Текст книги "Шеф с системой. Крепость (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Ломов нахмурился, профессионально оценивая задачу.

– Саня, чтобы сделать из них нормальных караульных, а не сброд с дубинами, уйдут месяцы тренировок.

– Значит, будешь тренировать, – отрезал я. – Отбирай самых толковых, крепких и непьющих. Тех, у кого здесь семьи и кому есть что защищать. Дай им нормальное жалованье из нашего общего банка, одень в одинаковые теплые тулупы, чтобы их было видно издалека. Мне нужны люди, которые смогут разнять пьяную драку у павильона, поймать карманника за руку и проследить, чтобы пожарные бочки всегда были полны воды. Слободка должна стать самым безопасным местом на всем Севере. Люди приносят деньги только туда, где они не боятся получить ножом в бок. Справишься?

Ломов кивнул. В его глазах появилась уверенность человека, получившего новое дело по плечу.

– Справлюсь. Два десятка моих ветеранов станут десятниками. Каждому дам по пятерке местных новобранцев. Организуем патрули, установим дежурства. Ни одна мышь Белозёрова сюда незамеченной не прошмыгнет.

– Вот и отлично. Вы сможете жить в городе и ходить сюда на службу. Ну, или переедете потом. Как сами решите.

Я повернулся к Михаилу Игнатьевичу. Старик сидел прямо, расправив плечи. Усталость последних дней куда-то испарилась.

– Теперь к вашим делам, Михаил Игнатьевич, – я пододвинул к нему чистый лист бумаги. – Ярмарка – это только вершина айсберга. Недавно я публично объявил, что любой житель Слободки, у которого есть толковая идея для ремесла или торговли, может прийти ко мне и получить подъемное серебро. Я обещал дать людям работу и инструмент.

– Опрометчивое обещание для человека, который сутками торчит у печи, – заметил старик с ироничной улыбкой. – К тебе уже завтра выстроится очередь из желающих получить бесплатные деньги. Сапожники, которым нужна новая кожа. Гончары, у которых развалилась печь. И добрая половина городских мошенников в придачу.

– Именно поэтому этим буду заниматься не я, – я ответил ему такой же улыбкой. – Я повар. Мое дело – придумывать, как вкусно накормить людей, и задавать общее направление. А вот разбирать эти прошения, отделять толковых мастеров от пустозвонов, выделять им ссуды и контролировать возврат – это работа для опытного управленца. Для вас и ваших людей.

Старик задумчиво побарабанил сухими пальцами по столешнице.

– Принимать людей в трактире – не к лицу серьезному делу. Управа Белой земли не может ютиться на кухне. Нам нужно правильное здание.

– Я говорил об этом Угрюмому, – напомнил я. – Он посмотрит каменные дома…

– Не нужно ничего смотреть, – перебил Михаил Игнатьевич, и в его голосе зазвучал металл прежнего градоначальника. – На Соломенной улице, прямо за старыми складами, стоит двухэтажный каменный дом. Раньше там была контора купца Хромова. В прошлом году он разорился, Город забрал дом за долги, но продать не смогли – место для городской торговли неудачное. Здание крепкое, с сухими подвалами и просторными залами на первом этаже. Завтра же утром я отправлю туда Ломова с деньгами. Выкупим его через подставных лиц за бесценок.

– Одобряю, – кивнул я. – Забирайте дом Хромова. Сажайте туда писцов, организуйте охрану на входе. С послезавтрашнего дня все просители за инвестициями, все подрядчики, которые повезут нам лес для ярмарки, и все желающие арендовать место под павильон – идут прямо к вам в Управу.

Ярослав, внимательно слушавший наш диалог, вдруг подался вперед.

– Управа, охрана, стройка павильонов, закупка леса, ссуды местным мастерам… Саня, я умею считать чужие деньги. Того серебра, что осталось в твоем общаке, и тех запасов, что добавил Михаил Игнатьевич, хватит ровно на две недели такой бешеной гонки, а потом казна покажет дно. Форточки принесут ежедневную выручку, но этого не хватит, чтобы покрыть такие капитальные расходы. Нам нужны деньги.

