Текст книги "Шеф с системой. Крепость (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Владыка.

– Что ещё?

– Вы делаете это не из милосердия.

Это был не вопрос. Иларион усмехнулся своей страшной улыбкой.

– Разумеется, нет. Я делаю это потому, что вижу выгоду. Лекарство от чахотки, лечебница, благодарность тысяч людей – всё это будет принадлежать Церкви. А заодно мы поставим на место зарвавшегося купца, который решил, что может делать всё, что захочет. Две цели одним ударом.

Он махнул рукой.

– Ступай, сотник. И не разочаруй меня.

Панкрат вышел, сжимая в руке грамоту.

За спиной осталась тёмная комната и старик, который играл людьми как фигурами на доске. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что щит для Сашки у него в руках, а меч ждал во дворе.

Церковь вступала в игру.

Когда бывший священник поднялся на поверхность, над Мертвым озером завывала метель. Посреди заснеженного двора Скита уже выстроились пятнадцать всадников. Элита Владычного полка. Молчаливые, смертоносные тени, которые привыкли убивать по одному кивку.

Молодой десятник подвёл Панкрату оседланного коня.

– Приказы, командир? – коротко спросил боец. – В город, – хрипло бросил Панкрат, взлетая в седло. – В Слободку.

Всадники молча развернули коней и чёрным клином вырвались за ворота Скита, растворяясь в морозных сумерках.

Глава 10

Карета въехала в Слободку, и Оболенский понял, что его ожидания не оправдались.

Он готовился увидеть трущобы. Нищету, грязь, покосившиеся заборы и оборванцев, которые шарахаются от карет как от чумных повозок. Всё то, чем славились окраины любого города, будь то столица или провинциальная дыра на краю державы.

Вместо этого он увидел зарождающийся уют.

Масляные фонари висели на столбах и заливали улицу светом. По расчищенной дороге сновали горожане в пусть не богатой, но добротной одежде. Детишки во всю носились по дворам, глазея на гостей. Мимо кареты проехали богатые сани с гербом на дверце, потом ещё одни, потом целая вереница. Все двигались в одном направлении. К трактиру.

Оболенский проводил их взглядом и повертел деревянную дощечку с головой дракона.

– Подъезжаем, – через пару минут сообщил ему кучер.

Дмитрий выглянул и увидел впереди скопление экипажей. Суета напоминала столичный бал в разгар сезона, когда вся знать съезжается на приём к кому-нибудь из вельмож.

Карета остановилась, и Оболенский вышел.

У ворот стояла стража в одинаковых тулупах. Чёрная гвардия, которая встречала гостей у границы. Они же и оставили приглашение. Они стояли с прямыми спинами, являя собой образец охраны.

Оболенский подметил выправку, правильную расстановку, с углами обзора, которые перекрывали друг друга. Кто-то их обучил, и обучил хорошо.

Трактир «Веверин» был старым зданием с необычной для этих мест архитектурой. Стены, местами хранили следы давнего пожара. В стеклянных окнах горел тёплый свет и мелькали силуэты гостей. Из-за двери доносился гул голосов, смех, звон посуды.

А над входом висела голова дракона.

Ее явно резал очень искусный мастер, потому что башка выглядела как живая. Каждая чешуйка проработана, а пасть приоткрыта в беззвучном рыке. Глаза светились красным, и Оболенский не сразу понял, как это сделано. Потом заметил фонарь, подвешенный так, чтобы свет падал через красное стекло.

Дешёвый трюк. Театр для провинции.

И всё же он работал. Люди, проходившие мимо, невольно поднимали глаза и замирали на мгновение, а дракон смотрел на них сверху вниз и в его взгляде было что-то насмешливое. Прямо как на дощечке.

Гости всё ещё прибывали. Двери открывались, впуская морозный воздух и людей, и каждый раз Оболенский, который занял своё место рядом с каким-то купцом, отмечал кто как входит, кто с кем здоровается, кто кого знает.

Первое, что его удивило – никто не робел.

Грузный купец в ярком синем кафтане с безвкусным золотым шитьём ввалился в зал как к себе домой. За ним слуги тащили бочонок.

