Текст книги "Форсайты"

Автор книги: Зулейка Доусон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Она все шла, воспоминания шли за ней. Потом, на особенно крутом изгибе дорожки, она остановилась. Тяжелый и душистый цветок низко свисал с арки, клонясь под весом собственной прелести, словно явленный знак тех самых воспоминаний. Луна утонула в лепестках; Флер потянулась за ним, пригнула к себе, будто тоже могла бы в нем укрыться. И вскрикнула шепотом, не успев даже этого заметить.

– О Джон! – и вдохнула, вбирая всем телом невыносимое благоухание.

Так она простояла, может – секунды, а может – минуты, прижимая к губам прохладные лепестки, вдыхая их запах, пока голос рядом с ней не сказал:

– Вот как пахнет лунный свет!

То самое, что она сказала Джону в первый вечер!

Вздрогнув, она выпустила розу; та взвилась на прежнюю высоту, напуганная не меньше ее. Что-то нежное порхнуло на землю, и Флер увидела, что это – одинокий лепесток, оброненный, словно слеза. Она повернулась лицом к тому, кто сейчас говорил, быстро обретая внешнее спокойствие. Однако и розы, и она по-прежнему были «как цветы, на которые смотрят». Александр Баррантес чуть поклонился ей, здороваясь в своей безупречной манере.

– Простите. Я не хотел вас напугать.

Вроде бы он был искренен. Что же в нем так раздражает… и соблазняет? Новое раздражение, внешнее, пришло ей на помощь, и она сумела спокойно и ровно выдержать его взгляд.

– И все-таки…

Он хорошо принял укол, едва кивнул и отошел к тому участку дорожки, где лунный свет падал прямо, без препятствий. Он поднял лицо к луне, закрыл глаза, и Флер не могла отвернуться. В нем была красота, которой она не видела в мужчине; даже то, что он явно это понимал, не могло уменьшить для Флер ее очарования. Наконец он заговорил, не меняя позы. В этом было что-то соблазнительное и несообразное.

– Здесь, среди холмов, пахнет легендами, – медленно произнес он, и ноздри его дрогнули едва заметно. – Насколько я знаю, поблизости есть старинные земляные укрепления.

Тоном, каким отвечают любопытствующему незнакомцу, Флер ответила:

– Да, Частонбери-Ринг, – но из-под ресниц продолжала глядеть на него.

– Я так и читал, – ответил он.

– Вы много знаете.

– Совсем не столько, сколько мне бы хотелось…

Он внезапно открыл глаза, и Флер поняла, что он заметил ее взгляд; но даже не моргнул. Как ни в чем не бывало, он подошел к ней, ухватил ту розу, сорвал ее и медленно стал вращать, легко поглаживая, словно цветок мог что-то чувствовать.

– Видите ли, – сказал он, – знания – моя заветнейшая цель, мой Грааль, если хотите, только не знаю, святой ли…

Флер была бы рада съязвить, но он был явно серьезен.

– Вам кажется, что вы – странствующий рыцарь?

– Возможно.

Этого нельзя было оставить просто так.

– Тогда скажите мне, чего вы ищете здесь?

– Вы знали ответ с самого начала. Я хотел встретиться с вашей семьей.

– Что ж, вы встретились… со всеми нами.

– Не со всеми, по-моему.

Если он ждал, что Флер подтвердит это или оспорит, то зря. Она только спросила:

– Интересно нас изучать?

– Конечно, еще бы!

– Почему бы это?

– Потому что никто из вас не знает себя. Я не хочу вас обидеть, никого. Что уж там, я бы сам мечтал о таком качестве!

«Но не мечтаешь», – подумала Флер; а сказала:

– Значит, вы считаете, мы не знаем себя?

– Да, каждый – по-разному.

– Печальный недостаток, верно? – сказала Флер, коротко и невесело засмеявшись. – А ведь наша фамилия переводится как «прозрение», «зоркий взгляд».

Он вскинул голову, показывая, что уже все понял. Оставался еще один очевидный вопрос, и Флер было ясно, что он его ждет. Наперекор самой себе, она спросила:

– Наверно, я должна вас спросить – что, по-вашему, знаете вы обо мне?

– Ах, – задумчиво сказал он, – о вас, Флер, я знаю очень мало.