– В точку, Ярик, – я откинулся на спинку стула и посмотрел на карту города. – Нам нужны инвестиции и мы возьмем их у тех, у кого их сейчас в избытке. У городской элиты.

Михаил Игнатьевич нахмурился.

– Купцы Совета господ сейчас пляшут под дудку Белозёрова. Они переметнулись к нему, потому что он пообещал им снизить пошлины. Они не дадут тебе ни медяка, Александр. Побоятся гнева нового хозяина города.

– Те, кто сидит в Совете и делит власть – да, не дадут, – согласился я. – Но помимо десятка жирных котов в Совете, в городе есть сотни средних торговцев. Владельцы мануфактур, крупные суконщики, хозяева мельниц. Те, кого Еремей Захарович сейчас начнет нещадно доить, чтобы покрыть свои расходы. Они уже понимают, что при новом градоначальнике им дышать станет только тяжелее.

Я положил ладони на стол.

– Скоро я объявлю новый ужин в Веверине. Вы составите список из самых перспективных, но не входящих в ближний круг Белозёрова купцов, ну и я добавлю уже известных вам по прошлым ужинам людей.

Я посмотрел на бывшего посадника.

– Ваша задача, Михаил Игнатьевич – убедить их, что Слободка – это свободная экономическая зона. Белая земля, до которой у Белозёрова коротки руки. Покажите им чертежи будущей ярмарки. Объясните, что те, кто вложит золото сейчас, получат лучшие места под торговлю и нулевой налог на первое время работы.

– А твоя задача? – поинтересовался Ярослав.

– А моя задача – сломать их волю через их желудки, – ответил я абсолютно серьезно.

Старик кивнул с предвкушением глядя на меня. Он, как никто другой, понимал, как виртуозно можно играть на людской жадности.

Я встал из-за стола и подошел к окну.

– Белозёров только завтра начнёт осаду, а мы к ней уже готовы.

Глава 6

Еремей Захарович Белозёров вошёл в кабинет посадника и остановился на пороге.

Много лет он бывал здесь как проситель. Человек, который склоняет голову и ждёт милости от того, кто сидит за этим столом. Много лет смотрел на это кресло с высокой спинкой и думал о том, как несправедливо устроен мир. Михаил Игнатьевич – старая развалина, которая давно выжила из ума – сидел здесь, а он, Еремей, хозяин городской торговли, вынужден был стоять перед ним и кланяться. Договариваться и выпрашивать.

Теперь всё изменилось.

Белозёров прошёл через кабинет, провёл пальцами по краю стола, отполированного локтями поколений посадников. Погладил резную спинку кресла. И сел.

Удобное, широкое кресло сделанное для человека, который привык командовать, приняло его как своего. Еремей откинулся назад и положил руки на подлокотники. Окинул кабинет глазами хозяина.

Вот они, стены, которые помнят столетия городской истории. Карты с торговыми путями, шкафы с реестрами и грамотами, вот окно, из которого виден весь город – его город, отныне и навсегда. Сколько раз он представлял себе этот момент, лёжа ночью без сна и считая обиды? Сколько раз клялся себе, что однажды займёт это место?

И вот – занял.

На столе, в специальном углублении, лежала посадничья печать. Еремей взял её в руку и взвесил на ладони. Любой документ, скреплённый этой печатью, становился законом. Любое его слово, подтверждённое этим серебром, становилось волей города.

Он позволил себе улыбнуться. Михаил Игнатьевич раздавлен, унижен, вышвырнут из этого кабинета как побитая собака.

Наконец, победа.

Еремей положил печать обратно и потянулся к стопке бумаг, которую оставил на столе секретарь. Перед ним лежали текущие дела, которые требовали внимания нового хозяина города. Жалобы, прошения, отчёты – рутина власти, к которой он был готов.

Но сверху лежал другой документ. Будто его кто-то специально положил на видное место.

Этот поганый указ о выведении Слободки из-под городского тягла. Белая земля, которая не подчиняется городским законам и городской власти.

Еремей уставился на документ, хотя и так прекрасно знал что там написано. Наизусть выучил.

В голове крутились мысли.