– Угрюмый! – заорал купец с порога. – Здорово, чертяка! Стоишь, службу несёшь?

Здоровенный мужчина у дверей расплылся в улыбке.

– Здравствуйте, Данила Петрович. Как доехали?

– Отлично доехал! – купец хлопнул его по плечу так, что другой бы пошатнулся. Угрюмый даже не дрогнул. – Охрану ты мне дал – звери, а не люди! Волки! Жена теперь спит спокойно!

– Рад стараться.

– Старайся, старайся! – Елизаров огляделся. – Сашка где?

– На кухне, скоро выйдет.

– Ну и ладно. Бочонок куда ставить? Вино привёз! И хамон мой зреет, скоро попробуем! Неделю осталось, Угрюмый! Неделя – и такого мяса ни у кого в городе не будет!

Он двинулся в зал, продолжая греметь на всё помещение. Оболенский с интересом наблюдал, как этот здоровяк командует слугами, размахивает руками, хлопает по спинам знакомых. Никакого почтения к месту. Будто пришёл не в трактир, а к старому другу.

За ним вошла сухая женщина в строгом платье. Зотова, кажется. Главная сплетница города, законодательница мод – так ему доложили. Дмитрий ожидал увидеть холодную надменность, но вместо этого…

– Тётя Аглая!

Из глубины зала выбежала девочка в чистом платьице. Она пронеслась мимо столов и бросилась к Зотовой, обхватив её за ноги.

– Вы пришли! Я ждала!

Железная леди Зотова наклонилась и обняла девочку.

– Конечно пришла, Машенька. Как я могла пропустить Сашин ужин? Ты получила мой подарок?

– Конечно! Спасибо! Замечательное платье! – Маша расплылась в улыбке.

– Я рада, что тебе нравится. Приготовлю тебе еще парочку. Приедешь в гости?

– Обязательно! А вы куклу посмотрите? Варя мне новое платье для неё сшила!

– Обязательно посмотрю.

Маша просияла и потащила Зотову за руку к столу, что-то щебеча на ходу. Зотова шла следом, и тепло улыбалась.

Эта неправильность ломала все представления Дмитрия о том, как должны вести себя люди её положения.

Двери снова открылись.

Вошли Вяземские с Шуваловым. Глеб Дмитриевич кивнул здоровяку у входа, кажется его прозвище Угрюмый, как равному, Шувалов пожал ему руку. Екатерина Вяземская огляделась с интересом и помахала кому-то у дальнего стола.

– Тихон! – крикнул Шувалов через весь зал. – Здорово!

Человек с разбойничьей рожей по кличке Щука поднял руку в приветствии.

– Пётр Андреевич! Давно не виделись!

– Пара недель всего!

– Для меня это вечность без твоих баек!

Они обменялись рукопожатиями, и Шувалов сел рядом с портовым бандитом как ни в чём не бывало. Щука налил ему сбитень из кувшина, Шувалов принял с благодарностью.

Картина мира Оболенского трещала по швам.

В столице такого не бывало. Там каждый знал своё место. Бояре с боярами, купцы с купцами, а портовую шваль не пускали дальше чёрного хода. Здесь же все они сидели за одинаковыми столами и вели себя как старые друзья.

– Игнат Савельич! – заорал Елизаров через зал. – Иди сюда! Расскажу, как хамон зреет!

К нему подсел грузный человек с бегающими глазами – Мокрицын местный судья, судя по всему.

– Какой хамон?

– Окорок вяленый! Сашка научил! Через неделю готов будет! Такого ты в жизни не пробовал!

– Долго…

– Обычно два года ждать надо! Сашка волшебник, я тебе говорю! Технология особая, секретная!

Оболенский слушал и запоминал. Вяленый окорок. Технология, которую Веверин передал купцу. Совместное предприятие.

Михаил Игнатьевич с женой сидел во главе одного из столов. Он переговаривался с сухим высоким стариком в строгом сюртуке. Аптекарь Берг, определил Оболенский вспоминая выписку важных людей города. Рядом с ними сидела женщина в массивных украшениях, хозяйка барж, и огромный мужик, явно из ремесленников.