– Это нехорошо – для вас, конечно. Вы ведь знаете, как опасно мало знать, Александр, – «иль много пей…»

– «…или совсем не пей!»

Эти слова прозвучали для Флер словно голодный шепот. Поверх розы, которую он вращал за стебелек, словно кот, поигрывающий хвостом, Александр глядел на нее. В его лице было что-то такое, чего бы ей лучше не видеть. Она отвернулась от него и сама посмотрела на бледно-желтую луну, твердую и ясную, как она сама.

– Теперь я задам вам вопрос, Флер.

Он стоял вплотную сзади нее и говорил через ее плечо. Легкая дрожь пробежала по ее коже, но она не обернулась.

– Скажите, а я не Caballero de la Triste Figura?

– Рыцарь печального образа? Почему вы меня спрашиваете?

– Потому что именно вы на это ответите. По-моему, вы это знаете.

Флер знала слишком хорошо. Она это поняла, едва его увидела.

– Что же, да, – ответила она. – Если ваше счастье зависит от меня, то вы – именно он.

Там, где ее шея ощущала тепло его слов, она ощутила что-то холодное, как луна, но мягкое и нежное. Слишком поздно поняла она, что это такое, чтобы запротестовать. Это была роза, он водил розой по ее шее!

– Разве невозможно, – медленно спросил он, так же медленно, как двигался цветок, – совсем невозможно, чтобы вы оказались дамой, у которой найдется дар для такого рыцаря?

– Если б это было так, – сказала она и почувствовала, что ей изменяет голос, – не здесь бы я его вручила.

– А, с этим местом у вас связаны воспоминания! Я почувствовал что-то такое, очень уж вы расстроены.

Флер резко повернулась, освобожденная от его чар тем единственным, что могло их развеять, – сразу, не думая, она рассердилась, что ее поведение определили и назвали. Да, интуиция у него дьявольская, но здесь, подумалось ей, он впервые сделал неверный ход.

– Если они у меня и есть, – холодно сказала она, – то они – мои.

Она отступила на шаг, чтобы совсем от него отстраниться, но его место заняли низко растущие розы, коснувшись ее бедер прохладными шелковистыми головками.

Он зеркально воспроизвел ее движение в своей невыносимой и безупречной манере и несколько секунд молчал.

– Я совсем не хочу вторгаться в ваше прошлое, – почти чувственно сказал он, на мгновенье опустив темные тяжелые ресницы. – «Noli me tangere» [55] . Я помню эту картину.

Флер опять выдержала его взгляд. Эти два темных озера просто бездонны! Ощущая и опасность, и радостное возбуждение, она резко повернулась и направилась к дому.

Глава 7

Другая страна

Первые пять минут беседа шла чуть-чуть слишком живо, чтобы убедить хоть кого-то из беседующих, что он или она вполне легко себя чувствует. Следующие пять минут, однако, напряжение явственно спало, потому что к этому времени шерри Джемса Форсайта навело свои сладкие чары на случайный квартет, рассевшийся по удобным диванам и креслам (странное наследство от человека, который никогда не входил в комнату, чтобы не породить какой-то тяжести!). Так, немного оживившись, они и отправились ужинать.

После своих «мгновений в розовом саду» и возможностей, которые дали тогдашние недомолвки, Флер рассчитывала, что беседа в столовой будет очень живой. Она хваталась, как сорока, за все, что светило хотя бы слабым блеском ярким карим глазам под бледными и трепетными веками. Глаза Баррантеса, сидевшего напротив нее, казались в свете свечей драгоценными камнями, из самых темных.

Когда подали десерт, все засмеялись. Холли велела приготовить мороженое в форме подковы. К нему подали компот из летних фруктов. Поднялись бокалы, из них переливалась через край плотная пена «Вдовы Клико» 1895 года (запасы Джемса Форсайта), которую Уинифрид прислала вперед себя, а Холли и Флер выпили за здоровье родившихся в августе и пожелали им долгой жизни.

– Ты должен загадать желание, Вэл, – сказала Холли. – И вы тоже, Александр.

– Гм… Что ж, мне подойдет любая лошадка, которая в деле не хуже, чем на вид, – рассмеялся Вэл.

– Александр?

– Боюсь, я всех вас разочарую.

– Почему?

