Текст книги "Шеф с системой. Крепость (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Я стоял у окна и думал о том, как устроены города. Любые города, в любом мире. Люди приходят туда, где им хорошо. Где вкусно, весело, интересно. Где можно забыть о серых буднях и почувствовать себя живым.

Белозёров хочет задушить нас блокадой? Пусть попробует задушить праздник.

Я развернулся и шагнул к столу, где лежала карта города. Отодвинул кружки, смахнул крошки и ткнул пальцем в Слободку.

– Смотрите сюда, – сказал я, и что-то в моём голосе заставило всех подобраться. – Мы думаем как осаждённые. Сидим в крепости, считаем запасы, гадаем, как долго продержимся. А надо думать иначе.

Я взял карандаш и начал чертить прямо на карте. Заштриховал центр Слободки – большой квадрат вокруг трактира.

– Белозёров ставит заставы на границах. Хорошо. Пусть ставит. Мы не будем возить еду к людям. Мы сделаем так, что люди сами придут к нам за едой.

Щука нахмурился.

– Как это – сами придут?

– А вот так.

Я обвёл заштрихованный квадрат ещё раз.

– Мы превращаем Слободку в место, куда хочется прийти. Не просто район с трактиром, а целый квартал развлечений. Ярмарка, которая работает каждый вечер. Ночной рынок, где можно поесть, выпить, поглазеть на фокусников, купить безделушку, послушать музыку. Праздник, который никогда не заканчивается.

Ярослав подался вперёд, глаза его загорелись.

– Как в столице на Масленицу?

– Лучше. В сто раз лучше. Потому что у нас это будет каждый день.

Я начал рисовать линии, расходящиеся от трактира как лучи.

– Вот здесь – сердце, мой трактир. От него идут улицы. На каждой – свои ряды. Здесь еда, здесь ремесленники, здесь площадка для скоморохов и музыкантов. Человек заходит в Слободку – и пропадает на весь вечер. Идёт от ряда к ряду, от лотка к лотку, ест, пьёт, смеётся, тратит деньги. А когда выходит – уже ночь, карманы пустые, и на лице улыбка до ушей.

Угрюмый почесал затылок.

– Ярмарка – это понятно, но чем мы их удивим? Пирогами да щами? Этого добра в городе навалом.

Я усмехнулся. Вот оно, самое вкусное.

– Нет. Никаких пирогов и щей. Еда, которой в этом городе не видел никто. Еда, от которой у людей крышу снесёт.

Я взял чистый лист и начал рисовать, объясняя на ходу.

– Бургеры. Мясная котлета из рубленого мяса, прожаренная на открытом огне до корочки. Кладётся между двумя половинками мягкой булки, сверху – ломоть сыра, который плавится от жара, кольца лука, солёный огурец для хруста. Всё это стекает соком, когда откусываешь. Сытно, вкусно, можно есть на ходу, не пачкая руки.

Щука сглотнул. У него аж кадык дёрнулся.

– Дальше. Колбаса в тесте на палочке. Берёшь копчёную колбаску, насаживаешь на деревянную шпажку, обмакиваешь в жидкое тесто и опускаешь в кипящее масло. Через минуту – золотистая хрустящая корочка снаружи, сочная колбаса внутри. Работяга купил, откусил на ходу, пошёл дальше. Руки чистые, брюхо полное.

Ярослав уже не просто слушал – он смотрел на меня так, будто видел что-то невероятное.

– Мясо на шпажках. Маленькие кусочки, насаженные на деревянные палочки, обжаренные в медово-чесночной глазури до карамельной корочки. Сладкое, солёное, острое – всё одновременно. Люди будут брать по пять штук за раз и возвращаться за добавкой.

Я перевёл дыхание и продолжил.

– Большие сковороды на открытом огне. Прямо на глазах у толпы повар бросает в раскалённое масло лапшу, овощи, тонко нарезанное мясо. Всё шипит, дымится, пахнет так, что слюна течёт. Через две минуты – готово, накладывают в миску, человек ест тут же, стоя, обжигаясь и причмокивая.

Михаил Игнатьевич смотрел на меня с выражением человека, который видит что-то новое и не может понять, нравится ему это или пугает.

Я отложил карандаш и посмотрел на них.