Он думал, что победил, а старый хитрец напоследок ударил так, что теперь приходилось пересматривать все планы.

Белая земля означает, что Веверин – этот безродный выскочка, этот трактирщик, из-за которого всё и началось – теперь сидит на территории, куда Еремей не может дотянуться.

А ещё это значит, что Слободка теперь под прямой юрисдикцией Великого Князя. Под присмотром Ревизора Оболенского, который сидит в городе со своими гвардейцами и смотрит за порядком.

Еремей сам вызвал Ревизора. Думал, что использует столичного посланника как инструмент, который придаст законность перевороту. Теперь же выяснялось, что Оболенский стал щитом для его врага.

Если городская стража попытается войти в Слободку – это будет вторжение на государеву землю. Оболенский не простит такого. Он приехал следить за соблюдением законов, и первое же их нарушение ударит по самому Еремею.

Хитрая, подлая ловушка, которую старик расставил в последний момент, когда уже не мог ничего изменить.

Михаил Игнатьевич знал, что проиграет и вместо того чтобы сдаться и уйти тихо, он напоследок сделал ход, который отравил победу Еремея.

Хлопнул дверью так, что до сих пор звенит в ушах. И скрылся. Он уже посылал серых ещё вчера найти старика, но того и след простыл. Ушел вместе с семьей.

Белозёров положил документ на стол и откинулся в кресле. Закрыл глаза, заставляя себя успокоиться. Злость – плохой советчик. Она заставляет делать глупости, а он не для того шёл к этому креслу много лет, чтобы всё потерять из-за одного приступа ярости.

Думай, приказал он себе.

Веверин сидит в Слободке. Силой туда не войти, судом не достать, но это не значит, что выхода нет. Это значит только, что нужно искать другой путь.

А другие пути Еремей Захарович искать умел.

Он открыл глаза и позвонил в колокольчик, вызывая секретаря.

– Созови Совет господ, – приказал он вошедшему человеку. – Через час. Здесь, в моём кабинете.

В его кабинете. Как хорошо это звучало.

Секретарь поклонился и вышел. Белозёров снова взял в руки указ о Белой земле и посмотрел на подпись Михаила Игнатьевича.

– Ты думаешь, что спас своего щенка, старик, – прошептал он. – А на самом деле только отсрочил неизбежное. Я найду способ.

И положил документ в ящик стола, чтобы не мозолил глаза.

* * *

Они пришли через час, как было велено.

Пятеро самых верных и преданных. Те, кто поставил на Белозёрова ещё тогда, когда исход борьбы был неясен, и теперь они рассчитывали получить свою долю пирога. Купцы и бояре, хозяева мануфактур и торговых домов, люди, которые привыкли измерять мир в деньгах.

Когда все расселись, Еремей окинул взглядом своих соратников и заговорил:

– Давайте проясним ситуацию. Да, старик напоследок нагадил. Вывел Слободку из-под городского суда. Это неприятно, но не смертельно. Веверина нельзя арестовать, но скажите мне, господа, разве только мечами можно убить человека?

Седой купец нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что Веверин – торгаш. Как и все мы. Он зарабатывает деньги, продавая еду. У него есть курьеры, которые бегают по городу с его пиццей. Поставщики, которые везут ему муку, мясо, овощи. Без этого его трактир – просто пустые стены.

Белозёров встал и подошёл к окну. Посмотрел на город, залитый утренним светом.

– Слободка теперь остров, господа. Маленький, жалкий остров посреди моего города. И этот остров полностью зависит от того, что я позволю на него завезти и что позволю оттуда вывезти.

Телятников первым понял расклад.

– Мыт, – сказал он. – Вы хотите обложить их мытом.

– Не просто обложить, – Белозёров обернулся с улыбкой. – Я хочу содрать с них три шкуры. Каждый курьер, который выходит из Слободки с коробкой еды, будет платить пошлину. Такую, что весь его заработок уйдёт моим мытарям. Каждая телега с мукой, которая едет туда, будет платить втрое против обычного.

– Но это же… – начал седой купец и осёкся, сообразив.

