Текст книги "Шеф с системой. Крепость (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Утро в особняке Шувалова пахло увяданием.

Катя стояла у постели матери и смотрела, как лекарь Фёдоров собирает свой саквояж. Старик двигался медленно, избегая её взгляда. Пузырьки с настойками, ланцеты для кровопускания, свёрток с пиявками – всё это укладывалось обратно в потёртую кожу, так и не пригодившись.

– Евдокия Алексеевна спала спокойно, – сказал лекарь, застёгивая саквояж. – Боли отступили, но это временное облегчение, Екатерина Андреевна. Болезнь никуда не ушла.

– Что вы предлагаете?

Фёдоров помолчал. Потом поднял на неё усталые глаза.

– Молиться. Я пришлю сиделку на ночь. Если что-то изменится – пошлите за мной немедленно.

Он поклонился и вышел. Катя осталась стоять у кровати, глядя на осунувшееся лицо матери. Евдокия спала, дыхание было ровным, но кожа отливала нездоровой желтизной, а под глазами залегли тёмные круги.

Молиться. Вот и всё, что могла предложить медицина.

* * *

Завтрак накрыли в малой гостиной. Шувалов сидел во главе стола, ковыряя вилкой холодную телятину. Дядя Глеб устроился напротив, уставившись в окно невидящим взглядом. Катя заняла своё место, но к еде не притронулась. Кусок не лез в горло.

Некоторое время все молчали. Слуга принёс горячий сбитень, разлил по кружкам и удалился.

– Что сказал Фёдоров? – спросил наконец Шувалов.

– Молиться.

Шувалов хмыкнул и отодвинул тарелку.

– Старый шарлатан. Двадцать лет берёт золотом за визиты, а толку от него как от козла молока.

– Он делает что может, Пётр Андреевич, – Глеб Дмитриевич повернулся от окна. – Не его вина, что болезнь Евдокии выше его понимания.

– Тогда чья? – Шувалов ударил ладонью по столу. – Вы привозили лекарей из столицы. Приглашали заморских докторов. Все только руками разводят да деньги считают, а Дуня угасает с каждым днём.

Катя молча слушала.

– Тут в кулуарах говорят странные вещи, – вдруг сказал дядя Глеб.

Шувалов поднял голову.

– Какие?

– Про ту наёмницу, которую взяли после покушения на Веверина.

– Помню я её. И что?

– Так вот, стража теперь болтает открыто. После того как Белозёров сместил посадника, у людей языки развязались. Говорят, девку ту отравили прямо в камере. Лекарь уже батюшку звать собрался, но Веверин примчался посреди ночи, смешал какое-то зелье прямо на тюремной печи – и вытащил её с того света.

Катя подняла глаза на дядю.

– Это правда?

– Рассказчики клянутся, что видели своими глазами. Потом посадник с Вевериным и дружиной Соколовых ездили куда-то. Посадник в тот же день вернулся злой как собака и начал город трясти, а вот Сашка вернулся на следующий день…

Шувалов откинулся на спинку стула.

– То есть, по времени выходит, что он туда прямо после ужина у нас поехал?

– Так и есть. Я думал, брехня, но слишком много людей говорит одно и то же. Еще вспомни ужин в его трактире. Вспомни то мясо.

Катя же вспомнила другое мясо, которое готовил Александр когда был у них в гостях. Тогда мама ела его с удовольствием и даже добавки попросила, а потом впервые за месяц уснула без стонов и метаний.

– Я приносила матушке его мясо. Помните? – спросила Катя. – После него она спала спокойно всю ночь.

Мужчины переглянулись.

– Вот как, – Глеб Дмитриевич потёр подбородок. – А ведь верно, так и было.

– Ты думаешь, что Веверин… – начал Шувалов.

– Я думаю, что этот молодой человек знает о человеческом теле гораздо больше, чем положено простому повару. И Оболенский это тоже понимает. Потому он и приехал.

Катя нахмурилась.

– Оболенский приехал помочь Белозёрову сместить посадника. Разве нет?

Дядя Глеб покачал головой.