– И это только еда. А ещё – жареные орехи в меду, в бумажных кульках. Горячий сбитень и вино с пряностями, которые льются рекой. Холодный эль для тех, кто хочет освежиться. Сладкие пончики в меду. Всё это – на каждом шагу, на каждом углу. Человек идёт по улице, а запахи тянут его то туда, то сюда. Он не может остановиться, не может уйти. Потому что за каждым поворотом – что-то новое.

Мужики смотрели на меня, и я видел в их глазах самый настоящий голод, который бывает, когда слышишь о еде, которую хочется попробовать прямо сейчас.

– А атмосфера? – подал голос Ярослав. Он уже был со мной, я это чувствовал. – Ярмарка должна выглядеть особенно.

– Фонари и флажки, – ответил я. – Десятки, сотни масляных фонарей на верёвках, натянутых поперёк улиц. Когда стемнеет – вся Слободка будет светиться. Издалека, из серого города, люди будут видеть это сияние и идти на него как мотыльки на огонь. На перекрёстках – железные бочки с углями, чтобы можно было погреть руки. Зима, холод, а у нас – тепло, свет, музыка, еда.

Я обвёл взглядом комнату.

– Город Белозёрова – это серость, скука, дорогие трактиры с пресной едой. А Слободка – это праздник. Куда пойдёт человек после работы всей семьёй? Туда, где дорого и скучно, или туда, где весело и вкусно?

Щука кивнул. На лице его расползалась улыбка. Он уже предвкушал большие деньги.

– Ты хочешь переманить весь город, – сказал он. – Всех, кто тратит деньги в трактирах и кабаках Белозёрова.

– Именно. Они будут приходить к нам сами. Через его заставы и он не сможет брать с них пошлину, потому что это не товар, а люди. Горожане, которые идут поужинать. Попробует обложить их дорожной пошлиной – город поднимет его на вилы за такие поборы.

Ратибор, молчавший всё это время, задумчиво произнёс:

– Ты хочешь ударить его по карману. Высосать деньги из города в Слободку.

– Да. Мы будем богатеть с каждым днём. И чем больше он будет злиться – тем меньше сможет сделать. Потому что люди сами голосуют ногами и деньгами и никакой посадник, никакой Ревизор не заставит их ходить туда, где хуже.

Я положил ладони на стол и наклонился вперёд.

– Мы не просто выживем. Мы победим. Превратим Слободку в золотое дно, куда стекаются все деньги города, а Белозёров будет сидеть за своими заставами и смотреть, как его империя рассыпается в пыль.

Щука поднял руку, и я замолчал, давая ему слово.

– Красиво говоришь, Веверин, – сказал он. – Но я торгаш, и меня интересуют цифры. Ты хочешь кормить весь город дешевле, чем городские трактиры. А жить на что будем? Святым духом?

Хороший вопрос. Правильный вопрос. Именно такой, какой должен задать человек, который умеет считать деньги.

Я взял новый лист и начал рисовать столбцы.

– Смотри сюда. Вот городской трактирщик. Он платит аренду за помещение – Белозёрову или кому-то из его людей. Платит налог в городскую казну – опять же Белозёрову, потому что казна теперь его. Платит мыт за каждый воз продуктов, который привозит с рынка. Платит гильдейский сбор за право торговать едой. Всё это ложится в цену каждой миски похлёбки, каждой кружки пива.

Я поставил жирную точку.

– Сколько из каждого медяка, который платит клиент, остаётся трактирщику? Хорошо если половина. Остальное уходит Белозёрову в разных видах.

Угрюмый присвистнул. Он знал, как устроена городская торговля, но никогда не видел это вот так, разложенным по полочкам.

– А теперь – мы, – продолжал я. – Слободка – Белая земля. Городских налогов нет. Аренды Белозёрову нет. Гильдейских сборов нет. Из каждой монеты, которую платит клиент, нам остаётся почти всё.

Михаил Игнатьевич откашлялся, привлекая внимание.

– Ты забываешь одну деталь, Саня, – веско произнёс бывший посадник. – Белая земля не значит бесплатная. Мы вышли из-под города, но перешли под Князя. Нам придётся платить княжескую подать в столицу.

Щука нахмурился.

– И сколько? Опять три шкуры сдерут?