– Это законно, – закончил за него Белозёров. – Мытные заставы – моё право как главы города. Я могу установить любой размер пошлины на любой товар и Ревизор Оболенский не скажет ни слова, потому что это внутреннее дело города, которое его не касается.

Он вернулся к столу и сел, положив руки на подлокотники.

– Веверин думал, что Белая земля его спасёт. Глупец. Он сам запер себя на острове, а любой остров можно уморить голодом.

Купцы оживились. Напряжение их глазах сменилось пониманием, а понимание – жадным предвкушением.

– Его доставка умрёт за день, – подхватил Вершинин. – Курьеры не смогут работать с такими пошлинами.

– А без доставки у него нет денег, – добавил другой. – Без денег он не сможет платить своим людям.

– А без людей, – закончил Белозёров, – он просто человек с пустым трактиром посреди нищего района.

Седой купец, который минуту назад сидел с кислым лицом, теперь заулыбался.

– Еремей Захарович, это прекрасно. Чисто, законно, и никто не придерётся. С вами на месте посадника мы точно заживем отлично.

– Именно так я и работаю, – кивнул Белозёров. – Не кулаками, а головой.

Он обвёл взглядом своих людей, убеждаясь, что все поняли.

– Но мыт – это только первый удар. Есть ещё второй, который добьёт его окончательно.

Купцы подались вперёд, слушая.

– Продуктовое эмбарго.

Слово повисло в воздухе, и Белозёров видел, как купцы переглядываются с непониманием.

– Эмбарго? – переспросил седой. – Что это значит?

– Это значит, что мы перекрываем Веверину не только выход, но и вход, – Еремей встал и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. – Мыт ударит по его курьерам, но это только половина дела. Чтобы продавать еду даже в трактире, нужно сначала её приготовить, а для этого нужны продукты.

Он остановился у карты города, которая висела на стене.

– Овощи, специи, масло – всё это он покупает у городских торговцев, которые состоят в моей Гильдии и платят мне налоги. Или в порту. С этим я еще разберусь, кстати.

Телятников кивнул, начиная понимать.

– Вы хотите запретить им торговать со Слободкой.

– Не хочу – запрещу. Сегодня же официальным указом посадника, который будет зачитан на всех рынках и площадях.

Белозёров вернулся к столу и взял перо. Начал писать, диктуя вслух.

– С сего дня и впредь запрещается любая продажа продовольствия на территорию, именуемую Слободкой.

Он поднял голову и посмотрел на купцов.

– Нарушители будут исключены из Гильдии, лишены права на торговлю в городе и изгнаны с рынков. Их лавки будут опечатаны, товары конфискованы.

Седой купец крякнул.

– Жёстко.

– А вы хотели мягко? – Белозёров усмехнулся. – Мы воюем, господа. На войне не бывает мягко. Либо мы раздавим Веверина, либо он будет отбирать у нас прибыль год за годом, пока не сожрёт половину городской торговли.

Он отложил перо и посмотрел на написанное.

– Я разошлю своих людей по городу, чтобы предупредили всех.

– А если кто-то попробует торговать тайно? – спросил Вершинин. – Ночью, через посредников?

– На то есть стража, – ответил Белозёров. – Я поставлю людей на всех подъездах к Слободке. Каждая телега будет досмотрена. Мышь не проскочит.

Он встал и подошёл к окну.

За стеклом лежал его город. Крыши домов, шпили церквей, дым из труб, люди на улицах. Всё это теперь принадлежало ему, и он не собирался делиться ни с кем. Тем более – с каким-то безродным трактирщиком, который возомнил себя равным настоящим хозяевам жизни.

– Мыт задушит его доставку, – сказал Белозёров, не оборачиваясь. – Эмбарго оставит его без продуктов. Через день его курьеры вернутся с пустыми карманами. Через три дня у него закончится мука. Через неделю Слободка начнёт голодать и тогда этот щенок сам приползёт ко мне на коленях, умоляя о пощаде.

Он обернулся и посмотрел на своих людей.

– А я буду сидеть в этом кресле и смотреть, как он ползёт. И может быть – может быть – если он будет достаточно убедителен, я позволю ему сохранить жизнь. В обмен на всё, что у него есть.