– Ну, постарайтесь! Стоит того…

Флер сказала:

– Не говорите, что вам больше нечего желать, Александр.

– Что вы! Конечно, есть. Я и загадал одну из таких вещей. Но вы ведь знаете, Флер, если желание произнести вслух, оно не сбудется.

* * *

Оставшись в гостиной наедине с Холли, Флер стояла у окна и попивала кофе из крохотной лиможской чашечки. Ветерок утих, запах роз висел в воздухе, словно пудра, сдутая с пудреницы. Оттуда, где стояла Флер, были видны в лунном свете серебристые точки, очертания Меловых гор. Не раздалось ни звука, пока с далекого насеста не подала голос сова.

– Это наша, амбарная, – сказала Холли, подходя к Флер и глядя во тьму. – Так она кричит, когда охотится.

– Что ж, сегодняшняя луна очень поможет ей в охоте.

– Да. Бедная мышка!

Холли вернулась в кресло. Через какое-то время Флер сказала:

– Александр говорил вам, что я купила одну из картин твоего отца?

Брови на милом лице хозяйки вопросительно изогнулись.

– Нет. Какую?

– Ничего особенного, вероятно. Так, небольшая пастель.

– Я не знала, что были и пастели.

– Может, всего одна и была.

– Как интересно! И что же на ней?

Флер оглянулась через плечо, прежде чем заговорить. Ей хотелось видеть лицо Холли, когда она это скажет.

– Джон.

– О…

Флер была вознаграждена – мимолетное изумление промелькнуло, тут же исчезло, и лицо Холли обрело прежнюю безмятежность.

– Да, – весело продолжала Флер. – Восьмилетний, в матросском костюмчике – он уже тогда был просто прелесть! – Она опять поглядела на темные горы. Где-то там стоит пустой и запертый дом. По какой-то причине ей вздумалось спросить: – Сын Джона хоть сколько-то на него похож?

– Немного, но гораздо больше на моего отца. Есть в нем такое тихое упорство.

– Разве оно есть не во всех нас?

И опять Флер поглядела через плечо. Холли твердо выдержала взгляд, мягкое выражение ее лица не изменилось, но она ничего не сказала. Было что-то в ее манере, успешно отвергавшее все попытки встать друг против друга.

– Я однажды видела твоего отца, – продолжила Флер, и голос ее стал менее оживленным, когда она припомнила этот случай. Она медленно двинулась вдоль стен, проводя рукой по каждому предмету, мимо которого проходила.

– Когда же?

– Когда Джон повез меня посмотреть Робин-Хилл. Помню, как пылко твой отец говорил с нами об Искусстве и Красоте.

Холли посмотрела в сторону, и ее серые глаза, невидимо для Флер, затуманились.

– Да, он всегда так. Занимался искусством и…

– И женился на красоте?

– Поклонялся ей, я хотела сказать. Конечно, он считал мою мачеху очень красивой.

– Да. Мой отец ее тоже такой считал.

Флер вернулась в свой угол дивана. При виде доброй улыбки, которая ее встречала, она внезапно ожесточилась. Легко Холли быть милой и доброй, ее-то желание исполнилось!

– Ты знаешь, Холли, по-моему, ты просто чудо. Ты единственная из нас, кто вообще прорвался.

– Сквозь что?

– Сквозь семейную вражду! Враждовали наши отцы, а до этого их отцы, наши деды.

– Ах да! Но это же старая история?

– Силы она не теряет. В конце концов, именно это помешало нам с Джоном пожениться. Возможно, нам надо было уехать в Южную Африку, как тебе с Вэлом…

– Флер…

– …И все из-за нее.

– По-моему, ты несправедлива к Ирэн, – сказала Холли. Я думаю, несчастный брак – очень страшная вещь для обеих сторон.

– Наверное… Но не хуже, чем видеть, как тот, кого ты любишь, уходит к кому-то… – Флер сдержала себя и опять повысила голос: – Отцу выпало это. Но, как ты говоришь, это старая история, – вы с Вэлом достаточно счастливы за всех нас! Да, скажи мне, Джон устроился?

– Вроде бы да.

– Сколько, по-твоему, они пробудут в Америке?