Это была не случайная компания. Явно люди с деньгами, связями, влиянием и все они собрались здесь, за столами человека, которого Оболенский приехал арестовать.

Маша тем временем усадила Зотову рядом с собой и показывала ей что-то на салфетке – рисовала пальцем узоры, объясняла про кукольное платье. Зотова слушала с серьёзным видом, кивала, задавала вопросы. Железная леди города и сирота из Слободки – за одним столом, как бабушка и внучка.

Официант с крюком вместо руки подошёл к Оболенскому.

– Сбитень, Ваше Сиятельство? Пока ждём хозяина?

– Да.

Официант налил из кувшина дымящийся напиток и отошёл. Оболенский отметил, как он двигается. Речник, судя по легкому покачиванию.

«Очень любопытно», – подумал Оболенский.

Свечи под потолком дрогнули.

Зал начал затихать. Разговоры смолкали, люди поворачивались к дверям кухни, на которых были вырезаны языки пламени.

Наконец, двери медленно распахнулись. На пороге стоял человек в белом кителе.

– Добрый вечер, господа! Рад вас приветствовать у себя в гостях, – Александр улыбнулся, окинув взглядом зал. – Среди вас есть те, кто уже бывал у меня, а также те, кто сегодня попал сюда впервые. И я рад вам всем одинаково.

Народ разразился приветствиями. Александр дождался, когда они немного стихнут.

– Вы ели пиццу и пасту, пробовали петуха в вине.

– Груша просто язык проглотишь! – крикнул Елизаров.

– Сеголня у нас новая кухня! – Александр улыбнулся.

Оболенский слушал не столько слова, сколько следил за реакциями людей. Елизаров подался вперёд, забыв про свой бочонок с вином. Зотова смотрела на хозяина с выражением, которое Оболенский не мог прочитать. Даже Маша притихла, вцепившись в её руку.

– Мясо, которое вы сегодня попробуете, готовилось двенадцать часов, – говорил Веверин. – Оно томилось в дыму от яблоневых дров, пока жёсткие волокна не превратились в масло.

Двенадцать часов, отметил про себя Ревизор. Веверин ждал полсуток ради куска мяса.

– Это кухня пастухов и первопроходцев, – продолжал Александр. – Грубая снаружи, но такая нежная внутри, что вы забудете обо всём на свете. И ещё одно, господа.

Он сделал паузу, обводя зал взглядом.

– Это мясо едят руками. Берёте кусок, макаете в соус, откусываете. Как делали люди тысячу лет назад, когда сидели у костра под открытым небом.

Мокрицын охнул. Его жена схватилась за сердце.

– Руками? – переспросила она. – Но это же…

– Это правильно, – отрезал Елизаров. – Я так и ем. Сашка дело говорит!

– Данила Петрович! – возмутилась Мокрицына.

– Что? Вкуснее так! Руки чувствуют еду, а вилка – нет!

Зотова посмотрела на свои ухоженные пальцы, потом на Машу рядом.

– Что ж, – сказала она. – Если хозяин велит – будем есть руками.

Маша захлопала в ладоши.

Двери кухни распахнулись, и в зал вышли официанты. На деревянных досках вместо тарелок лежали чёрные куски мяса. Рядом – ломти хлеба и глиняные плошки с соусом.

Дымный, мясной запах с нотками сладости, ударил волной. Оболенский почувствовал, как рот против воли наполняется слюной.

Официант с крюком поставил доску перед ним.

Оболенский посмотрел на мясо. Снаружи – почти чёрная корка, покрытая крупинками специй. Он взял кусок – руками, как велел хозяин.

Мясо было горячим, но не обжигающим. Текстура сверху плотная, но внутри мягкая. Он поднёс к глазам и принялся разглядывать тонкое кольцо красноватого цвета по краю, сразу под коркой.

Кольцо дыма. Он слышал об этом. Признак долгого копчения, когда дым проникает в волокна и меняет их цвет.

Оболенский откусил.

И мир остановился.

Он ожидал хорошего мяса, потому что ел хорошее мясо сотни раз – при дворе, в лучших домах столицы, на приёмах у вельмож. Дмитрий знал, каким бывает хорошее мясо, и готовился оценить это по десятибалльной шкале, как оценивал всё в жизни.