– А вот тут самое интересное, – Михаил Игнатьевич позволил себе лисью усмешку. – Я подписал бумаги только вчера. Чтобы назначить подать, из столицы должны приехать писцы. Они должны обойти дворы, переписать людей, оценить доход и внести Слободку в реестры. Государство неповоротливо. На это уйдут месяцы.

Ярослав, знающий работу Приказов, довольно кивнул.

– Минимум полгода, пока бумаги пройдут все кабинеты.

– Именно, – я обвёл мужиков взглядом. – У нас есть минимум полгода абсолютной свободы. Никаких налогов вообще. А когда княжеские писцы всё-таки приедут, мы будем уже настолько богаты, что заплатим эту подать, даже не заметив. Более того – мы будем платить её честно, чтобы Великий Князь видел: мы приносим золото, а не проблемы.

Ярослав кивнул, следя за моими выкладками.

– Это значит, – сказал он, – что мы можем поставить цены ниже городских и всё равно заработаем больше, чем они.

– Именно. Городской трактирщик продаёт миску щей за три медяка и еле сводит концы с концами. Мы продаём ту же миску за два медяка и живём как короли. Потому что у нас нет паразитов, которые сосут деньги на каждом шагу.

Михаил Игнатьевич слушал внимательно, и я видел, как в его глазах загорается понимание. Он знал эту систему изнутри и понимал, что я говорю правду.

– Но это ещё не всё, – я отложил уголёк и начал загибать пальцы. – Дешевле – это первое. Вкуснее – второе. Веселее – третье. Когда у тебя три преимущества против ноля, люди не думают долго. Они просто идут туда, где лучше.

Ломов, молчавший всё это время, вдруг усмехнулся.

– Я знаю Еремея, – сказал он. – Он скорее удавится, чем признает поражение. Будет искать способы, давить, угрожать.

– Пусть ищет. Пусть давит. Каждый день, пока он думает, как нас задушить, мы зарабатываем деньги и становимся сильнее, а его харчевни разоряются одна за другой. Время работает на нас, не на него.

Я обвёл взглядом комнату.

– Поймите главное. Это экономическая война, в которой побеждает тот, кто даёт людям то, что они хотят. Белозёров привык побеждать силой, связями, интригами. Мы победим тем, что накормим город вкуснее и дешевле, чем он.

Ярослав смотрел на меня с тем выражением, которое я видел у него, когда мы вместе придумывали что-то новое. Восторг и азарт человека, который понимает масштаб задумки.

– Это как осада наоборот, – сказал он. – Обычно осаждающие морят голодом тех, кто внутри, а мы будем морить голодом тех, кто снаружи. Выманивать их деньги, пока они сами не придут к нам.

– Точно. Белозёров думает, что запер нас в клетке, но на самом деле он запер себя снаружи. Мы здесь пируем, а он там считает убытки.

Михаил Игнатьевич откашлялся, привлекая внимание.

– Есть ещё один момент, – сказал он. – Торговцы. Ремесленники. Те, кто сейчас платит Белозёрову за место на рынке и за право торговать.

Я кивнул. Старик думал в правильном направлении.

– Продолжайте.

– Если в Слободке появится ярмарка без налогов и поборов – многие захотят перебраться сюда. Кузнецы, сапожники, гончары, ткачи. Все, кого душит Гильдия. Ты получишь не только едоков, но и производителей. Целый город внутри города.

– Именно это я и хочу, – подтвердил я. – Ремесленные ряды рядом с едой. Человек пришёл поужинать, увидел красивый нож или тёплые сапоги, купил. Деньги остались в Слободке, а городские лавки опустели ещё больше.

Щука покачал головой, но уже не с сомнением, а с чем-то похожим на восхищение.

– Ты хочешь построить второй город, – сказал он. – Прямо под носом у Белозёрова.

– Не второй город. Лучший город. Тот, куда все хотят попасть. А его город превратится в пустую скорлупу, из которой вытекла вся жизнь.

Щука и Угрюмый уже считали барыши. Я это понял по блеску в глазах. Они увидели золотую жилу и уже представляли, как будут её разрабатывать.

Пора их остудить.

