вы понимаете, что делаете? – спросил Оболенский. Голос его оставался бесстрастным. – Это сопротивление Тайному Приказу. За такое вешают.

– Мы защищаем гостя в собственном доме, – ответил Глеб Дмитриевич. – По законам Вольного города хозяин отвечает за безопасность того, кого принял под свой кров. Или Тайный Приказ отменил древнее право гостеприимства?

Оболенский промолчал. Он знал этот закон. Если нарушить его открыто – значит поднять против себя весь город.

Я снял плошку с треноги и поставил остывать на каменную плиту у очага. Времени оставалось мало. Ещё несколько минут, и можно будет процеживать.

– Ревизор, – сказал я, не оборачиваясь. – Ты пришёл в чужой дом с оружием. Напугал слуг, устроил переполох. Ради чего? Чтобы забрать меня на полчаса раньше?

– Великий Князь не любит ждать.

– Великий Князь в Княжеграде. Ему всё равно, приеду я сегодня вечером или завтра утром, а вот боярыне Шуваловой не всё равно. Она умрёт, если я не закончу.

Я повернулся к нему.

Оболенский смотрел на меня своими мёртвыми глазами. Он мог приказать атаковать. Его люди смяли бы стариков за минуту, но в этом случае кровь прольётся с обеих сторон, будет шум. Но самое главное – он рисковал получить труп вместо живого алхимика.

– Сколько тебе нужно времени? – спросил он наконец.

– Полчаса. Может меньше.

Ревизор помолчал.

– Полчаса, – повторил он. – Ни минутой больше.

Он отступил к стене и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Гвардейцы остались стоять у двери, не убирая рук с оружия.

Глеб Дмитриевич и Шувалов переглянулись, но оружие не опустили.

Я вернулся к плошке. Вытяжка уже достаточно остыла. Я процедил её через чистую ткань в стеклянный флакон, добавил несколько капель медвежьей желчи и взболтал.

Эликсир получился мутным, с резким горьким запахом. Красавка и желчь. Два яда, которые в правильной пропорции становились лекарством.

– Катерина Андреевна, – сказал я. – Идёмте наверх.

Она кивнула и двинулась к двери. Гвардейцы расступились, пропуская её. Я пошёл следом, держа флакон в руке.

На пороге я остановился и посмотрел на Оболенского.

– Когда закончу – поговорим. О Князе, о твоих планах, обо всём. Но сначала я сделаю свою работу.

Ревизор ничего не ответил. Только кивнул гвардейцам и отправился следом.

Мне было плевать. Наверху умирала женщина, и это сейчас было важнее всего остального.

Я поднялся по лестнице в спальню.

Евдокия Андреевна лежала так же, как я её оставил. Дышала она часто и поверхностно.

Времени оставалось мало. Я чувствовал это по тому, как она постанывала при каждом вдохе. Желчный пузырь был на пределе.

– Помогите мне приподнять её, – сказал я Катерине.

Она подошла к кровати и осторожно приподняла мать за плечи. Голова больной откинулась назад, рот приоткрылся. Хорошо. Так легче будет влить лекарство.

Я поднёс флакон к её губам и начал вливать эликсир по капле, следя, чтобы она глотала. Горло дёрнулось, больная закашлялась, но продолжала глотать. Я влил половину флакона и остановился.

– Укладывайте.

Катерина Андреевна опустила мать на подушки и отступила, прижав руки к груди и смотрела на меня с надеждой и страхом одновременно.

– Теперь ждём.

Минуты тянулись медленно. Я стоял у окна, глядя на заснеженный двор и прислушиваясь к дыханию больной. Снизу доносились приглушённые голоса – люди Оболенского ждали в гостиной.

Сам он стоял здесь и сверлил меня взглядом.

Прошло пять минут. Ничего не изменилось. Евдокия Андреевна лежала неподвижно, только грудь мерно вздымалась.