Корка хрустнула на зубах, рассыпалась пряностями, а под коркой… под коркой мясо таяло. Именно таяло, как масло на горячем хлебе. Сок заполнил рот, он сглотнул и замер с куском в руке.

Пытался думать, анализировать, но мозг отказывался работать. Вместо мыслей были только вспышки и вкус, который заполнял всё пространство, не оставляя места ничему другому.

Он сделал ещё один укус и заметил странность.

Тяжесть в затылке, которая мучила его после ранения начала отпускать. Дмитрий так привык к этой ноющей боли, что перестал её замечать. Теперь она уходила, растворялась с каждым куском мяса.

Зрение стало чётче. Звуки – яснее. Будто кто-то протёр запылённое стекло, через которое он смотрел на мир.

Оболенский опустил руку с мясом и огляделся.

За соседним столом Елизаров ел, урча от удовольствия. Жир тёк по его пальцам, капал на стол, и ему было плевать. Зотова откусывала от куска с закрытыми глазами и блаженством на лице. Маша рядом с ней вгрызалась в мясо, перемазавшись соусом по самые уши.

Глеб Дмитриевич Вяземский ел сосредоточенно. Шувалов рядом с ним уже потянулся за вторым куском. Щука жевал с выражением человека, который нашёл что-то ценное и не собирается делиться.

Даже посадник ел, прикрыв глаза.

Все гости в зале ели руками, забыв про чины и приличия. Все они стали равны перед этим мясом и Оболенский вдруг понял, что этот повар вовсе не повар. Он самое настоящее живое оружие.

Человек, который так кормит, владеет волей людей. Он собрал за своими столами купцов и бояр, бандитов и чиновников, сломал между ними все барьеры и сделал их своими благодаря вкусу.

Оболенский посмотрел на Веверина, который стоял у дверей кухни и наблюдал за залом.

Молодой парень, но с глазами человека, который точно знает, что делает.

Стратегический актив, подумал Оболенский. Его нельзя просто забрать, не разрушив всё вокруг.

Он поднял кусок мяса и откусил ещё раз.

На этот раз как человек, который нашёл источник жизни и не хотел от него отрываться.

* * *

Когда доски из-под мяса опустели, Веверин снова вышел в центр зала.

Рядом с ним встал Михаил Игнатьевич, аккуратно вытирая пальцы льняной салфеткой. Они коротко переглянулись, и Оболенский уловил в этом взгляде слаженность двух хищников, загнавших добычу.

– Господа, – заговорил Веверин. – Вы попробовали кухню, от которой кровь бежит быстрее, но это только начало. Я хочу показать вам кое-что ещё.

Он кивнул. Официант вынес из кухни деревянную раму с натянутым пергаментом и установил её на подставку.

Оболенский сразу узнал очертания Слободки, но кварталы на карте были расчерчены ровной сеткой, разбиты на участки и помечены разными цветами.

– С сегодняшнего дня Слободка – Белая земля, – так, что услышали все, произнес Александр. – Территория, неподконтрольная городу. Здесь нет городских налогов, поборов Гильдии и мытарей посадника на каждом углу.

Елизаров подался вперёд, щурясь на карту.

– Это что, план застройки?

– Это план ежедневной вечерней Ярмарки, Данила Петрович. Вот здесь, – Веверин указал на красные линии, – торговые ряды. Еда, напитки. Здесь – ремесленники и мануфактуры. А здесь склады с выходом к реке.

– И всё это без налогов? – недоверчиво уточнила вдова Саввина.

– Без городских налогов, – поправил Михаил Игнатьевич. – Белая земля платит напрямую в казну Великого Князя. Я думаю, ставки здесь будут… разумными.

Оболенский замер.

Его мозг, привыкший считать чужие деньги, мгновенно перешел в рабочий режим. Сто торговых мест. Склады. Ремесленные артели. Транзит в обход застав Белозёрова. Огромный поток серебра, который потечет напрямую в личную казну Великого Князя.

– Я беру три места на первой линии! – Елизаров вскочил, едва не опрокинув стул. – Под винную лавку и трактир! Сашка, пиши меня первым!