– Погодите радоваться, – сказал я, и улыбки на их лицах чуть померкли. – Построить павильоны и развесить фонари – это половина дела. Даже не половина, четверть. Самое сложное – заставить всё это работать.

Угрюмый нахмурился.

– В смысле?

– В прямом. Представь: вечер, ярмарка в разгаре, тысяча человек на улицах. Кто-то напился, полез в драку. Воришка украл кошелёк у зеваки. Другой опрокинул жаровню, и загорелся павильон. Кто будет со всем этим разбираться?

Мужики переглянулись.

– Ну, – начал Щука неуверенно, – мои ребята могут следить за порядком…

– Твои ребята умеют ломать руки и резать глотки. Это полезные навыки, но для ярмарки нужно другое. Нужна охрана, которая разнимает пьяных, а не убивает их. Нужен сбор аренды с торговцев – честный, по правилам, чтобы никто не чувствовал себя ограбленным. Нужна проверка качества продуктов, чтобы какой-нибудь жадный дурак не продал протухшее мясо и не угробил нам репутацию. Нужна пожарная безопасность – бочки с водой, багры, люди, которые знают, что делать, если загорится.

Я загибал пальцы, и с каждым пунктом лица Щуки и Угрюмого становились всё более озадаченными.

– Нужно решать споры между торговцами. Нужно следить, чтобы никто не занял чужое место. Нужно организовать вывоз мусора, иначе через неделю Слободка утонет в объедках. Нужно договариваться с музыкантами и скоморохами, платить им, составлять расписание, чтобы они не передрались за лучшие места.

Я развёл руками.

– Это не кабак, где хозяин сам за всем следит. Представьте целый квартал, сотни людей, десятки павильонов. Управлять этим – отдельная работа, на которую нужен отдельный человек. Человек с опытом, с головой, со знанием законов и умением командовать.

Ярослав кивнул, понимая, к чему я веду. Ратибор смотрел на меня с одобрением, а вот Щука и Угрюмый явно не понимали, куда я клоню.

– Я – повар, – сказал я прямо. – Моё дело – кормить людей, придумывать новые блюда, учить поваров. Вы – силовая крыша, ваше дело – защищать границы и держать в узде тех, кто полезет с кулаками. Если мы с вами полезем в управление кварталом – он сгорит или утонет в крови через неделю, потому что это не наша работа, мы в ней не разбираемся.

Я повернулся к Михаилу Игнатьевичу.

Старик сидел молча, слушая наш разговор с отстранённым видом человека, которого всё это уже не касается. Он потерял город, а с ним потерял смысл жизни. Пришёл сюда просить угол, где можно спрятаться от врагов и теперь сидел среди чужих людей, которые строили планы, в которых ему не было места.

Или он так думал.

– Михаил Игнатьевич, – сказал я, и он поднял на меня глаза. – Вы много лет управляли городом. Знаете законы, нужных людей, знаете, как заставить все это работать без сбоев. Совет господ вас предал, Белозёров отнял у вас всё, но знания и опыт – их отнять нельзя.

Он смотрел на меня молча, не понимая ещё, к чему я веду.

– Я предлагаю вам построить новый город, – сказал я. – С чистого листа. Без воровства, крысиной возни и продажных бояр, которые бегут к тому, кто больше заплатит. Мои деньги, защита и люди. Ваши мозги, связи и ваше знание того, как всё должно работать.

Я выдержал паузу.

– Будете управляющим Белой Слободки. Моим первым министром, если хотите. Тем, кто превратит эту кучу развалюх в место, куда захочет попасть каждый житель города.

Михаил Игнатьевич смотрел на меня, и его потухшие глаза начали разгораться, сгорбленная спина медленно распрямлялась. Он был стар и считал себя политическим трупом – но внутри ещё жил тот человек, который держал в руках целый город.

И этот человек сейчас просыпался.

– Ты серьёзно? – спросил он.

– Абсолютно серьёзно. Мне нужен тот, кто умеет управлять. Вы – умеете. Всё остальное приложится.

Михаил Игнатьевич помолчал, глядя на карту с моими пометками. Потом взял кружку со сбитнем, отпил и поставил на стол.

– Хорошо, – сказал он. – Я согласен.

Щука и Угрюмый переглянулись с удивлением. Они явно не ожидали такого поворота.