– Оболенский – Ревизор Тайного Приказа. Да, официально он приехал проследить за законностью смещения, но я думаю, что не только за этим. Иначе почему он до сих пор в городе? Его же Александр даже на ужин пригласил. Непонятно зачем.

– Значит точно за Вевериным, – Шувалов произнёс это как утверждение, а не вопрос.

– За ним. Вспомни, как он расспрашивал нас в тот вечер про Сашку.

Катя почувствовала, как холодеет внутри. Она вспомнила тот разговор. Как Оболенский смотрел на неё своими мёртвыми глазами, задавая вопросы. И как она, дура, проговорилась о том, что Веверин стоял перед гостями с ранением и даже не побледнел.

– Я рассказала ему про нож, – произнесла она тихо. – Про то, как Александр не обращал внимания на рану.

Глеб Дмитриевич кивнул.

– Помню. Оболенский умеет разговорить людей. Не вини себя, Катя. Он бы узнал это в любом случае.

– Но зачем Тайному Приказу повар? – спросил Шувалов. – Пусть даже необычный?

– А ты подумай, – дядя Глеб усмехнулся. – Зачем нужен человек который может вытащить с того света нужного свидетеля. Который знает, как сделать мясо, от которого тело наливается силой. Как думаешь, сколько стоит такой человек для Великого Князя?

Шувалов присвистнул.

– Алхимик.

– Или что-то вроде того. Оболенский это понял. Поэтому приставил к нему гвардейцев.

– Я думала, гвардейцы – это охрана, – сказала Катя.

– Официально – да. Неофициально – поводок. Тайный Приказ не выпускает из рук такие активы.

Катя сидела молча, переваривая услышанное. Картина складывалась пугающая. Веверин играл в смертельную игру с самим Государством, а она собиралась просить его о помощи.

– Но он не уехал в столицу, – сказала она наконец. – Он остался. Строит свою Ярмарку, как ни в чём не бывало.

Глеб Дмитриевич рассмеялся.

– Вот это меня и восхищает в этом мальчишке. Оболенский приставил к нему убийц, а он дальше работает. Гильдия хочет его голову, а он заключает сделки с купцами. Посадника сместили, город трясёт – а он с утра до ночи на стройке, будто ему дела нет до всей этой возни.

– Да уж, сумасшедший парень, – сказал Шувалов.

– Он человек, который знает себе цену и понимает, что пока полезен – он неприкосновенен. Оболенский не дурак. Он посчитал, сколько денег Ярмарка принесёт в казну Князя, и решил, что живой Веверин ценнее мёртвого. Именно поэтому Сашка его на ужин позвал.

Катя встала из-за стола и подошла к окну. За стеклом падал снег, укрывая город белым покрывалом.

– Я хочу поехать к нему, – сказала она, не оборачиваясь.

За спиной воцарилась тишина.

– Катерина, – голос Шувалова был осторожным. – Ты понимаешь, во что ввязываешься? Появиться рядом с объектом Тайного Приказа – это привлечь внимание столицы к нашему роду.

– Мне плевать.

– Катя…

Она обернулась и посмотрела на Шувалова, потом на дядю.

– Фёдоров предложил молиться. Столичные светила развели руками. Мне больше не к кому идти, а этот человек вытащил отравленную из могилы.

– Это может быть просто слухами, – сказал Шувалов неуверенно.

– А может быть правдой. Если есть хоть один шанс из тысячи, что он поможет матушке – я его использую. Назову любую цену, встану на колени, если потребуется.

Глеб Дмитриевич кивнул.

– Я поеду с тобой.

– Глеб! – Шувалов вскочил. – Ты в своём уме?

– В своём, Пётр. Полностью в своём. Моя сестра умирает, а единственный человек, который может ей помочь, живёт в получасе езды. Я не буду сидеть и ждать, пока она испустит дух.

Он повернулся к Кате.

– Вели закладывать карету и надень что-нибудь тёплое.

* * *

Карета с гербами Вяземских прокатилась по заснеженной улице Слободки и остановилась у крепких ворот двухэтажного дома. Это был не трактир, а личное жилище Александра Веверина, выстроенное добротно и основательно, с широкими окнами и высокой крышей.