– Данила Петрович, не мельтешите, – осадила его Зотова. – Я беру два. Под ткани и… – она ласково посмотрела на Машу, – под кондитерскую.

– А склады? – властно перебила Саввина. – Мне нужен прямой выход к воде! Тихон, мы с тобой это обсуждали!

Щука оскалился в ответ, подтверждая сделку.

Архип Фадеевич, глава плотников, поднялся, упираясь кулаками в стол.

– Строить-то кто будет? Если серебром платите, моя артель завтра же лес завезет.

Зал наполнился голосами. Купцы торговались, делили участки, заключали союзы. На глазах Оболенского рождался параллельный город и центром этого города, его главным архитектором, был человек, ордер на арест которого прямо сейчас жег бок Ревизора сквозь ткань камзола.

Он только что попал в ловушку. Оболенский осознал это с лёгким обалдением.

Если он сейчас поднимет гвардию и наденет на Веверина железо – Ярмарка сдохнет, не родившись. Проект, при реализации которого в казну потекут тысячи серебра.

После такого Великий Князь вызовет его к себе. Государь не спросит: «Где алхимик?». Государь спросит: «Почему ты уничтожил золотую жилу, которая могла кормить моё войско?». Князь прощал жестокость, но никогда не прощал убытков.

Оболенский медленно откинулся на спинку стула.

Он приехал сюда как охотник за обычной дичью, а нашёл Золотую гусыню. Зарезать её ради одного яйца означало подписать себе смертный приговор в столице.

Веверин поймал его взгляд через весь зал.

Молодой повар в белом кителе всё просчитал, поэтому знал, что Оболенский ничего ему не сделает. Потому что Веверин только что защитил себя жадностью Великого Князя.

Официант с крюком неслышно возник рядом со столиком.

– Десерт, Ваше Сиятельство? – тихо спросил он, ставя перед Оболенским креманку с чем-то воздушным, пахнущим лесными ягодами. – Хозяин велел передать: это лично для вас. Сладкое смягчает горечь.

Оболенский усмехнулся одними губами. Наглость этого мальчишки восхищала.

Он взял ложечку, зачерпнул нежный крем и отправил в рот. Чертовски вкусно.

Вокруг шумел зал, деливший будущие миллионы, а Ревизор Тайного Приказа ел десерт и формулировал в голове новое донесение в столицу.

«Объект представляет стратегическую экономическую ценность. Прямой арест нецелесообразен. Перехожу к внедрению и контролю».

Ты выиграл этот бой, Александр Веверин, но война только началась.

Глава 11

Последняя карета скрылась за поворотом, и улица опустела.

Я стоял у окна и смотрел, как гаснут огни фонарей. Варя с девочками убирали посуду, Степан и Игнат выносили объедки на кухню. Обычная суета после большого вечера.

Но вечер ещё не закончился.

Оболенский сидел за своим столом и смотрел на меня через весь зал. Ждал. Он явно хотел поговорить без лишних ушей, и я собирался дать ему такую возможность.

Я кивнул Варе.

– Заканчивайте и уходите через заднюю дверь. Детей уложи, я приду позже.

Она посмотрела на меня, потом на Оболенского, и в её глазах мелькнуло беспокойство. Я качнул головой – всё в порядке. Варя кивнула и начала торопить девочек. Через несколько минут кухня опустела, хлопнула задняя дверь, и мы остались одни.

Почти одни. Наверху, на галерее, сидели Угрюмый и Ярослав. Я сам попросил их остаться и послушать. Если что-то пойдёт не так, они должны знать, с чем мы имеем дело.

Оболенский тоже это понимал. Он бросил короткий взгляд наверх, когда я подошёл к его столу, и чуть заметно усмехнулся. Присутствие свидетелей его не смущало.

Я сел напротив. Взял кувшин со сбитнем, налил две кружки, пододвинул одну к нему.

– Вкусно было, Ваше Сиятельство?

Оболенский принял кружку, но пить не стал. Грел ладони о тёплую глину и разглядывал меня, как разглядывают породистую лошадь на ярмарке.