Катерина Андреевна посмотрела на меня с немым вопросом. Я покачал головой. Рано. Красавке нужно время, чтобы добраться до желчных протоков и расслабить мышцы.

На десятой минуте больная застонала.

Её тело дёрнулось, спина выгнулась, и она вдруг согнулась пополам, схватившись за живот обеими руками. Катерина Андреевна вскрикнула и бросилась к ней, но я перехватил её за плечо.

– Не мешайте. Лекарство работает.

Евдокия Андреевна стонала и корчилась на постели. Со стороны это выглядело неприятно, но я видел то, чего не видела её дочь. Вздутый живот опадал на глазах, теряя ту страшную натянутость, которая грозила разрывом. Желчь пошла. Спазм отпустил. Если бы не Дар, которым я зарядил зелье, то так быстро бы не получилось.

Через минуту всё кончилось. Больная обмякла на подушках и затихла. Дыхание её стало ровным и глубоким.

Я подошёл к кровати и положил руку ей на живот.

– Кризис миновал.

Екатерина прижала ладонь ко рту. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась.

– Она будет жить?

– Будет, если станете соблюдать диету и давать ей остаток эликсира по три капли утром и вечером. Через неделю желтизна начнёт спадать. Через месяц она сможет вставать.

Я протянул ей флакон с остатками лекарства.

– Берегите это. Второй раз я приготовить не успею.

Она взяла флакон обеими руками и прижала к груди.

– Александр… Я даже не знаю, как…

– Потом, – я направился к двери. – Сейчас мне нужно поговорить с Оболенским. Идем Дмитрий Васильевич. Ты увидел достаточно.

Мы спустились в гостиную.

– Теперь можем обсудить твоё предложение, – бросил я ему.

Ревизор открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент с улицы донёсся шум. Лязг железа, крики.

Один из гвардейцев Оболенского, шагнув к окну, выглянул во двор и тут же отшатнулся. Его рука, только что уверенно лежавшая на эфесе меча, дрогнула и безвольно опустилась.

– Ваше Сиятельство… – голос закованного в броню волкодава сорвался на сип. – Двор… оцеплен.

Оболенский раздраженно отдвинул его плечом и выглянул сам.

Я увидел, как дернулся его кадык. Впервые за всё время нашего знакомства ледяная маска Ревизора Тайного Приказа дала трещину. В его мертвых глазах мелькнул ужас.

– Какого дьявола… – прошептал Оболенский, отступая от окна.

Дверь гостинной распахнулась и в нее ввалился слуга Шувалова. Он не устоял на ногах, и рухнул на колени, цепляясь за косяк трясущимися руками. Лицо старика было цвета пепла, а глаза выкатились от страха.

– Петр Андреевич… Ваше Сиятельство… – заикаясь и судорожно глотая воздух, засипел слуга. – Там… серебряные кресты…

Шувалов побледнел так же резко, как и слуга.

– Кто там⁈ Говори внятно! – рявкнул он, но голос его прозвучал надломленно.

Слуга поднял безумный взгляд и выдохнул:

– Церковники. Владычный полк.

Глава 15

Ворота Вольного города показались на рассвете.

Панкрат натянул поводья, и конь перешёл с галопа на рысь. За спиной слитно замедлились пятнадцать всадников. Савва поравнялся с ним, вопросительно глянул из-под капюшона.

– Входим строем, – сказал Панкрат.

Десятник кивнул и отстал, передавая приказ по цепочке.

Панкрат смотрел на приближающиеся стены и чувствовал, как просыпается в груди что-то старое, давно забытое. Двадцать лет он был священником. Служил литургии, исповедовал, отпевал, крестил. Носил заштопанную рясу и стоптанные сапоги. Забыл, каково это – сидеть в седле боевого коня, чувствовать на плечах тяжесть кольчуги, знать, что за тобой идут люди, готовые убивать по твоему слову.