– Джон говорит, что это навсегда…

Навсегда! Тогда и впрямь все кончено! Флер надеялась на любой другой ответ. Собственно, то же самое он сказал в письме, но в глубине сердца она все надеялась, что он просто побудет там, хотя бы и долго. Теперь она поняла всю безнадежность своих мечтаний, – здесь, где родилась первая надежда, безнадежность особенно полную. Все эти годы она, Флер, не изменяла воспоминаниям, желаниям и снам, и оказалось, что это – ни к чему.

Холли продолжила:

– По-моему, Джон считает, что Англии он не нужен. Он говорит, что в Америке неважно, нужен ты или нет, там ты все равно можешь стать полезным.

– Он уже пытался, – сказала Флер с горечью, которую больше не старалась скрыть.

– Что ж, он собирается попробовать еще раз. Конечно, ему кажется, что ему нельзя возвращаться. Он распорядился, чтобы я продала ферму.

– Как его мать?

– Она сейчас в Лондоне…

Это Флер и без того знала.

– …И, по-моему, поедет повсюду, куда Джон ее позовет.

– Тогда она опять получит его в собственность. Я знала, что так будет.

Они снова помолчали.

– Знаешь, Флер, – наконец тихо сказала Холли, – иногда лучше избавляться от прошлого, пусть умрет.

Такого совета, хотя бы и с самыми благими намерениями, Флер не могла вынести. Он жег ее, словно соляная кислота.

– Скажи мне, Холли, – прямо сказала она, и резкий свет мелькнул в ее глазах, – тебе нравился мой отец?

Холли заколебалась.

– Я… я его по-настоящему не знала. Мы редко виделись.

– Но ведь могли… когда вы вернулись в Англию? – Флер не щадила Холли. – В конце концов, ты вышла замуж за его племянника.

– Да, пожалуй. Но, Флер, некоторые вещи…

– Вот именно!

Флер так резко это сказала, что Холли была потрясена.

– Видишь, – продолжала Флер, – это в нас всех!

Глава 8

Сны

Все давно легли, а Флер сидела у открытого окна, не решаясь выглянуть в сад, чтобы не утонуть в воспоминаниях. Луна стала только ярче – как жестока ее красота для сердца, которое так долго смиряли, которое так долго ждало… Так долго желало!..

Ей вновь послышались мягкие слова Холли:

«Иногда лучше избавляться от прошлого, пускай умрет…»

Флер расслышала, как их мудрость откликнулась долгим вздохом ночи, в котором слилось все нежное, все преходящее, – шорох ласточки над ее птенцами, шелест розовых лепестков, растерянный трепет мотылька.

Здесь, в этой самой комнате, двадцать лет назад, страсть предъявила права на ее жизнь. Тогда, как и сегодня, лунный свет серебряными квадратами падал на покрывало; тогда, как и сейчас, одинокая и затерянная сова ухала вдалеке. Та же самая? Кто знает, как долго живут совы? Поближе – тогда или сейчас? – одна из лошадей в конюшне ударила копытом мышь и приглушенно заржала сквозь сладкий, неподвижный, благоуханный воздух. Здесь, сейчас, мотылек бился припудренными крылышками о закрытую створку окна, искал дорогу к луне, ослепленный тем единственным, к чему он стремился.

«…пускай умрет!»

Для ее утомленного сердца все это было едино, не прерывалось. Теперь она знала, Джон всегда был здесь. Достаточно ли в ней храбрости, достаточно ли горечи, достаточно ли она устала, чтобы признать поражение? В конце концов, что это такое, хранить верность… тени? Все равно это было! Настолько было, что она до сих пор могла ощутить тот поцелуй, увидеть себя, в маскарадном костюме, когда, приподняв юбки, она стояла перед Джоном, а он восторженно смотрел на нее и говорил:

– Это сон!

А она отвечала:

– Потрогай, посмотри… – И потом этот поцелуй, который похитил ее душу.

Флер открыла другую половинку окна, и усталый мотылек вылетел туда, в ночь.

Кто-то поскребся в дверь, словно кошка; Флер вскочила. Она не знала, сколько времени пробыла у окна. Лунный свет добрался до ковра и лежал на нем длинной полосой, чуть-чуть не доходя до двери, которая тихо отворилась.

– Кто там?.. – прошептала Флер, спеша пригладить прядь, которая упала на лицо, когда она вскочила с кресла.