Екатерина внутренне приготовилась увидеть суровую штаб-квартиру теневого дельца или мрачную лабораторию алхимика. Ожидала встретить хмурых охранников, подозрительные взгляды и атмосферу постоянной скрытой угрозы.

Реальность разрушила её представления в первую же секунду.

У расчищенного от снега крыльца действительно стояли двое столичных гвардейцев Оболенского. Закованные в блестящую броню, в теплых форменных плащах, они напоминали каменных истуканов, призванных внушать трепет любому прохожему. За их широкими спинами стояла мощь всей Империи.

Но прямо перед этими грозными воинами разворачивалось совершенно абсурдное действо.

Двор был полон детей. Орава сорванцов разного возраста носилась по утоптанному снегу с громкими радостными визгами. Они играли в снежки, лепили высокую крепость и совершенно не обращали внимания на суровых стражей.

Самый мелкий из них, вихрастый мальчишка лет семи, подошел вплотную к одному из гвардейцев. Он деловито обошел закованного в броню гиганта, потрогал блестящую пряжку на его плаще и звонко заявил:

– Дяденька, а вы в этой железке не мерзнете? Мы там снежную бабу лепим, пойдемте поможете снег катать! У вас руки вон какие здоровые, быстрее дело пойдет.

Элитный боец Тайного Приказа растерянно моргнул, скосил глаза на напарника, но тот лишь едва заметно пожал плечами, сохраняя невозмутимое выражение лица. Гвардейцы явно получали четкие инструкции по задержанию убийц и подавлению кровавых мятежей, однако регламент ничего не говорил о том, как реагировать на слободских детей, требующих помощи в строительстве снежной бабы.

Глеб Дмитриевич первым покинул карету и подал руку племяннице. Появление богато одетой аристократки заставило мелкого сорванца отвлечься от гвардейцев. Он повернулся, шмыгнул носом и бесцеремонно уставился на дорогое меховое манто Екатерины.

– О, барышня приехала, – громко констатировал он, уперев руки в бока. – Вы к Сашке? Он занят, он нам показывал, как правильно щепки для растопки колоть. Вы подождите тут, я сейчас крикну.

Мальчишка развернулся и стрелой полетел к двери, оглашая двор радостным воплем:

– Сашка! Там к тебе барышня из города явилась! Та самая, красивая! И дед с ней усатый!

Глеб Дмитриевич поперхнулся морозным воздухом и возмущенно дернул усом. Катерина же почувствовала, как трещит по швам её тщательно выверенная картина мира. Этот хладнокровный человек, играющий в смертельные игры с Гильдией и Тайным Приказом, спокойно у себя дома целую ораву слободских детей помимо своих сорванцов, которых у него, по слухам, было аж четырнадцать. Он учил их колоть дрова, кормил и позволял носиться вокруг элитных государевых убийц.

Дверь дома распахнулась, выпустив в морозные сени облако тёплого пара, пахнущего печёным тестом и сухими травами. Екатерина вместе с дядей переступила порог и оказалась в просторной горнице.

После ледяного ветра на улице и гнетущей роскоши особняка, насквозь пропитанного запахом близкой смерти, здешний воздух показался Катерине до одури живым. У огромной, жарко натопленной печи суетилась молодая русая девушка с толстой косой, перекинутой через плечо. Кажется, ее звали Варя. На дощатом полу сидели несколько ребятишек, сосредоточенно распутывая толстые мотки бечёвки и тихо переговариваясь.

Александр Веверин стоял у заиндевевшего окна. На нём была простая холщовая рубаха со свободной шнуровкой на вороте. Рукава закатаны выше локтей, открывая крепкие, покрытые сетью мелких шрамов предплечья. Он неторопливо вытирал мокрые руки чистым льняным полотенцем. Сейчас в нём не было ничего от того безупречного хозяина трактира в белоснежном кителе, и уж тем более он не походил на опасного, жесткого стратега, которым показал себя на званом ужине. Просто взрослый мужчина в кругу своей огромной, странной семьи.

Он бросил полотенце на лавку и шагнул им навстречу, ничуть не удивившись визиту.

– Доброе утро, Глеб Дмитриевич, Екатерина Андреевна. Прошу прощения за моего уличного глашатая. Манерам мы ещё только учимся, – голос его звучал спокойно.