– Исключительно. Признаюсь, я ехал сюда с другими ожиданиями. Думал найти провинциального шарлатана, который варит приворотные зелья в грязном подвале.

– И что нашли?

– Человека, который за один вечер собрал капиталы половины города и заставил бояр есть руками.

Он отпил сбитень, помолчал.

– Ярмарка, которую ты показал гостям. Торговые ряды, склады, артели. Сколько это принесёт в год? Тысяч пятьдесят? Сто?

Я промолчал. Он и так знал ответ.

– Белозёров обещает Князю золотые горы уже двадцать лет, – продолжал Оболенский. – А ты за один вечер показал, как эти горы насыпать. Очень хорошее предложение.

– Город меняется, – сказал я. – Я делаю для Государства то, что Белозёров только обещает. Качаю серебро из воздуха.

Оболенский кивнул медленно.

– Качаешь. Это правда. И это проблема.

– Для кого?

– Для тебя, Александр.

Он поставил кружку на стол. Звук глины о дерево прозвучал громко в пустом зале.

– Тайный Приказ не любит, когда ценные активы лежат без присмотра. Ты – ценный актив. Очень ценный. И ты лежишь здесь, где любой дурак с десятком наёмников может тебя украсть или убить.

– Меня сложно украсть.

– Тебя сложно удержать, – поправил Оболенский. – Это разные вещи.

Я смотрел на него и ждал. Он подбирался к чему-то, ходил кругами, прощупывал почву. Я видел это по тому, как он держал руки, как двигались его глаза. Этот человек был опасен. Опаснее всех, с кем я сталкивался в этом мире.

Но я уже умирал однажды. Смерть меня больше не пугала.

– Что вы хотите, Ваше Сиятельство? – спросил я прямо. – Вы ведь не ради сбитня остались.

Оболенский улыбнулся одними губами.

– Прямота. Люблю, когда люди не тратят моё время.

Он подался вперёд, сцепив пальцы на столе.

– Я хочу тебя забрать, Александр. Великий Князь хочет тебя забрать. Твои руки, голову и рецепты. Всё, что ты умеешь, должно работать на Государство, а не на жирных купцов и портовых бандитов.

– То есть не на людей, да? – я усмехнулся. – На малый кружок жирных гусей, которым наплевать на всех, кроме себя, – я уставился ему в глаза. – Я и так работаю на Государство. Белая земля платит в казну Князя.

– Ты работаешь на себя, – отрезал Оболенский. – И делаешь это слишком хорошо. Человек, который может за вечер собрать вокруг себя всю элиту города – это угроза. Третьего не дано.

– И кем вы меня видите?

Оболенский помолчал. Откинулся на спинку стула и посмотрел на меня задумчивым взглядом.

– Пока не решил. Поэтому и сижу здесь.

Оболенский допил сбитень и отставил кружку. Посидел молча, разглядывая резьбу на потолочных балках, потом заговорил тем особым тоном, каким говорят с детьми или с теми, кого не считают за равных.

– Серебро – это хорошо, Александр. Князь любит серебро, но Тайный Приказ не оставляет ценные активы валяться на улице. Особенно такие, как ты.

– И что вы предлагаете?

– Твоё место в столице под охраной, с хорошим жалованьем. Будешь варить свои чудеса для Государства, а мы обеспечим тебе всё необходимое. Лучшие продукты, редкие специи, помощники. Князь умеет быть щедрым.

Я покачал головой.

– Нет.

Оболенский даже не моргнул. Будто заранее знал, что я отвечу именно так.

– Подумай ещё раз.

– Я подумал. Ответ тот же.

Он снова наклонился ко мне через стол. Свет от догорающих свечей падал на его лицо снизу, и тени залегли под глазами, превращая его в маску.

– Ты, видимо, не понял. Это не приглашение. Ты поедешь в столицу. Вопрос только в том, как именно.

Оболенский явно решил меня попугать. Я молчал и ждал продолжения. Оно последовало.

– Мы можем сделать это красиво. Почётный эскорт, тёплая карета, горячие обеды на станциях. Приедешь в столицу как гость, получишь собственную мастерскую, учеников, всё, что попросишь.

– А если откажусь?