Купцы молчали и улыбались, переглядываясь. Каждый из них успел уже ощутить на себе мощь доставки Веверина. Конкурировать с таким никто из них не хотел.

– Ступайте, – приказал Белозёров. – Указ должен быть на рынках к полудню. Стража – на границах Слободки к вечеру. Действуйте.

Они поднялись, поклонились и вышли один за другим. Еремей остался в кабинете один.

Сел в кресло, откинулся на спинку и позволил себе улыбнуться.

Михаил Игнатьевич думал, что спас своего щенка, выведя Слободку из-под городского суда. Старый дурак. Он забыл, что есть вещи страшнее суда и стражи.

Веверин сидит на своём острове и, наверное, празднует победу. Думает, что теперь он неприкасаемый и городская власть ничего не может ему сделать.

Пусть думает.

К вечеру он узнает правду. Когда его курьеры упрутся в мытные заставы и вернутся с пустыми руками. Тогда он поймёт, что его маленький остров – не крепость, а тюрьма.

Белозёров взял со стола печать и снова взвесил её на ладони.

– Посмотрим, какую пиццу ты испечёшь из снега, щенок, – прошептал он. – Когда поймёшь, что тебе некуда бежать и не на что надеяться.

За окном светило солнце, и город жил своей обычной жизнью. Где-то на окраине, в жалкой Слободке, человек, который посмел бросить вызов Еремею Белозёрову, ещё не знал, что его судьба уже решена.

Оставалось только подождать.

Ждать Белозёров умел.

Глава 7

Дым плыл над задним двором трактира, и в этом дыму было что-то глубоко правильное.

Сладковатый, с лёгкой фруктовой нотой от яблоневых поленьев, он обволакивал, обещая то, ради чего мы с Матвеем и Макаром не спали всю ночь.

Утро выдалось морозным, изо рта вырывался пар, но у коптильни было жарко. И мы здесь были не одни.

Запах копчёного мяса, который всю ночь расползался по Слободке, сработал лучше любого набатного колокола. На заднем дворе собралась, кажется, вся верхушка нашей «Белой земли».

Щука, пришедший из порта проверить ночную контрабанду, стоял у поленницы, скрестив руки на груди. Вид у него был довольный. Пока мы возились с коптильней, его люди всю ночь гнали телеги в Слободку. К рассвету, когда мытари Белозёрова только занимали посты на дорогах, все слободские рынки уже были забиты дешевым зерном, рыбой и овощами. Еремей хотел взять район измором, чтобы голодный люд сам пришел к нему с поклоном, но просчитался – в Слободке сейчас еды было больше и стоила она дешевле, чем в самом городе.

Угрюмый топтался рядом, щурясь на железную дверцу. Ярослав с Ратибором и десятком своих дружинников заняли длинные лавки под навесом. Варя вывела на крыльцо сонную, но уже жадно принюхивающуюся детвору. Маленький пир победителей посреди осаждённого района.

– Ну чего ты тянешь, Саня? – пробасил Щука, сглатывая слюну. – У меня от этого запаха сейчас живот к позвоночнику прилипнет.

– Терпение, – я натянул толстые кожаные рукавицы. – Время и дым не терпят суеты.

Я взялся за раскалённую ручку и распахнул дверцу коптильни.

В морозный воздух вырвалось облако горячего пара, от которого толпа на дворе дружно выдохнула. На широких железных решётках лежало то, над чем мы колдовали со вчерашнего дня.

Я взял деревянную доску и начал выкладывать мясо. Сначала говяжья грудинка, покрытая угольно-чёрной пряной коркой из крупной соли, дроблёного перца и специй. При каждом движении она подрагивала, как плотное желе. Затем пошли длинные ленты свиных рёбер – блестящие от вытопленного жира, с обнажившимися на палец косточками, потому что мясо от долгого томления сжалось. И, наконец, гора куриных крыльев, покрытых тёмно-золотистой корочкой, липкой от карамелизовавшегося мясного сока.

Я со стуком поставил доску на длинный стол посреди двора. Толпа непроизвольно сделала шаг вперед.