– Здравствуйте, Александр, – Катя заставила себя выпрямить спину, хотя внутри у неё всё дрожало от напряжения.

Дядя Глеб стряхнул снег с плеч и оглядел помещение. Взгляд старого воеводы цепко отметил и крепкие стены, и напрягшуюся у печи девушку, которая тут же спрятала за спину деревянную лопатку.

– У вас тут настоящий детский сад, боярин, – Глеб Дмитриевич усмехнулся в усы. – Я смотрю, Оболенский своих столичных лбов поставил на охрану? Картина маслом.

– Они охраняют инвестиции Великого Князя, – невозмутимо парировал Веверин, указывая гостям на дубовый стол. – А эти дети – мои личные инвестиции. Присаживайтесь. Чем обязан такому раннему визиту? Учитывая нынешнюю смену власти в городе, аристократам сейчас куда безопаснее сидеть в своих укрепленных усадьбах.

Катя отказалась от предложенного места. Разговор предстоял слишком тяжёлый, а сидеть, когда просишь о чуде, казалось ей неправильным.

– Мы приехали не ради политики, Александр. Моя матушка умирает.

Слова прозвучали сухо, лишенные всяких слёз, потому что девушка слишком долго репетировала эту фразу. Она заметила, как мгновенно притихли играющие на полу дети и как побледнело лицо Вари у печи.

Веверин не шелохнулся. Он продолжал смотреть на Катю немигающим взглядом, ожидая продолжения.

– Городские светила оказались бессильны, – она до боли стиснула пальцы внутри меховой муфты. – Они прописали абсолютный покой и велели послать за священником. У нее постоянный жар, боли, она угасает с каждым часом… Но я помню то мясо, которое вы готовили в беседке. Когда я принесла ей пару кусков, она впервые за многие недели уснула без стонов.

Катя сделала шаг вперед, ломая свою столичную выдержку, сбрасывая аристократическую маску, которая здесь была абсолютно бесполезна.

– Вчера по городу поползли слухи. Я знаю, что вы вытащили ту девушку, которая на вас покушалась, с того света, когда тюремный лекарь разводил руками.

Дядя Глеб встал рядом с племянницей.

– Александр, мы не слепцы, – голос воеводы звучал веско. – Мы прекрасно понимаем, о чем просим. Ты сейчас под прямым надзором Тайного Приказа. Твой выход в город, да еще и в наш особняк, Оболенский может расценить как провокацию или попытку сговора. А Белозеров, получивший печать посадника, только и ищет повода вцепиться тебе в глотку за пределами Белой земли.

Глеб Дмитриевич скрестил руки на груди.

– Я, как воевода, говорю тебе: покидать эту Слободку для тебя сейчас – смертельный риск, но как брат умирающей женщины, я прошу тебя поехать с нами. Осмотри Евдокию. Если в твоих силах сделать хоть что-то, мы в долгу не останемся. Назови любую цену. Земли, золото, защита – всё, что скажешь.

Катя затаила дыхание. Вся её жизнь в столице приучила девушку к тому, что за любую услугу нужно торговаться. Сейчас он должен начать ломаться, набивать цену, упиваться их зависимостью или резонно отказаться, сославшись на угрозу от Ревизора.

Александр молчал ровно две секунды.

Затем он отвернулся от гостей и бросил девушке у печи:

– Варя, собери мой походный сундук. Тот, что с тёмными склянками, экстрактами и чистым полотном.

Он снова посмотрел на Катю. В его глазах не было ни капли торжества или превосходства. Про жадность и говорить нечего. Заставлять высокомерную дворянку умолять он явно не собирался.

– Никаких цен называть не нужно, Екатерина Андреевна. Глеб Дмитриевич, – он кивнул воеводе. – Подождите пять минут, я только переоденусь в дорожное.

Катя моргнула, чувствуя, как земля уходит из-под ног от этой ошеломляющей простоты.

– Вот так просто? – вырвалось у нее помимо воли. – А Оболенский? А стража?