Сейчас всё вернулось.

Под чёрным плащом блестела старая броня, которую он хранил на дне сундука все эти годы. На поясе висела булава с гранёным навершием. Серебряный перстень с крестом и мечом холодил палец.

Сотник Панкрат. Владычный полк. Он снова стал тем, кем был когда-то.

И сейчас он ехал отдавать долг.

Церковь отдаёт долги. Всегда.

У ворот их заметили издалека.

Стражники высыпали на стену, разглядывая приближающийся отряд. Панкрат видел, как они переглядываются. Один побежал куда-то вниз, а другие схватились за оружие

Отряд подъехал к воротам и остановился. Створки были закрыты, в бойнице торчала голова десятника в помятом шлеме.

– Стой! – крикнул он, стараясь придать голосу твёрдость. – Кто такие? Подорожную!

Панкрат не ответил. Он просто посмотрел на десятника, и тот осёкся на полуслове, разглядывая всадников вблизи

Все в чёрных плащах. Кресты с мечами на груди. Боевые кони, которые стоили как целая деревня. Лица, скрытые капюшонами.

Десятник побледнел. До него дошло, наконец. Может, видел когда-то в детстве, может, слышал от отца или деда о Церковных воинах, что стоили десятка дружинников. Воинах, которые бились в самых страшных сражениях и карали именем Господа еретиков и отступников, что несли вред людям.

– Открывай, – сказал Панкрат.

Голос его прозвучал негромко, но десятник дёрнулся.

– Я… мне нужно доложить…

– Открывай, воин. Не испытывай судьбу.

Десятник исчез из бойницы. Через минуту заскрипели петли, и створки начали расходиться в стороны.

Панкрат тронул коня.

– В Слободку как ехать? – рыкнул он, свесившись с седла.– Так, прямо и направо, там не ошибётесь, – проблеял десятник.

Отряд въехал в город. Копыта грохотали по мостовой, плащи развевались на ветру. Люди на улицах шарахались к стенам, прижимались к заборам. Купец, тащивший санки с товаром, бросил их посреди дороги и нырнул в переулок. Женщина с коромыслом выронила вёдра и застыла, крестясь.

Серебряный крест с мечом внушали страх и уважение.

Они свернули на боковую улицу, оставляя позади торговые ряды и богатые дома. Дорога пошла вниз, к порту и ремесленным кварталам. Здесь было беднее, но люди реагировали так же.

Панкрат не обращал на них внимания. Он думал о Сашке.

Парень не знал, что Панкрат два дня шёл через лес, что стоял перед Иларионом и спорил с ним, рискуя головой. Теперь Церковь решила взять его под крыло и пятнадцать лучших бойцов Севера скачут сейчас по улицам Вольного города, чтобы стать его щитом.

Скоро узнает.

Слободка показалась впереди. Панкрат увидел строящиеся павильоны, штабеля брёвен, людей с топорами и пилами. Район кипел работой, несмотря на мороз.

Отряд въехал на главную улицу и остановился. Мужики побросали инструменты и попятились, глядя на всадников в чёрных плащах. Кто-то перекрестился, один юркнул за штабель досок.

Панкрат огляделся. Он не знал, где живёт Сашка. В прошлый раз они встречались в Бобровке, а здесь он был впервые.

– Эй, – окликнул он ближайшего мужика, здоровенного детину с топором в руках. – Где дом Веверина?

Детина сглотнул, но топор не опустил. Смотрел настороженно, оценивающе. Не трус, подумал Панкрат. Хорошие люди у Сашки.

– А вам зачем? – спросил мужик хрипло.

– Дело к нему. Церковное. Доброе дело, так что не тушуйся.

Мужик переглянулся с товарищами. Потом махнул рукой в конец улицы.

– Там живёт. Дом в два этажа и детишек целая орава. Не ошибётесь.

– Добро. Будь здоров, – кивнул Панкрат и хлопнул коня пятками по бокам.