Взяв свой лучший шеф-нож, я примерился к грудинке. Лезвие провалилось сквозь чёрный панцирь специй без малейшего сопротивления, словно в тёплое сливочное масло. За ножом тут же хлынул прозрачный, блестящий сок, заливая деревянную доску. На срезе, прямо под чёрным краем, красовалось идеально ровное, ярко-красное «кольцо дыма» – химическая реакция азота и мясного белка, знак высшего пилотажа.

Затем я взял полосу свиных рёбер. Нож даже не понадобился. Я просто ухватился за крайнюю косточку, чуть провернул её пальцами и вытащил из мяса абсолютно чистой.

– Налетайте, – коротко скомандовал я, отступая на шаг.

Дважды повторять не пришлось.

Детвора, сметая всё на своём пути, накинулась на крылья. Варя только успевала раздавать им чистые тряпицы, чтобы не перепачкались, но они уже были по уши в липком соке, довольно урча и обсасывая суставы.

Ратибор, как человек основательный и военный, вилкой подцепил ломоть грудинки. Откусил. Его суровое лицо вдруг дрогнуло, а челюсти замерли. Он медленно опустил глаза на мясо в своей руке, словно видел его впервые, а потом перевёл взгляд на Ярослава, который уже уплетал вторую порцию.

– Княжич, – негромко, но очень веско сказал воевода. – Если в столице узнают, что можно так готовить обычную корову, половина княжеских родов переедет жить на Север. Это же… это не говядина, а грех какой-то.

Щука вцепился зубами в свиные рёбра. Сок тёк по его подбородку, капая на воротник дорогого, подбитого мехом плаща, но хозяин порта этого даже не замечал. Он отрывал нежнейшее мясо, жевал, и глаза его светились диким восторгом.

– Твою мать, Веверин… теперь я понимаю, что за это мясо можно и убить. Тащи всё, что хочешь, я лично буду телеги толкать. – выдохнул он, едва проглотив. – Кстати, ночью мои парни затащили на твои склады три телеги отборной свинины и говядины прямо под носом у застав Еремея. Да и не только тебе. Мы до рассвета все слободские рынки зерном, соленой рыбой да корнеплодами забили. Купчина-то губы раскатал местный люд голодом взять, чтоб они сами тебя на вилы подняли от бескормицы. А слободские бабы с утра на площади вышли – там от жратвы прилавки ломятся, да еще и портовые цены, без купеческой наценки. Порт – это тебе не купеческие амбары, оружием не запрешь!

Но интереснее всего было смотреть на Макара.

Портовый пацан, привыкший к простой еде, взял ломоть грудинки осторожно, двумя пальцами. Принюхался, словно ожидая подвоха. Потом откусил – и замер столбом.

Я видел, как прямо сейчас в его голове ломается кулинарная картина мира. Жёсткое, жилистое мясо, которое мясники отдавали дешевле, таяло на языке. Вкус был глубоким, сложным, с резкой остринкой перца, обволакивающей сладостью жира и благородной горечью костра.

Макар медленно прожевал, сглотнул и уставился на меня круглыми глазами.

– Александр… это же подошва была. Самый дешёвый срез. Как она… как?

– Магия, химия и физика правильного огня, малой, – я усмехнулся, бросая ему чистое полотенце. – Запоминай этот вкус. Скоро ты будешь готовить так сам. И за эту подошву богатеи будут отваливать серебро мешками.

За столом стоял лишь звук жующих челюстей и довольное мычание. Маленький, грязный, но невероятно вкусный пир победителей. Мы сидели в осаде, Белозёров перекрыл нам кислород, обложив район заставами и запретами, но прямо сейчас, на этом заднем дворе, мы чувствовали себя королями города.

Михаил Игнатьевич ел аккуратно, пользуясь ножом и вилкой, но даже его выцветшие глаза блестели от удовольствия. Я подсел к нему, отодвинув пустой поднос из-под крыльев.

– Ну что, Игнатьич, – негромко сказал я. – Этим мясом мы будем вскрывать купеческие кошельки. Пора составлять список гостей на закрытый ужин.

Старик отложил нож, тщательно вытер губы платком и кивнул, мгновенно переключаясь в рабочий режим.