– Пусть Оболенский занимается высокой политикой, – жёстко отрезал Веверин, уже направляясь к деревянной лестнице на второй этаж. – А я занимаюсь живыми людьми. Глеб Дмитриевич, велите вашему кучеру разворачивать карету, чтобы не терять время.

Катя осталась стоять посреди горницы, не в силах отвести взгляд от его широкой спины.

Её мир, в котором каждый шаг измерялся выгодой, окончательно дал трещину. Этот человек играючи ломал все правила, по которым она жила с рождения. Он был груб, действовал прямолинейно и был смертельно опасен для своих врагов.

Но прямо сейчас этот странный, непонятный повар из Слободки был их единственной надеждой.

Глава 13

Кречет бил сильными крыльями в тесной клетке, царапая прутья загнутыми когтями.

Дмитрий Васильевич Оболенский стоял у открытого окна голубятни, оборудованной под самой крышей местной резидентуры Тайного Приказа, и смотрел на просыпающийся Вольный город. Морозный воздух вымораживал дыхание, оседая инеем на воротнике плаща. Внизу, под защитой серых стен, начиналась привычная утренняя суета: скрипели полозья купеческих саней, переругивались грузчики, из сотен печных труб поднимались столбы серого дыма. Обычный провинциальный муравейник, который даже не подозревал, какие жернова прямо сейчас перемалывали его судьбу.

За спиной Ревизора возился смотритель – сухонький старик с птичьим, вытянутым лицом, один из тех незаметных, безымянных винтиков, на которых держалась вся связь огромной Империи. Обычные почтовые голуби в такой мороз падали замертво на первой же версте, сбиваясь с пути из-за метелей. Поэтому Тайный Приказ использовал северных кречетов. Птица стоила как десяток боевых коней, требовала особого мясного рациона и сложнейшей дрессуры, зато покрывала расстояние до столицы за пять или шесть часов, не боясь ни ледяного ветра, ни ястребов.

– Готово, Ваше Сиятельство, – старик протянул тонкую, отполированную до блеска костяную капсулу.

Оболенский взял её двумя пальцами. Внутри лежал туго свернутый лист пергамента, исписанный мелким, убористым почерком. Каждое слово в докладе было взвешено и выверено.

«Объект обнаружен и подтверждён. Это стратегический экономический актив высшей категории. Способен приносить беспрецедентный доход в личную казну напрямую. Силовое изъятие спровоцирует бунт и разрушит финансовую базу на этапе формирования. Объект взял под надзор на месте силами личной гвардии. Ожидаю подтверждения».

Ревизор защелкнул тугую крышку капсулы и передал её смотрителю. Старик привычным движением закрепил кость на лапе хищника, вынес бьющуюся птицу на открытый помост и сильным броском отправил в воздух.

Кречет взмахнул крыльями, набирая высоту, заложил широкий круг над заснеженными крышами и стремительно лег на южный курс, превращаясь в едва различимую точку на фоне бледного утреннего неба.

Оболенский проводил птицу взглядом, чувствуя редкое удовлетворение от проделанной работы. Вчерашний разговор с Александром Вевериным сложился именно так, как требовали интересы Государства. Мальчишка-алхимик оказался прагматиком. Он показал зубы, обозначил границы, но принял выставленные условия. Ошейник в виде двух столичных гвардейцев гарантировал Тайному Приказу полный контроль над передвижениями и контактами объекта.

Взамен повар получил возможность достроить свою Ярмарку. Ведь эта Ярмарка обещала стать настоящим золотым дном.

Старый посадник провернул гениальный юридический трюк, переведя Слободку в статус Белой земли. Он вывел район из-под жадных рук Торговой гильдии и Белозёрова, сделав его государевой вотчиной. Оболенский оценил красоту этого шага только после ужина и личного знакомства с Александром. Старик не зря пытался спасти своего любимца, но по факту – преподнес Империи готовую налоговую жилу, свободную от местных коррупционных схем.

Забрать Веверина силой сейчас означало пустить эту жилу под нож. К тому же, портовые бандиты Щуки и слободские ветераны Угрюмого лягут костьми за своего кормильца. Начнется резня, район сгорит, купцы заберут свои инвестиции. И вместо полноводной реки серебра столица получит дымящееся пепелище на Севере и вооруженный мятеж, на подавление которого придется тратить ресурсы.