– Но если делать – то делать по уму, – продолжал бывший посадник, и в голосе его зазвучали прежние командные нотки. – Мне нужен план застройки с разметкой улиц, с местами под павильоны, с расчётом, сколько людей может вместить каждая площадка. Угрюмый, твои парни умеют ломать старые сараи?

Угрюмый моргнул.

– Умеют.

– Хорошо. Половину гнилушек у границы надо снести, они всё равно ни на что не годятся. На их месте поставим торговые ряды. Землю, которая ещё не выкуплена, надо скупать прямо сейчас, пока Белозёров и другие не сообразили, что происходит. Завтра цены взлетят втрое, а у нас уже будет всё, что нужно.

Он повернулся ко мне.

– Сколько серебра в общаке?

Я назвал сумму. Михаил Игнатьевич кивнул.

– Недостаточно, но у меня кое-что отложено на чёрный день. Считайте, что я вкладываюсь в дело. Партнёрство – так партнёрство.

Ярослав смотрел на старика с нескрываемым уважением:

– Я сообщу отцу и мы тоже вложимся.

Ратибор еле заметно улыбался – он понимал, что происходит. Щука и Угрюмый переглядывались, не зная, радоваться или настораживаться.

А Михаил Игнатьевич уже был в своей стихии. Он склонился над картой, водя пальцем по улицам Слободки, и бормотал что-то о дренаже, о ширине проездов, о том, где лучше поставить колодцы на случай пожара.

Политический труп ожил.

* * *

Обсуждение шло полным ходом.

Михаил Игнатьевич склонился над картой, делая пометки угольком и отдавая распоряжения так, будто никогда не переставал быть хозяином города. Угрюмый уже прикидывал, сколько людей понадобится для сноса старых построек. Щука считал на пальцах, загибая и разгибая их с такой скоростью, будто деньги уже текли ему в карман. Ярослав что-то горячо обсуждал с Ломовым, размахивая руками и тыча пальцем в карту.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. План работал. Люди загорелись идеей, поверили в неё, уже видели себя хозяевами ночного рынка, который высосет из города все деньги. Ещё час назад они сидели с похоронными лицами, а теперь – вот они, живые, злые, готовые рвать и метать.

Я дал им насладиться этим моментом. Дал прочувствовать масштаб. А потом дважды коротко стукнул костяшками пальцев по столешнице.

Звук был негромким, но все замолчали разом и повернулись ко мне.

– А теперь спускаемся с небес на землю, – сказал я ровно.

Улыбки начали медленно сползать с их лиц.

– Ярмарка – это наша победа в войне, – продолжил я, обводя их взглядом. – Это то, что сломает Белозёрову хребет, но давайте считать. Михаил Игнатьевич, сколько нам нужно времени, чтобы поднять первые павильоны, проложить мостки и сложить печи?

Старик нахмурился, быстро прикидывая в уме.

– Если Угрюмый подгонит хорошую артель… недели две. Не меньше.

– Две недели, – кивнул я. – А мытари Белозёрова встанут на границе завтра. На рассвете. Может, уже стоят, пока мы тут планы чертим.

Я увидел, как гаснут их лица. До мужиков начало доходить. Ратибор в углу чуть заметно кивнул – воевода давно увидел эту дыру в логистике и ждал, замечу ли её я. Заметил.

– Завтра утром, – я чеканил каждое слово, – наша классическая доставка умрёт. Курьеры упрутся в заставу. Их обложат такой пошлиной, что весь заработок уйдёт мытарям. И так будет каждый день. Как мы будем платить плотникам, поставщикам леса и музыкантам, если серебро перестанет приходить?

Михаил Игнатьевич медленно опустился на стул. Щука глухо выругался, глядя на свои ладони. Ярослав закусил губу.

– Ярмарка заработает через полмесяца, а блокада начнётся через несколько часов, – подытожил я. – Наша грандиозная стройка захлебнётся без ежедневного притока денег.

В комнате повисла тишина. Эйфория схлынула, оставив после себя суровую реальность.

Угрюмый тяжело вздохнул и посмотрел на меня исподлобья.

– И что тогда? Отменяем стройку? Или сидим и ждём, пока нас передушат?

Я усмехнулся. Взял с тарелки кусок хлеба и крутанул его в пальцах.