Отряд с грохотом остановился у крыльца. Кони храпели, переступали копытами по утоптанному снегу.

Панкрат огляделся.

Из дома выглянули трое разновозрастных ребятишек в добротных тулупчиках и крепких валенках. Одежда по размеру, лица сытые, румяные. Они смотрели на всадников с любопытством и без страха.

Один из них, вихрастый мальчишка, спустился с крыльца и направился прямо к отряду.

Он подошёл к его коню и задрал голову, разглядывая всадника снизу вверх.

– Дяденька, – сказал он деловито, – а вы к Сашке приехали?

Панкрат спешился. Опустился на одно колено, чтобы оказаться с мальчишкой на одном уровне.

– К нему. А ты кто будешь?

– Гриша. Я тут живу. А вы кто?

– Отец Панкрат. Из Бобровки. Сашка меня знает.

Гриша наморщил лоб, вспоминая.

– Бобровка… Это где чахотка была? Сашка там мальчишку лечил. Вы тот самый поп?

– Тот самый.

Мальчишка просиял.

– А Сашка про вас рассказывал! Говорил, что вы раньше воином были, а потом в попы подались. Правда, что ли?

– Правда, – Панкрат попытался скрыть удивление, получилось плохо. Он даже не думал, что Александр опознает в нём воина. Выходит, непрост повар. Ох непрост.

Гриша покосился на храмовников за спиной Панкрата. На боевых коней, чёрные плащи и кресты с мечами.

– А эти дяди тоже попы?

– Тоже. Только другие.

– Какие другие?

– Такие, которые молятся и дерутся одновременно.

Глаза Гриши округлились от восхищения.

– Это как?

– А вот так, – Савва усмехнулся в бороду. – Сначала бьём, потом отпеваем.

Мальчишка захихикал:

– Вааа, тоже хочу быть как дяди!

Монахи заулыбались.

Потом паренёк посерьёзнел и спросил:

– А вы Сашку защищать приехали? От тех дядек в броне?

– От них. Где он?

– Уехал. К барыне красивой, маму её лечить. А те двое, которые у крыльца стояли, в город побежали. Варя видела.

Из переулка донёсся топот. Панкрат выпрямился и положил руку на булаву.

К площади бежал здоровенный мужик с перебитым носом. За ним ещё с десяток, вооружённые кто топором, кто дубиной с решительными и злыми лицами.

Увидев всадников, мужик затормозил. Уставился на чёрные плащи, на храмовников, на Панкрата, стоящего рядом с Гришей.

– Это кто такие? – рыкнул он, обращаясь к мальчишке.

– Дядь Гриш, это свои! – Гриша подбежал к нему и дёрнул за рукав. – Это поп из Бобровки, к которому Сашка ездил! Помнишь, он рассказывал?

Мужик смерил Панкрата тяжёлым взглядом.

– Поп, значит?

– Отец Панкрат, – Панкрат шагнул к нему. – А ты, стало быть, Угрюмый. Сашка и про тебя рассказывал.

– Да ну? И чего рассказывал?

– Что ты за Слободкой приглядываешь и с ним работаешь.

Угрюмый хмыкнул. Напряжение в его плечах немного отпустило, но топор он так и не убрал.

– Допустим. А эти? – он мотнул головой в сторону храмовников.

– Владычный полк. Приехали Сашку под защиту Церкви взять.

Мужики за спиной Угрюмого переглянулись. Владычный полк – это было имя, от которого у людей подгибались колени.

Дверь дома распахнулась, и на крыльцо выбежала Варя.

– Гриша! Гриша, ты где… – она осеклась, увидев всадников. Потом разглядела Панкрата и прижала руки к груди. – Отец Панкрат? Вы отец Панкрат?

– Я, дочка. Где Сашка?

– Уехал к Шувалову, – Варя сбежала с крыльца. – Там барыня при смерти, дочка её приезжала просить о помощи. Сашка взял сундук и поехал.