Оболенский так не работал, потому что был архитектором имперского порядка, а не мясником.

Он спустился по скрипучей деревянной лестнице во внутренний двор резидентуры. До вечера, когда кречет принесет ответ из столицы, оставалась уйма времени. Следовало позавтракать и нанести визит новому хозяину города Белозёрову, чтобы указать купцу его новое место в пищевой цепи.

День обещал быть спокойным. Ревизор был абсолютно уверен, что столица оценит изящество его хода и утвердит предложенный план.

* * *

Кречет прилетел к полудню.

Демьян Глебович лично принял костяную капсулу из рук смотрителя княжеской голубятни и сам расшифровал донесение. Дважды перечитал, потом свернул пергамент и направился в восточное крыло дворца.

Великий Князь Всеволод Ярославич сидел за рабочим столом, заваленным бумагами. Перед ним лежала карта западных рубежей, испещрённая пометками. Литвины опять шевелились на границе, и Князь уже третий день просчитывал расклады на случай весеннего похода.

– Государь, – Демьян остановился в трёх шагах от стола. – Донесение от Оболенского. Срочное.

Всеволод поднял голову. В свои сорок пять он выглядел именно так, как должен выглядеть правитель огромного государства – крепкий, жилистый, с волевым лицом и цепким взглядом тёмных глаз. Чёрная борода аккуратно подстрижена, на висках – первая седина. Руки были руками воина, привыкшие и к мечу, и к перу.

– Читай, – приказал он, откладывая карту.

Демьян развернул пергамент.

– «Объект подтверждён. Стратегический актив высшей категории. Способности соответствуют описанию в деле Боровичей, возможно превосходят. Личность установлена – называет себя Александром Вевериным, связь с пропавшим Алексеем очевидна, но требует уточнения».

Князь кивнул. Пока всё шло по плану.

– Дальше.

– «Посадник смещён. Белозёров у власти. Официальная часть задания выполнена. Перехожу к неофициальной».

Демьян сделал паузу.

– А вот дальше, государь, начинается интересное.

Всеволод приподнял бровь.

– Оболенский пишет, что объект построил в Слободке финансовую структуру, которой нет равных. Торговая империя, работающая мимо Гильдии, потому что посадник вывел этот район из под тягла города, сделав Белой землей. Ярмарка, склады, производства. По его расчётам, через год эта структура будет приносить в казну от ста до двухсот тысяч серебром.

Князь молчал, ожидая продолжения.

– Дмитрий Васильевич предлагает изменить план. Вместо силового изъятия – негласный контроль на месте. Он уже приставил к объекту двух гвардейцев под видом охраны. Объект согласился на условия и продолжает работу. Оболенский считает, что живой алхимик, строящий для нас золотую жилу на Севере, и помогающий престолу другими способами, ценнее, чем тот же алхимик в подвале Княжеграда.

Демьян свернул пергамент и положил на стол.

– Он просит подтверждения этой стратегии.

Всеволод откинулся в кресле и сцепил пальцы на груди. Лицо его не выражало ничего – ни гнева, ни одобрения. Он думал.

Демьян ждал. За тридцать лет службы он научился читать молчание своего государя лучше, чем иные читают книги. Сейчас Князь взвешивал варианты, просчитывал последствия. Это могло занять минуту, могло – полчаса.

– Сколько, говоришь, принесёт эта Ярмарка? – спросил Всеволод наконец.

– По оценке Оболенского – до двухсот тысяч в год. Если объект продолжит развивать дело в том же темпе.

– А сколько лежит у меня в казне прямо сейчас?

Демьян не колебался ни секунды.

– Мало, государь. Эти двести тысяч нам бы очень пригодились.

– Деньги, – повторил Всеволод. – Всегда всё упирается в деньги.

– Дмитрий Васильевич мыслит категориями долгосрочной выгоды, государь. Он видит систему.

– Он видит деньги, – Князь поднялся и прошёлся к окну. За стеклом падал снег, укрывая купола Княжеграда белым покрывалом. – А я вижу другое.

Он обернулся к Демьяну.