– Тогда по-другому.

Оболенский откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Голос его стал задушевным, и от этой мягкости по спине пробежал холодок.

– Мы ведь не звери, Александр. Ломать тебе пальцы не станем. Повар без пальцев – плохой повар, это даже я понимаю.

Он смотрел мне в глаза, выжидая.

– Мы просто заберём ту милую девочку. Машу. Она ведь сирота, верно? Бумаги выправим, всё законно. Никто и слова сказать не посмеет. И твоего громилу заберём, Угрюмого. Он, конечно, здоровый, но мои люди справлялись и с медведями.

Сверху, с галереи, донёсся скрип половицы. Гриша услышал своё прозвище. Я представил, как он сейчас сжимает кулаки, как наливаются кровью глаза. Ярослав наверняка держит его за плечо, не даёт встать.

Оболенский даже не поднял глаз наверх. Знал, что там кто-то есть, и ему было плевать.

– И вот тогда, Александр, ты сам приползёшь в Приказ. На коленях приползёшь и сваришь всё, что прикажет Князь. Любое зелье. Лишь бы с них перестали снимать кожу.

Он замолчал, глядя на меня с выражением человека, который только что объяснил очевидную истину.

– Так что подумай ещё раз. Хорошенько подумай.

В зале стало тихо. Свечи потрескивали, роняя капли воска на столы. Где-то на улице брехала собака. Я слышал своё ровное и спокойное дыхание.

Страха не было. Я уже умирал однажды, и там, по ту сторону, не было ничего страшного. Только темнота и покой. Этот человек с мёртвыми глазами думал, что угрозы сработают. Что я испугаюсь, сломаюсь, поползу на коленях.

Он ошибался.

Я опустил ладони на столешницу. Вся напускная вежливость испарилась, и я посмотрел в глаза Оболенскому с выражением лёгкой брезгливости.

– Детьми угрожаешь… – негромко проговорил я. – Так делают либо очень самоуверенные люди, либо бешеные собаки. Попробуй. Тронь их. Вперед.

Я широко улыбнулся, но глаза мои стали ледяными.

Оболенский усмехнулся в ответ, да только улыбка вышла кривоватая.

«Проняло тебя, сучий потрох? Пораскинь мозгами, если они есть», – злобно подумал я.

– Заберете меня – я наварю вам эликсиров в подвале… – я подался к нему через стол. – Умирать вы будете страшно. Первым пойдет Князь. Его вывернет наизнанку, я тебе обещаю. А на следующий день половина вашей столицы начнет харкать кровью. Вы все, власть предержащие, сдохнете.

Я выдержал паузу, глядя, как замирает Ревизор.

– Так кто вы, Дмитрий Васильевич? Люди или бешеные собаки?

В зале повисла тишина. Оболенский смотрел мне в глаза с прежним спокойствием, пока его ум оценивал масштаб угрозы.

– Вы приехали найти золото для Великого Князя, – я постучал пальцем по дереву. – Вы его нашли. Желаете получить эту прибыль – позвольте мне работать. Желаете выкосить город – сделайте шаг в сторону моих людей. Выбирайте, Ваше Сиятельство.

Оболенский молчал. Пламя догорающих свечей выхватывало из полумрака только его узкое лицо, оставляя глаза в глубокой тени. Наконец Ревизор потянулся к кувшину, плеснул себе остывшего сбитня и сделал неспешный глоток. Его пальцы даже не дрогнули.

– Чума Государству ни к чему, – произнес он лишенным интонаций голосом. – А золото пригодится. Ты остаёшься на Белой земле. Пока что. Строишь Ярмарку и качаешь серебро в казну.

Я продолжал смотреть ему прямо в глаза, ожидая неизбежного продолжения. Государственная машина никогда не отступает с пустыми руками, и мы оба это прекрасно понимали.

– Но Золотую гусыню не оставляют в лесу без присмотра, – тон Оболенского неуловимо изменился, сбросив остатки светской вежливости. – Ты слишком ценный актив, Александр. Завтра у твоих дверей встанут двое гвардейцев из моей личной сотни.

Внутри всё сжалось в тугой узел.