– А гвардейцы?

– Побежали докладывать Ревизору. Я из окна видела.

Из-за спины Угрюмого протолкнулся ещё один человек. Старый знакомец, что Марго привозил.

– Если вы за Вевериным, то опоздали. Он у Шуваловых. Мне только что доложили, что туда выдвинулся Оболенский с отрядом. Ярослав и Ратибор тоже туда отправились с дружиной.

– Оболенский?

– Ревизор Тайного Приказа. Полсотни гвардейцев с ним.

Угрюмый шагнул вперёд, и лицо его исказилось.

– Я этих сук порву. Где Шуваловы живут?

– На Боярской улице, – ответил Ломов. – Но против полусотни гвардейцев ты не сдюжишь, Гриша.

– Плевать!

– Погоди, – Панкрат поднял руку. – Мы не драться едем. У меня грамота от Ставропигии. Ктиторская.

Ломов присвистнул. Угрюмый нахмурился, не понимая.

– Это значит, – объяснил Панкрат, – что Сашка теперь под защитой Церкви. Кто его тронет – тот против Бога пойдёт и против меня.

Он повернулся к Савве.

– Едем к Шуваловым.

Ломов уже вскакивал на лошадь, которую держал один из мужиков.

– Я покажу дорогу. Через Кожевенный переулок быстрее.

Угрюмый рванулся к ним.

– Я тоже!

– Нет, – отрезал Панкрат. – Останься. Охраняй дом и детей. Если что пойдёт не так – увози всех из города.

Угрюмый стиснул зубы, но кивнул.

Панкрат вскочил в седло. Бросил последний взгляд на Гришу, который смотрел на него во все глаза.

– За мной!

Отряд сорвался с места и понёсся по улице.

* * *

Особняк Шуваловых стоял за высоким забором. Ломов осадил коня у поворота и махнул рукой.

– Там. За углом.

Панкрат кивнул и тронул коня шагом. Выехал из-за угла и натянул поводья, оценивая обстановку.

Улица перед распахнутыми воротами была заполнена людьми. Двор и крыльцо особняка плотно обложили гвардейцы Тайного Приказа. Полста бойцов в красных плащах выстроили стальную стену, перекрыв вход в дом, где находился их Ревизор.

А прямо перед ними, полукругом, ощетинилась сталью стояла дружина рода Соколовых. Два десятка закованных в броню ветеранов сомкнули щиты, готовясь к штурму. Впереди, сжимая обнажённый меч, стоял седой воевода, а плечом к плечу с ним – молодой княжич Ярослав. Соколовы рвались внутрь, гвардейцы Оболенского держали периметр. Патовая ситуация, готовая в любую секунду сорваться в кровавую резню.

Панкрат не стал ждать.

Он ударил коня пятками и послал его прямо сквозь толпу, целясь в гвардейское оцепление. За спиной загрохотали копыта – храмовники пошли следом, на ходу разворачиваясь в боевой клин.

– Стоять! – заорал командир гвардейцев, оборачиваясь на грохот. – Именем Тайного Приказа!

Панкрат направил коня прямо на него.

Гвардеец был опытным воином. Он видел оскаленную морду боевого коня, несущегося на него галопом, и понял, что всадник не свернёт. Тогда он сделал единственное, что мог – отпрыгнул в снег, спасаясь от копыт.

Боевой конь Панкрата грудью смял гвардейский строй, разбрасывая людей в красных плащах. Храмовники хлынули следом, железным клином вбиваясь во двор. Гвардейцы оказались разрезаны надвое и зажаты между кавалерией Церкви и напирающими щитами Соколовых.

И тогда Савва поднял руку.

Пятнадцать клинков покинули ножны одновременно. Протяжный лязг ударил по ушам, и храмовники застыли в сёдлах. В наступившей тишине было слышно только, как храпят кони.