– Скажи мне, глава моего Приказа. Если этот алхимик действительно умеет то, что описано в деле Боровичей – сколько он стоит?

– Сложно оценить, государь. Такие люди рождаются раз в столетие.

– Вот именно. Раз в столетие. И этот человек сейчас сидит в Вольном городе, окружённый портовыми бандитами, столичными дворянами и местными купцами. Каждый из которых хочет его себе.

Всеволод вернулся к столу и упёрся в него кулаками.

– Оболенский думает, что поставил объект под контроль, но что эти двое гвадрейцев сделают, если завтра Соколовы решат вернуть своего беглеца? Или Щука продаст его литвинам за хорошую цену? Или сам повар решит, что ему выгоднее служить кому-то другому?

Демьян молчал. Он понимал логику Князя.

– Двести тысяч в год, – продолжал Всеволод. – Хорошие деньги, но я могу собрать столько же, повысив пошлины на соль. Или продав десяток деревень. Или просто забрав у кого-нибудь из бояр. Деньги – не проблема.

Он выпрямился.

– Алхимик, который умеет варить зелья немыслимой силы – вот что невозможно купить. Вот что нельзя заменить. Такой человек должен сидеть здесь, в моих подвалах, под моим личным присмотром. Не в провинции, где его может украсть любой дурак с десятком наёмников.

– Силовое изъятие сопряжено с рисками, государь, – осторожно заметил Демьян. – Оболенский пишет, что у объекта есть люди. Ветераны, портовые и народ.

– Оболенский боится крови?

– Оболенский боится шума. Громкий захват в Вольном городе – это нарушение Договора ряда. Формально.

Всеволод усмехнулся.

– Посадник уже смещён. Город в руках Белозёрова, а Белозёров – в моих руках. Если Ревизор явится к повару с гвардией и предложит ему поехать в столицу добровольно – кто посмеет вмешаться? Это же бунт. Тем более на белой земле.

– А если объект откажется?

– Тогда Оболенский объяснит ему последствия отказа. Дмитрий Васильевич умеет объяснять.

Князь сел обратно в кресло и придвинул к себе чистый лист пергамента.

– Пиши ответ.

Демьян достал перо и чернильницу.

Всеволод диктовал медленно, взвешивая каждое слово.

– Ревизору Оболенскому. Приказ Великого Князя. Предложение о контроле на месте отклонено. Стратегический актив такого уровня не может находиться вне прямого доступа престола. Объект изъять лично. Доставить в Княжеград в закрытом возке под усиленной охраной. Срок исполнения – седьмица.

Он помолчал, потом добавил:

– Приписка. Дмитрий Васильевич, я ценю твою заботу о казне, но казна у меня есть. Алхимика – нет. Действуй.

Демьян дописал последние слова и поднял глаза.

– Всё, государь?

– Почти. Добавь: если объект будет сопротивляться – применить силу, но доставить живым и целым. Повреждённый алхимик мне не нужен.

– Понял.

Демьян посыпал пергамент песком, свернул и запечатал княжеской печатью.

– Кречет уйдёт в течение часа, государь. К вечеру Оболенский получит приказ.

Всеволод кивнул и вернулся к своей карте западных рубежей. Разговор был окончен.

У двери Демьян остановился.

– Государь. Если позволите вопрос.

– Говори.

– Этот алхимик. Вы действительно верите, что он способен на то, что описано в деле?

Всеволод не обернулся.

– Я верю, что Оболенский не стал бы посылать срочную шифровку из-за обычного повара. Если он пишет «стратегический актив высшей категории» – значит, так и есть.

– И поэтому вы хотите его здесь, а не там.

– Именно поэтому. Ступай.

Дверь закрылась бесшумно.

Всеволод остался один, глядя на карту, но не видя её. Мысли его были на севере, в заснеженном городе, где молодой повар строил свою маленькую империю.

Строй, мальчик, думал Князь. Строй. Скоро ты будешь строить для меня.

* * *

Кречет вернулся затемно.

Птица тяжело рухнула на деревянный помост голубятни, распластав крылья. Оболенский лично снял костяную капсулу с лапы хищника и отослал смотрителя прочь. Этот ответ он хотел прочитать в одиночестве.