Дверь мягко закрылась, низкий голос просто ответил из темноты:

– Я.

Луна освещала Флер сзади, и, волей-неволей, оттуда, от дверей, она казалась каким-то ангелом в мерцающем сиянии, словно сотканным из лучей. А он, сгусток тьмы, олицетворение ночи, поджидал ее в полумраке.

Вот он шагнул к ней во всей своей темной прелести. Волосы, лоб, глаза, шелк халата переливались и мерцали, как воды полуночной реки… реки забвения!

В серебряной тишине Флер услышала какой-то звук – мягкий, ночной, настойчивый, – и поняла, что это бьется в висках кровь. Только одна причина могла привести этого гостя. Ждал он, как всегда, безупречно, верил в себя – абсолютно, чутье ему не изменило. Без сомнения, он все время опережал ее на шаг, а теперь поджидал в конце дороги. Ах, важно ли это, в конце концов? Разве хоть что-то важно? Pourquoi pas? [56]

Он сделал еще один шаг и, совсем близко, тихо сказал:

– Вы хотите, чтобы я ушел?

Верность! Вера! Злосчастное послание в бутылке, которого никто не прочтет! Образ рассыпался на кусочки, уплыл прочь – и с ним ушли последние остатки сопротивления неотвратимой силе.

Словно желая, чтобы ее встряхнули и пробудили наконец от неизменно повторяющегося сна, Флер ответила отчаянно, но так тихо, что и воздух не дрогнул:

– Нет… останьтесь!

Внезапно его руки прошлись по ее лицу, по волосам, а теплое тело – прижалось к ее телу. Запах окружал ее, душил, овладевал ее чувствами – она ведь всегда знала, что так должно быть.

«Пускай умрет!»

С виноватой жадностью отступницы она отыскала губами его губы.

Остаток ночи Флер провела без сновидений, в самом крепком и благодатном сне, впервые за много лет; и только тогда поняла, как же он сладок, когда настойчивый стук в дверь стал угрожающим. Ей отчаянно хотелось остаться как есть, укутаться в дивное забвение, но стук становился все настойчивей, перед дверью кто-то был. Она быстро вырвалась из сна – и, обнаружив, что рядом с ней в постели никого нет, сперва решила, что стучит темный ночной посетитель. Только она собралась окликнуть его по имени, как услышала женский голос.

Дверь открылась, и в нестойком полусвете зари появилась голова Холли, а за ней – и тело, укутанное в опрятный и простой голубовато-серый халат. Серая в пепельном свете, какая-то хмурая… Флер села в постели, не вставая. Теплое блаженство беспамятства совсем покинуло ее, сменясь зябким ожиданием. Что случилось?

Словно увидев вопрос в ее глазах, Холли ответила:

– Майкл звонил, только что. У Кэт высокая температура. Он считает, что тебе надо немедленно вернуться.

* * *

Кэт понимала одно – что ей холодно. Снаружи, где она стояла и тряслась, мокрый ветер завывал и бешено стегал ночь. Внутри, ей было видно через окно, все смеялись и разговаривали вокруг горящего камина, обмениваясь улыбками. Странно было, что все они там, а она не может найти входа. Всякий раз, когда она пыталась до них докричаться, всякий раз, когда она кричала через окно, ветер только завывал громче и заглушал крики. Как ни странно, некоторые из них даже вроде бы знали, что она тут, иногда кто-нибудь оборачивался и улыбался ей, подняв руку, без слов приглашая туда, к ним. Даже он поманил однажды. Кэт кричала все громче, но никто так и не слышал. Ему нельзя стоять так близко к огню, это опасно! Но даже когда она увидела, что он горит, что его, изгибаясь и крутясь, пожирают языки пламени, даже тогда никто ее не услышал.

* * *

Успокоенный словами врача, что его дочь «просто подхватила летнюю простуду, беспокоиться совершенно не о чем», Майкл заснул, но все же беспокойно, и ему снилась Флер в траурном платье, перед Памятником павшим, на котором высечено его собственное имя.

Из этого неуютного сна – который, возможно, возник из-за того, что он уснул в старом походном кресле, у себя в кабинете, – его вырвала суровая рука Финти, пытавшейся, судя по всему, вывихнуть ему плечо.