– Кто сказал, что мы будем ждать? – я посмотрел на притихшую артель. – Я придумал, как мы выиграем эту войну, но я также знаю, как мы выиграем завтрашний бой. Белозёров уверен, что запер нас. Он думает, что курьеры с пиццей не пройдут.

Я бросил хлеб на карту, прямо на прочерченную границу Слободки.

– А они никуда и не пойдут. У меня есть решение на завтрашнее утро. Я знаю, как мы накормим город в обход застав, не нарушив ни одного закона и не заплатив Белозёрову ни единого медяка.

Глава 5

Все взгляды скрестились на куске хлеба, который я бросил прямо на угольную линию, отделяющую Слободку от остального города.

Угрюмый нахмурился, буравя его взглядом, будто хлеб мог сам всё объяснить.

– Ну? – буркнул он, скрестив руки на широкой груди. – Хлеб на границе. Дальше-то что? Мытари Белозёрова завтра с рассветом встанут в пяти шагах от этого места.

– Пусть стоят, – я улыбнулся и ткнул пальцем в прочерченную линию. – Скажите мне, что из себя представляет граница Слободки? Это крепостная стена? Глубокий ров? Частокол?

– Нет, – медленно ответил Михаил Игнатьевич. Старик подался вперед, всматриваясь в карту с таким вниманием, словно видел её впервые. – Это обычные жилые дома с заборами. Задние дворы сараев и ремесленных мастерских, которые глухими стенами выходят на городские улицы. Сами улицы – городские, а вот дома стоят уже на территории Белой земли.

– Бинго, – я щелкнул пальцами, привлекая внимание остальных. – Граница – это фасады домов. И в этих фасадах есть окна.

Я пододвинул к себе чистый лист и быстро набросал схему: улица, бревенчатая стена, широкое окно с откинутыми ставнями.

– Завтра утром Белозёров перекроет дороги. Он ждёт, что наши курьеры по привычке попрутся через заставы, где их радостно обилетят мытом. Да только курьеры туда не пойдут. Мы ломаем схему. Наши пацаны будут бегать не по городу, а исключительно внутри Слободки. От трактира до приграничных домов.

Щука замер. Его глаза начали сужаться от зарождающегося понимания.

– Мы работаем через крайние дома по всему периметру, – с широкой улыбкой произнес я. – Заколачиваем наглухо все двери, ведущие в город. Оставляем только окна. Курьер забирает горячую пиццу с кухни, спокойно бежит по безопасной территории Слободки, заходит в такой дом с заднего двора и встает у открытого окна.

Я взял кусок хлеба и просунул его сквозь воображаемую раму.

– А с той стороны, на городской улице, подходит клиент. Он протягивает серебро, забирает горячую коробку и уходит. Всё. Курьер границу не пересекал. Товар по городским мостовым не ехал. Мыт платить не за что.

Ярослав первым нарушил молчание. Он откинулся на спинку стула и искренне расхохотался, утирая выступившие слёзы.

– Окна выдачи! – сквозь смех выдавил Ярик, качая головой. – Ты хочешь кормить город через форточки! Боги, Белозёрова же удар хватит, когда ему доложат!

Угрюмый, в отличие от Ярослава, всё ещё пытался найти пробоину в этом корабле.

– Погоди, Саня. Ну подошли стражники к окну. Видят – идет торговля. И что им помешает просто арестовать того, кто покупает? Или попытаться выломать эти самые ставни?

Я перевел взгляд на Михаила Игнатьевича.

– Господин управляющий, проконсультируйте нас по городскому уложению. Что гласит закон?

Бывший посадник смотрел на меня так, словно я на его глазах голыми руками превратил свинец в золото. Его губы дрогнули в счастливой улыбке человека, получившего в руки идеальное оружие.

– Закон гласит, – произнес старик с нескрываемым наслаждением, – что городской мыт взимается исключительно за провоз товара по мостам и трактам. Либо за торговлю на официальной городской площади. Но этот дом – частная собственность на территории, подконтрольной Великому Князю. Подоконник – это уже Белая земля. Передача из рук в руки – это частный обмен между свободными людьми.

Михаил Игнатьевич оперся костяшками пальцев о стол и посмотрел на Угрюмого.