Сломал сургуч, развернул пергамент, поднёс к свече.

Первые строки он прочитал спокойно. Потом перечитал ещё раз, медленнее. К третьему прочтению его пальцы побелели на краях пергамента.

«Предложение о контроле на месте отклонено. Стратегический актив такого уровня не может находиться вне прямого доступа престола».

Оболенский закрыл глаза и досчитал до десяти. Не помогло.

«Объект изъять лично. Доставить в Княжеград в закрытом возке».

Он скомкал пергамент в кулаке и швырнул его на пол. Потом подобрал, расправил, перечитал ещё раз. Может, он что-то понял неправильно.

Нет. Всё верно. Каждое проклятое слово.

Оболенский прошёлся по тесной голубятне, едва не сбив клетку с кречетом. Птица испуганно забилась, но он не заметил.

Князь написал ему про казну. Про то, что двести тысяч в год – это мелочь, которую можно собрать, повысив пошлины на соль.

Пошлины на соль!

Оболенский остановился у окна и упёрся лбом в холодную стену. За окном темнел город, мерцали огни в окнах домов. Где-то там, в Слободке, Веверин строил свою ярмарку, которая могла кормить Государство десятилетиями.

И Князь приказывал всё это разрушить. Ради чего? Ради того, чтобы посадить алхимика в подвал и заставить его варить эликсиры лично для престола?

Князь совершенно не думал о последствиях, о которых ему говорил сам Веверин. Он ведь опасен. Крайне опасен. Такой человек, если его обидеть, пойдет на крайние меры. Изменения в Вольном граде просто кричат об этом. Александр фактически отобрал город у Белозёрова и продолжит отбирать. Это ясно как день.

Даже если его удастся уговорить работать и варить нормальные зелья, то Оболенский знал, чем заканчиваются такие истории. Видел это десятки раз за свою карьеру. Талантливого человека запирают в четырёх стенах, обещают золотые горы, угрожают пытками. Первый год он работает из страха. Второй – из привычки. На третий начинает чахнуть, терять хватку, делать ошибки, а потом либо сбегает, либо умирает, либо превращается в пустую оболочку, способную только повторять заученные рецепты.

А Веверин на свободе? Веверин на свободе строил ярмарки, изобретал новые блюда, собирал вокруг себя людей. Его талант рос, влияние расширялось и деньги текли в казну рекой. Живая, работающая система, которая становилась сильнее с каждым месяцем.

Но Князю было плевать на систему. Князь хотел игрушку. Личного алхимика, который будет сидеть в подвале и варить зелья по первому требованию.

«Я ценю твою заботу о казне, но казна у меня есть. Алхимика – нет».

Оболенский зло рассмеялся. Забота о казне. Его Величество изволит шутить. Будто речь идёт о каком-то дьяке, который считает медяки в лавке.

Он много лет служил Государству. Ловил изменников, раскрывал заговоры, устранял врагов престола. Он знал, как работает власть и видел – ясно, отчётливо, как на ладони – что Веверин стоит больше живым и свободным, чем мёртвым или запертым.

Но разве объяснишь это человеку, который сидит во дворце и думает, что двести тысяч можно компенсировать просто повысив пошлины на соль?

Оболенский поднял скомканный пергамент и поднёс к пламени свечи. Бумага занялась, съёжилась, почернела. Он держал её, пока огонь не лизнул пальцы, потом разжал руку и смотрел, как пепел падает на грязные доски пола.

Приказ есть приказ.

Он мог сколько угодно злиться на глупость начальства. Мог мысленно называть Князя самодуром и параноиком. Просчитывать убытки, которые понесёт Государство от потери ярмарки. Всё это не имело значения.

Он – цепной пёс, а цепной пёс не обсуждает приказы хозяина. Цепной пёс идёт и рвёт горло тому, на кого указали.

Но рвать горло можно по-разному.

Оболенский спустился во внутренний двор резидентуры. Он постоял минуту, глядя на звёзды, потом направился к казармам.

Капитан Ермолов встретил его у входа. Молодой, квадратный в плечах, с цепкими глазами человека, который привык выполнять приказы и не задавать вопросов.