– Сэр Майкл! Мисс Кэт, сэр! Ей совсем плохо!

Майкл уже был на ногах, выбежал из кабинета, резко обогнул угол лестничной площадки и через три ступеньки вбежал по последнему пролету в детскую. С одного взгляда он увидел, что действительность далеко превзошла самые мрачные тревоги, какие только бывают у любого родителя. Тонкие белые руки его дочери отчаянно хватали и отпускали воздух. Ее личико, обычно такое бледное, было красным и сердитым, как у новорожденного; от пота на лбу рыжие волосы слиплись в темные пряди.

– Котенок! – тихо выговорил Майкл ее старое детское прозвище.

И тут, пока он глядел на нее, она страшно застонала. Боясь сойти с ума раньше, чем он дозвонится до доктора, Майкл кинулся обратно, в свой кабинет, к телефону.

Ему сказали, что врач будет минут через двадцать. Оставалось одно – позвонить Флер.

Глава 9

Пробуждения

Телефон был занят, когда Флер попробовала позвонить домой. Пока она одевалась, Холли принесла ей кофе, но она к нему не притронулась. Уонсдон она покинула почти без церемоний и совсем без угрызений, не ответив даже на сочувственную улыбку Холли, когда садилась в машину. Не надо ей ни кофе, ни сочувствия!

Ехала она так же быстро, как вчера, на этот раз – вполне осознанно. Кроме молочной повозки и двух-трех медленных фермерских машин, она никого не встретила. Выехала она без четверти пять, меньше чем через полчаса после звонка из дому. Прошел час, но свет оставался серым и свинцовым. Она не выключала фар, и бледная цепочка уносящихся под машину бликов отраженного света подмигивала ей.

Нельзя сказать, что, внезапно уехав, она не думала ни о чем, кроме ребенка. У Кэт бывали сильные простуды, даже грипп, и проходили они очень тяжело. Она была хрупкой, но все же здоровой – поболеет несколько дней, не очень опасно. Кроме того, думала она, не стоит строить догадки, Холли сообщила очень мало. Могло это приглушить материнскую тревогу? Никто не мог бы сказать, как все это подействует на Флер. Конечно, ум ее был так же занят, как и вчера, но на сей раз – уже не одним предметом. Ночной посетитель занимал ее мысли довольно много миль; перед ней до сих пор все кружилось. Так вот как обзаводишься любовником? Без переговоров и условий, без увертюры и прелюдии? В общем, это выигрыш, думала Флер, хотя именно она сдалась, и длилось это, видимо, долгие часы. Да, ей было приятно, это – большое наслаждение, но не радость, а потом – огромное облегчение, и только. Словно падаешь и не противишься.

«Между стременем и землей, она что-то потеряла…»

А что нашла? Флер ехала без неприятных случайностей и несчастных случаев. Ближе к городу она проезжала мимо пустых автобусов, выезжающих из своих депо, ранние фургоны и торговцы начинали новый день. Что он ей готовит? Она переехала Вестминстерский мост и подъехала к Саут-сквер, когда полный свет засиял над просыпающимся городом и его зевающими жителями.

Дверь ей открыла Тимс, и по ее лицу Флер сразу поняла, что все еще хуже, чем тогда, когда звонил Майкл.

– Ох, мадам! – воскликнула Тимс, едва ее увидев, и вцепилась в свой передник. – Они повезли ее в больницу, доктор Риардон и хозяин. Ох, мадам!.. Доктор думает… может быть, менингит!