– Я думал об этом всю ночь, Александр. Если мы хотим собрать большие деньги на стройку Ярмарки, нам нужны те, кого Белозёров с сегодняшнего дня начнёт нещадно душить пошлинами. Владельцы мануфактур, хозяева красильных дворов, средние суконщики. Те, кому терять уже нечего. Человек пятнадцать наберется легко.

– Добавьте к ним проверенных, – согласился я. – Обязательно запишите Данилу Петровича Елизарова, моего партнёра по хамону. Он вхож во многие кабинеты. Добавьте Зотову. Поднимите старые списки тех, кто уже был на моих закрытых ужинах и исправно платил. Эти люди нам доверяют. Старые связи сейчас – наш главный актив.

Михаил Игнатьевич достал из-за пазухи записную книжку и угольный карандаш.

– Список я составлю к полудню. Но как мы их позовем? Курьеров отправлять?

– У нас есть для этого средство получше, – отрезал я и повысил голос, оборачиваясь к хозяину местных улиц. – Угрюмый!

Здоровяк оторвался от здоровенного ребра, нехотя вытер руки и подошёл к нам, тяжело ступая по притоптанному снегу.

– Снаряжай свою Чёрную гвардию, – приказал я. – Как только Михаил Игнатьевич подпишет наши фирменные дощечки с драконом, твои парни должны разнести их по адресам. Вручать лично в руки каждому купцу. Как обычно.

Угрюмый ухмыльнулся.

– Обижаешь, шеф. Сделаем все в лучшем виде. Черная гвардия всегда готова.

– Отлично, – я повернулся обратно к бывшему посаднику. – Подготовьте таблички на всех.

* * *

Прохор. Приказчик.

Прохор, старший приказчик купца Первой гильдии Колыванова, переминался с ноги на ногу на пронизывающем холодном ветру и чувствовал себя полным идиотом.

Но идиотом весьма заинтригованным.

Ему было сорок пять лет. Он был солидным, уважаемым человеком, носил дорогую бобровую шапку, уважал порядок, обожал закон и ненавидел потрясения. А сейчас он крался по обледенелому, воняющему помоями переулку, прижимаясь к бревенчатым заборам Слободки, словно какой-то тать в ночи.

Утро в городе началось с форменной истерики. Еще до рассвета глашатаи нового посадника Белозёрова на всех торговых площадях зачитали указы. Слободку объявили запретным местом. Тотальное продуктовое эмбарго – ни зерна, ни куска мяса на ту сторону. А на всех выходах из неё выставили усиленные посты городской стражи, с приказом драть конский мыт с каждого курьера трактира «Веверин».

Когда купец Колыванов услышал это за завтраком, он побагровел так, что едва не словил апоплексический удар. И вовсе не из-за сочувствия к какому-то там повару, а потому, что Колыванов, его жена и обе дочери привыкли есть горячую пиццу «Маргарита», и никакие политические игрища нового посадника не могли отменить их желудочных привычек.

«Иди и достань мне пиццу, Прохор! Хоть из-под земли её выкопай, хоть у стражников отбери! Без пиццы не возвращайся!» – орал хозяин, швыряя в него горстью серебряных монет.

И вот Прохор шёл.

Он осторожно выглянул из-за угла. Впереди, метрах в пятидесяти, главную улицу перегораживала застава. Десяток стражников Белозёрова, закутанных в тулупы, мрачно топтались на морозе. Они выглядели грозно, но Прохор сразу заметил одну странность – им было решительно нечего делать.

Они ждали знаменитых курьеров с коробами на спинах, чтобы остановить их, потребовать пошлину, вытряхнуть душу, но ни одного курьера не было. Десятник злобно плевал в снег и ругался вполголоса, понимая, что его поставили охранять пустоту.

– Тоже за лепешками с сыром послали? – раздался вдруг за спиной Прохора хриплый полушепот.

Прохор вздрогнул и резко обернулся. Из соседней подворотни вынырнул Савелий – приказчик суконщика Вершинина, мужик такой же солидный и такой же напуганный сейчас, как и сам Прохор.