– Если стража Белозёрова попытается выломать ставни или вломиться в дом – это вооруженное вторжение на государеву землю и за такое грозит яма. Если стражники начнут хватать простых горожан на улице просто за то, что они купили лепешку из окна… – старик усмехнулся. – Завтра к вечеру вспыхнет бунт. Горожане могут стерпеть налоги, но они терпеть не могут, когда стража лезет в их личные карманы и тарелки. Еремей не посмеет отдать такой приказ, иначе Совет господ сам его сожрет за беспорядки, которые ударят по их торговле. Юридически – это идеальный щит.

Щука с шумом выдохнул и потер ладони, но тут же нахмурился, переведя взгляд на карту.

– Схема с окнами – огонь, Веверин, но у нас есть слепая зона. Порт.

Он провел пальцем по извилистой линии берега.

– Белозёров сто процентов поставит усиленные посты, чтобы отрезать вас порта. Пиццу-то ты через форточки продашь, а вот из чего ты её печь будешь? Мука, мясо, овощи – всё это едет на телегах. Если он перекроет подвоз сырья, твои печи через три дня остынут, а если я внаглую начну гнать обозы через стражу с боем, это уже мятеж.

– А тебе и не придется ни с кем воевать, – спокойно ответил я. – Ты у нас кто? Ты – снабженец. Мне нужно, чтобы ты просто делал то, что умеешь лучше всего.

Щука прищурился, ожидая продолжения.

– Городская стража в порту… они ведь с твоих рук кормятся? – спросил я.

Щука усмехнулся, обнажив крепкие зубы.

– Они получают жалованье из городской казны, но сбитень у меня пьют. И если у кого-то из стражников жена рожает или крыша прохудилась, они идут за ссудой ко мне, а не к Белозёрову.

– Вот и отлично, – я ткнул пальцем в район порта. – Заставы Белозёрова будут кошмарить людей днем, а ночью твои грузчики будут тихо гнать телеги с мукой и мясом в Слободку через портовые ворота. Твои прикормленные стражники просто закроют глаза на то, что мимо них проезжает неучтенный груз. За их внезапную ночную слепоту твои ребята будут оставлять им деньги и наши горячие пироги прямо на посту.

Ярослав, сидевший рядом, одобрительно хмыкнул. Княжич прекрасно понимал, как работают шестеренки теневой власти.

– Изящно, – заметил он. – К концу недели вся портовая стража будет молиться на вашу контрабанду, потому что с нее они будут жрать вкуснее и зарабатывать больше, чем на службе.

– Именно, – кивнул я.

Щука откинулся на спинку стула, удовлетворенно кивая.

– Я так и думал. Сделаем. Мука и мясо у тебя будут бесперебойно, шеф, но остается еще одна проблема.

Угрюмый задумчиво почесал подбородок.

– С продуктами решили, но я не пойму главного, шеф. Как мы будем собирать заказы? Бегунки больше не могут светиться в городе с вымпелами. Окна закрыты ставнями. Как клиент узнает, где и как ему получить еду?

– Мы уходим в подполье, – я обвел взглядом мужиков, убеждаясь, что они внимательно слушают. – По всему периметру Слободки у нас будет десяток специальных домов с окнами. Это наши точки приема и выдачи.

Я взял карандаш и нарисовал схему передачи.

– Клиент, который хочет пиццу, пишет записку с заказом и дает своему слуге серебро. Слуга подходит к одному из наших пограничных окон и стучит. Изнутри высовывается специальный ящик. Слуга кидает туда записку с монетами. Человек внутри проверяет оплату и говорит слуге: «Приходи через час. Твой пароль – „Дракон проснулся“».

– А дальше? – подался вперед Щука.

– А дальше в дело вступают наши мальчишки, – пояснил я. – Они работают только внутри Слободки. Раз в полчаса пацаны пробегают по этим пограничным домам, забирают скопившиеся записки и тащат их к нам на кухню. Мы готовим. Наши внутренние курьеры несут свежую пиццу обратно к окнам. Когда возвращается слуга клиента, он снова стучит в ставни. Его спрашивают: «Кто?». Он называет пароль: «Дракон проснулся». Ставни приоткрываются ровно настолько, чтобы просунуть горячую коробку. Всё. Быстро, анонимно, и стража ничего не успеет понять.