* * *

На Харли-стрит, где по натертым коридорам бесшумно двигались сестры в белых крахмальных облачениях, Майкл сидел один в небольшой комнатке, неотрывно глядя на стенные часы. Они тоже шли беззвучно, ни единым тиканьем не выдавая, что стрелки передвигаются по циферблату. Все было приглушено и как бы подвешено, само время повисло в воздухе, словно темные тяжелые листья большого цветка в горшке – единственного, кроме Майкла, и тоже безмолвного обитателя комнатки. Только жесткое кожаное кресло судорожно поскрипывало, когда Майкл клал ногу на ногу, а потом снимал. Он перестал расхаживать, припомнив, как расхаживал по такому же полу, когда в этой самой больнице рождалась его дочь, сейчас больная, он даже не смел подумать – чем. Видеть, как ребенка, завернутого в одеяло, укладывают в карету «скорой помощи» еще до утренней зари, – очень страшно, а если ты отец – просто невыносимо. Теперь, стреноженный в этой голой и чистой комнатке, Майкл чувствовал, что вынес бы ожидание, если бы мог помочь ей. Но он не мог; и начал пытать собственную совесть. Что еще он мог бы сделать? Какой симптом ему следовало увидеть, а он его проглядел? Педиатр сказал, что болезнь, которой больна Кэтрин, даже они, медики, часто принимают за грипп. Тем не менее Майкл искал, в чем его грех; именно этим был он занят, когда открылась дверь, и, подняв глаза, он увидел Флер. Вид у нее был напряженный и невыспавшийся. Едва ли прошло два часа с тех пор, как он позвонил в Уонсдон, – значит, она летела как ветер.

– Пока ничего нового, – ласково сказал он, подходя к ней и отвечая на горький вопрос в ее глазах. – Она в инфекционной палате. – Он взял обе ее руки в свои и, расцепив бессознательно сцепленные пальцы, положил их себе на пояс. Натужно улыбнувшись, он прибавил: – Они просто очень осторожные. А делают они все, что могут, это я знаю.

Майкл ощутил, как она вздрогнула, когда он так сказал, и снова сцепила пальцы, убрав их с его талии, опустила глаза под бледными веками. Она себя осуждает? Вот уж совсем не надо! Как всегда, он полностью снимал с нее все грехи. Никто бы не сказал, что лучше было действовать по-другому, даже врачи. Они вместе подошли к креслу и уселись бок о бок на неподатливую кожу.

Майкл, ожидавший, что общая тревога непроизвольно сблизит их и, когда они рядом, они притулятся друг к другу или заплачут, опечалился, заметив, что странно отчужден от Флер. Что-то в ней такое было… Что-то стальное в ее бледности, какой-то отказ от утешения, непонятный отказ. Нет, она просто заткнула ему рот! Когда он это понял, в нем стала расти еще большая печаль, словно под кожу ввели медленный наркотик, он видел, что, проживи они вместе хоть пятьдесят лет, он все равно никогда не узнает своей жены, не подойдет к ней ближе, чем сейчас.

Прошел час, заглядывали разные сестры, предлагали им чаю или кофе и заставали их все в той же позе – вместе и все же совсем отдельно друг от друга. Одна рука Флер неподвижно покоилась в ладонях Майкла, но ни он, ни она не двигали и пальцем, словно она забыла, что это ее рука. Прошло еще полчаса, дверь опять открылась, и в ней появился врач.

– Леди Монт?

Флер напряглась, Майкл встал, не выпуская ее руки и готовясь быть сильным за двоих… если понадобится!

Врач шагнул в комнату – небольшой опрятный человек с розовым лицом, наделенный тем особым лоском, который как-то естественно возникает у преуспевающих медиков. В уголках его рта секунду-другую играла неосознанная улыбка, потом – развеялась, не достигнув глаз. Он повернул к ним свою опрятную спину и с каким-то невероятным тщанием закрыл дверь.

«О Господи! – подумал Майкл. – Вот так они и сообщают, что все кончено, – благоразумно оставляя весь мир за дверьми!»

Врач повернулся к ним и подошел, аккуратно, мрачно, серьезно, как похоронных дел мастер. Майкл почувствовал, что ладонь Флер повлажнела в его руках, – и крепко ее сжал.

– Ваша дочь, – начал он, глядя на Флер, и опять на его губах забрезжила неубедительная улыбка, – ваша дочь очень серьезно больна. Если бы ваш муж не действовал так быстро, сомневаюсь…

Майкл ощутил, как рука Флер сжалась в тугой кулачок. Он понял, что она уязвлена – как смеет этот человек быть к ней снисходительным! – и почувствовал, что его так и подмывает вышибить из медика эту улыбку, эти слова. Но сдержался и задал свой вопрос:

– Это менингит?

– Да. Наш первоначальный диагноз правилен…

Удавить его! Он почти доволен!

– …и полисульфамид был тем более эффективен, что его начали давать очень рано. Реакция пациентки…

При этом потоке слов сдержанность Майкла окончательно рухнула. Нет, что за фигляр! Сейчас не время для самодовольной речи, им нужны простые факты!