– Официально это защита от городского посадника и тех, кто решит перерезать тебе горло из-за упущенной выгоды, – продолжил Ревизор. – Неофициально – гарантия, чтобы ты помнил, кому именно принадлежит Белая земля и на кого ты работаешь.

Оболенский поднялся, со стуком отодвинув стул. Затянутый в плотный столичный камзол, он нависал над столом, ожидая моего ответа. Я медленно встал следом, подавляя злость и раздражение. Расстояние между нами сократилось до пары шагов.

Я только что нащупал предел этого человека – рубеж, за которым прагматичный переговорщик снова превратится в цепного пса Империи. Я отстоял свои правила и защитил своих людей, но за право остаться на своей территории придётся платить налог. Уйди я сейчас в отказ – и мы вернемся к разговору о подвалах. Двое вооруженных соглядатаев станут той самой ценой выживания.

– Пусть стоят, – слова давались тяжело, будто я ворочал во рту камни. – Но за порог кухни они не переступают и в мои дела не лезут.

Оболенский еле заметно прищурился. Он явно готовился к вспышке ярости или долгим торгам.

– Прими их присутствие как данность, – отрезал он, разворачиваясь к выходу.

У самых дверей Ревизор остановился и бросил через плечо:

– И не вздумай с ними играть. Если мои люди случайно подавятся косточкой или исчезнут в переулках Слободки – я вернусь. Тогда наш разговор пойдет совсем иначе.

Шаги Оболенского стихли за дверью. Я остался один посреди пустого зала, глядя на брошенную Ревизором кружку. Остывший сбитень пах мёдом и гвоздикой, но от самого факта этого разговора тянуло дрянным душком. Оболенский отступил, но напоследок всё-таки попытался указать мне мое место.

Сверху грохнули тяжелые шаги. Угрюмый слетел по лестнице, едва не выломав дубовые перила. За ним бесшумной тенью спустился Ярослав.

– Шеф! – Гриша подлетел вплотную, сжимая кулаки. – Там эта столичная гнида двух своих лбов у входа оставила. Встали намертво, рожи каменные. Давай я их прямо сейчас в переулке успокою? Камень на шею – и в реку.

– Отставить, Гриша. Пусть стоят.

– Да какого хрена⁈ – взвился бандит.

– Александр, это Тайный Приказ, – тихо, но очень твердо произнес Ярослав, кладя ладонь на эфес меча. – Они никогда не отступают просто так. Эти двое – только начало. Тебе нужно уходить. Скрываться. Мой отец поможет затеряться в северных уделах, там Оболенский тебя не достанет.

Я посмотрел на княжича. Тот говорил искренне, опираясь на правила своего мира, где от гнева Государства было принято бежать без оглядки.

– Я не намерен скрываться, Ярослав, – я брезгливо отодвинул кружку Ревизора на самый край стола. – Хватит. Набегался.

Ярослав нахмурился, в его глазах читалось непонимание пополам с тревогой.

– Это гордыня, Сашка. У них закон, гвардия и полномочия Великого Князя.

– А у меня своя нужда и свои дела, – жестко перебил я. – Оболенскому спокойнее спать, зная, что две его сутулые собаки мерзнут у моего крыльца? Отлично. Плевать я на них хотел. Это моя земля, и я с нее никуда не уйду.

Я обернулся к Угрюмому. Адреналин отступал, уступая место холодному, злому упрямству.

– Завтра на рассвете приходит Архип. Начинаем рубить фундаменты. Работаем в полную силу, как и планировали. А эти двое… пусть охраняют воздух. За порог не пускать. В наши дела не посвящать. Идут они к черту. Если начнут борзеть и качать права – вышвырнете на улицу.

Гриша медленно кивнул. В его взгляде ярость сменилась пониманием.

– Сделаем, шеф.

Я направился к лестнице, чувствуя, как на плечи наваливается свинцовая усталость. Завтра будет тяжелый день. Стройка, новые договоры, грызня с местными. И два столичных надзирателя за спиной.

– Оболенский сделал свой ход, – сказал я, остановившись на ступенях и глядя на своих людей. – Я двигаюсь дальше. Посмотрим, чья возьмет.