– Тьфу на тебя, Савелий, напугал до смерти, – выдохнул Прохор, хватаясь за сердце. – Ага. Хозяин бушует. А стража-то вон, стоит. Не пущают.

– Да плевать на стражу, – Савелий нервно огляделся, блестя глазами. – Ты слухи утренние слышал? Говорят, Веверин этот их хитрее оказался. Ты пароль-то знаешь?

– Какой пароль? – опешил Прохор.

– Эх, деревня. За медяк поделюсь, – Савелий хитро прищурился.

Прохор молча достал медяк и сунул ему в руку.

– «Дракон проснулся», – жарко зашептал Савелий ему в самое ухо. – Идем. Тут рядом, на Косой улице есть дом. Там окно. Увидишь.

Они поглубже натянули шапки и свернули в узкий проход между обледенелым срубом и высоким забором. Дошли до конца переулка и упёрлись в стену крайнего слободского дома, который глухим фасадом выходил прямо на городскую землю. Обычная обшарпанная стена и широкое окно с закрытыми ставнями на уровне груди.

Прохор оглянулся. Никого. Стража осталась далеко позади, на широкой улице, охраняя тракты.

Он сглотнул, чувствуя, как потеют ладони, подошел к окну, поднял кулак в кожаной перчатке и трижды постучал по дереву ставни.

Внутри что-то сухо щёлкнуло. Ставня приоткрылась ровно на ширину ладони. В полумраке блеснули чьи-то молодые, внимательные глаза.

– Кто таков? – раздался приглушённый мужской голос.

Прохор вдруг почувствовал себя так, словно участвует в государственном заговоре. Адреналин ударил в голову, смывая страх. Это было… невероятно весело.

– Дракон… Дракон проснулся, – хрипло прошептал приказчик.

– Чего нужно? Записку давай.

– «Маргариту» и пирог с мясом. Горячие.

– В следующий раз на записке пиши и с деньгами в ящик клади. Погуляй минут пятнадцать скоро будет.

Из щели высунулся небольшой деревянный лоток. Прохор, трясущимися от необъяснимого возбуждения руками, высыпал туда монеты. Лоток исчез. Ставня снова захлопнулась.

Приказчик прижался спиной к холодной стене, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Савелий рядом тяжело дышал и широко улыбался соучастнику. Он то записку положил с деньгами. Они нарушали прямой, гласный запрет посадника! И им обоим это чертовски нравилось. Эффект запретного плода превратил обычную покупку еды в опасное, пьянящее приключение.

Не прошло и пятнадцати минут, как ставня снова приоткрылась.

В щель аккуратно протиснулись две плоские, обжигающе горячие коробки. Одуряющий запах расплавленного сыра, чесночного масла и печёного теста ударил Прохору в нос, заставив желудок скрутиться в тугой узел.

– Держи, дядя. Бывай, не болей, – шепнул голос, и окно закрылось.

Прохор сунул горячие коробки под свой широкий тулуп, прижал к груди, чувствуя, как по телу разливается блаженное тепло, и быстро зашагал прочь из переулка.

Выйдя на главную улицу, он специально пошел в сторону заставы. Ему вдруг безумно захотелось проверить, насколько хорошо работает эта схема. Пощекотать нервы.

Он шел прямо на стражников. Десятник, злой от холода и бессмысленности своего стояния, скользнул по нему скучающим взглядом и отвернулся, сплюнув под ноги.

Прохор был обычным, богато одетым горожанином, идущим по своим делам на городской земле, а то, что он под тулупом контрабанду нес – доказать было решительно невозможно. Обыскивать свободных граждан без повода страже запрещало уложение.

Отойдя от стражников на безопасное расстояние, солидный, уважаемый приказчик Прохор вдруг не выдержал и тихо, счастливо рассмеялся в бороду.

Город играл с Белозёровым в прятки, и город выигрывал всухую. Сами того не зная, сотни таких же приказчиков, слуг, подмастерьев и дворян прямо сейчас стояли у окон Слободки по всему периметру, шептали дурацкие пароли и несли домой горячую еду.

Еремей думал, что убил доставку Веверина, но на самом деле он своими руками превратил её в тайную империю, победить которую было уже невозможно.