Ярослав восхищенно покачал головой.

– Ты превращаешь покупку еды в тайную ложу. Люди ненавидят запреты, Саня. Если Белозёров официально запретит твою еду, она моментально станет самой желанной в городе. Богатеи будут платить двойную цену просто за удовольствие почувствовать себя заговорщиками!

– В этом и есть вся суть, – я победно улыбнулся. – Сегодня пароль один, завтра другой. Пацаны-бегунки будут регулярно разносить новые пароли дежурным на окнах и нашим клиентам. Еремей всегда будет на шаг позади.

Угрюмый поднялся из-за стола.

– План – сталь. Действовать надо сейчас. Я беру людей, и мы идем договариваться с хозяевами.

– Только запомни главное, – мой голос заставил здоровяка остановиться у самых дверей. Я посмотрел Угрюмому прямо в глаза. – Эти люди живут на границе. Это их дома. Нам нужна их преданность.

– Мы предложим им работу, – кивнул Григорий. – Я приду к ним и скажу «С завтрашнего дня мы арендуем ваше окно. Ваша задача – просто сидеть дома, слушать стук, принимать записки в ящик и отдавать коробки с едой. За это вы будете получать стабильное жалованье серебром каждую неделю и бесплатный горячий ужин от нашего трактира».

Лицо Щуки вытянулось.

– Ты хочешь сделать их дольщиками… Да они за такую непыльную работу и сытный кусок порвут любого стражника Белозёрова, который попытается к их окну сунуться!

– Именно. Люди до последнего вздоха защищают то, что их кормит, – я кивнул. – Все правильно, Гриш. К рассвету у нас должна быть готова сеть из десятка окон.

Угрюмый коротко кивнул, сгреб со стола несколько увесистых мешочков с серебром для авансов и, не говоря больше ни слова, растворился в ночной темноте. За ним поднялся Щука. Хозяин порта набросил на плечи подбитый мехом плащ и мрачно усмехнулся:

– Пойду, обрадую своих десятников, что теперь мы по ночам возим муку мимо городской стражи. До рассвета нужно проложить новые маршруты для телег, чтобы ни одна собака Белозёрова не подкопалась.

В трактире остались. Я, Ярослав, Михаил Игнатьевич и Анатолий Ломов, который всё это время молча стоял, прислонившись плечом к теплой печной кладке.

Я перевел взгляд на капитана. Вчера утром на площади перед Управой этот человек сделал свой выбор. Он не подчинился приказу Белозёрова, увел за собой верных людей и де-факто поставил себя вне закона на территории города. Теперь вся его жизнь, как и жизни его бойцов, была намертво связана со Слободкой.

– Присаживайся, – я кивнул на освободившийся стул. – Теперь поговорим о твоей роли во всем этом спектакле.

Ломов отлепился от печи, подошел к столу и сел, сцепив перед собой руки. Его взгляд был спокойным, но усталым – так смотрят люди, которые сожгли за собой мосты и теперь оценивают прочность нового берега.

– Угрюмый и его парни – это отличные бойцы, – начал я, глядя Ломову прямо в глаза. – Они идеальны для того, чтобы выбивать долги, защищать наши точки от бандитов или вести переговоры с несговорчивыми соседями, но Угрюмый сейчас будет по горло занят логистикой форточек, скупкой стройматериалов для ярмарки и контролем курьеров. Ему просто не разорваться. Слободке теперь нужен порядок. Настоящий, железный порядок.

– К чему ты клонишь, Александр? – прямо спросил капитан.

– К тому, что с сегодняшнего дня ты официально назначаешься главой стражи Белой земли. Моим воеводой, если тебе так привычнее.

Ярослав, сидевший напротив, одобрительно кивнул. Княжич прекрасно понимал разницу между уличной братвой и регулярной дисциплинированной силой.

– Твои люди, которые ушли с тобой с площади – это костяк, – продолжил я. – Опытные, битые жизнью профессионалы, но вас слишком мало, чтобы контролировать целый район, особенно когда здесь закипит ярмарка и хлынут сотни подвыпивших горожан. Поэтому с завтрашнего дня ты берешь под себя местную дружину.