– Она вне опасности?

– Ребенок в очень тяжелом состоянии, – но, по-моему, мы можем спокойно сказать, что худшее позади.

– Слава Богу!

– И вашей рассудительности, сэр. Можете считать, что вы, по всей вероятности, спасли жизнь вашей дочери.

– Я бы хотела остаться здесь, – сказала Флер, и это были первые ее слова, словно она вернулась откуда-то, из дальних мест.

– Разумеется. Для вас найдется комната, если пожелаете.

Врач попрощался с ними и ушел, с таким же невероятным тщанием открыв и закрыв за собою дверь.

Через несколько минут и Майкл оставил Флер в этой голой комнатенке. Они все обговорили: Флер пробудет в клинике, пока Кэт не позволят перевезти домой; он пришлет горничную со всем необходимым. Все было очень деловито и сдержанно, пока он не подошел поцеловать ее на прощание, и, за секунду до того, как их губы встретились, на ее лице внезапно проступили ее чувства. В этот миг, до того как Майкл закрыл глаза, ему показалось, что он видит в глазах Флер отчаянную мольбу о прощении. Потом, когда после простого поцелуя он опять отодвинулся от жены, ее лицо было вновь закрыто для него.

Когда он уходил, она сидела в уголке кресла – такая осунувшаяся, что Майкл подумал: вряд ли она будет выглядеть лучше, даже если переоденется.

* * *

Проходя через приемный холл, скорее похожий на фойе небольшой гостиницы, Майкл заметил в уголке человека приблизительно своего возраста. Оба его локтя упирались в подлокотники кресла, а голову он обхватил руками. Лицо закрывали пальцы, так вцепившиеся в волосы, словно он боялся, что иначе голова упадет на пол. Глубокая скорбь читалась в каждом изгибе его тела, хотя сидел он молча и неподвижно.

«Бедняга! – подумал Майкл. – Он проходит через это! А мог бы пройти и я, если бы не милость Божья».

Бессознательно что-то уловив, как часто бывает в таких случаях, человек поднял взгляд, когда Майкл проходил мимо.

– Майкл? – Врожденная воспитанность подняла его на ноги, хотя это было ненужно.

– Юстэйс! В чем… – И Майкл увидел на лице друга ответ на недосказанный вопрос. – Господи! Не Динни?

Юстэйс кивнул, словно дернулся, – закачался, стараясь держать себя в руках.

Что случилось? Она упала… или?..

– Сперва мы решили, что это простуда…

Возможно ли? Из всех дурных случайностей эта была бы самой худшей. Юстэйс говорил – голос его дрожал, как его ноги, – и Майкл узнавал, что Динни нездоровилось с самого возвращения из Липпингхолла. Простуда, наверное, перешла в грипп, а потом они испугались, что это что-то еще.

– Я только рад, что мы не остались в Кондафорде… Приехал из-за этих русских дел, как, наверно, и ты… Динни была так довольна, что детскую кончили вовремя… – Тут он заговорил почти бессвязно и так беспечно, словно речь шла о погоде, но руки его дрожали, как у старика.

Из всего этого Майкл понял, что Юстэйс не упоминает об одном.

– А… ребенок?

Юстэйс опустил глаза и покачал головой, словно опять подергался. В конце концов он ответил – так тихо, что Майкл едва мог разобрать слова:

– Она еще не знает, понимаешь.

Майкл крепко стиснул ему руку. Юстэйс секунду разглядывал свои ботинки, а потом, подняв измученный взгляд, выговорил тем голосом, который можно услышать в исповедальне:

– Я просто не знаю, как сказать ей, Майкл. Она… мы… потеряли нашего сына.

Глава 10

Миг неверия

Ребенка, которого за короткие минуты его жизни успели окрестить Дэвидом Артуром Конуэем, отпевали в католической церкви в Мейфэре, в пятницу, в первый день сентября 1939 года. Похороны, на которые последуют только члены семьи, должны были состояться в церкви Святой Алиции, в Кондафорде.

Гроб был крохотный, Майкл бы просто не поверил, если бы не увидел его собственными глазами. В море цветов почти затерялся полированный ящичек искуснейшей миниатюрной работы, почти шкатулочка для куклы.