Текст книги "Розы в ноябре"

Автор книги: Зоя Туманова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Травы в Узун-Дара нехороши, – говорил дед, прикрывая глаза ладонью. – Грубый стебель овца не любит…

– Измельчать надо, есть кормодробилки. Чем искать сладкое, подсластить горькое. Или – подсеивать изен, терескен…

– Траву в степи я всегда найду… – обрывал дед.

– Ты, дедушка, солист. Одиночка. Ты берешь чутьем, искусством, опытом. А надо работать хором. Чтоб вся степь открылась, как золотая казна. Чтоб у каждого чабана – и приплод, и сохранность поголовья, и шкурки «антика»…

– А кто тогда отличит Шоди-ата от каждого?

– Да ведь, взявшись за дело по-новому, ты все равно их всех обгонишь, дедушка! – Сарвар – на танцующем коне – сверкал глазами, зубами.

«Э, шайтан! – замахивался посохом дед. – Ягненок не учит овцу, где ей пастись».

Такие разговоры повторялись. Шоди-ата начал задумываться, ночами ворочался, вздыхая; порой по-петушиному наскакивал на Сарвара:

– Эй, ты, зачитавшийся! А ну, скажи, что станешь делать, если весна возьмется недружно? Овцы, отведав зеленой травы, не хотят есть сухую, тощают…

– Буду пасти ночью. В темноте поедают все…

– А как гнать овец в жару?

– Торопясь – плохо, и ленясь – плохо. Ход у отары должен быть, как танец – «така-така-така»…

Сарвар хватал дойру, озоруя, выстукивал мелкий, дробный ритм, выкрикивая, как песню:

– Поить рано поутру! Отдыхать в жару, на юру, на ветру!

– Мальчишка! – вздыхал дед.

Однажды вечером он сказал Сарвару:

– Дай мне ягненка! Вон того, с проточиной во лбу…

Сарвар – с легкостью привычки – поднял ягненка за грудку и задок, понес, как игрушку. Шоди-ата бережно принял блеющего малыша. Снизу вверх – остро взглянул на внука:

– Навык, сила – все есть… А ценишь ли ты овцу? Сухую траву она ест, колючку – ест. Соленая вода – для нее медовая вода. Не боится ни зноя, ни бурана. Крепкие ноги – пробивают лед, зимой из-под копыта кормится. Вкусное мясо, курдюк жирный, с тыкву. Молоко – катык можно делать, брынзу. Каракуль – нет ему равного в мире…

Сарвар ждал, переступая, как застоявшийся конь, – все же знают это…

Шоди-ата замолк, но не отпускал внука. Сидел, застыв в думе, с пригревшимся ягненком на коленях. Чайдуш – в червонной груде углей – тоненько пел, закипая.

– Все на свете дождется своего череда, – сказал старик наконец. – Вот и я… Тоньше таловой ветки был – уж начал ходить за стадом. Отходил, видно, свое. Тебе передам чабанский таяк…

– Дедушка! – вскрикнул Сарвар. Все в нем загорелось – радостью, стыдом и горем…

– Молчи, слушай! Я тебя научил всему, что знаю сам. Но нужна будет и своя догадка! Погода раз на раз не приходится, по-разному родятся травы. Надо прикинуть, рассчитать все. Э, да узнаешь, когда сам поведешь отару: читать да выспрашивать – это еще не вся мудрость… Крепок посох чабана, но его ноги должны быть крепче: посох-то можно сменить. Не посрами имени моего!

– Дедушка! – Сарвар замотал головой, не умея высказать то, что теснилось в уме, захлестнуло жаркой волной. – Я так думаю, каждому свое дело вручено. И уж если взял лук – стреляй метко! Искусником, усто надо быть…

– Так, так, – кивал дед, поглаживая ягненка между ушей. – И еще скажу: люби нашу степь. Круглый год здесь кормно. Приходит весна – зелеными иглами пробивают твердую землю травы: ялтырбош, иляк. Кейреук, куянджун – любят соль, растут по краям шоров. Там, где пески подступают – коврак идет в рост, точно дерево становится. Летом овцы едят сухие листья и стебли весенних трав, зимой – шувак, ветки кандыма, черкеза, торчащие из-под снега. Воды, правда, мало. Из-под земли доставать? Таким, как ты, поднимать это дело…

– Дедушка! А вам зачем уходить? Разве иссякла сила? Отара – лучшая на весь район!

– Э, молчи… Была лучшая. Да и сам говоришь: я солист. Спел свою песню – уступи место другому…

Длился вечер. Угасали, подернувшись пеплом, раскаленные слитки облаков. Ветер перебирал травы, словно искал самую пахучую. Пряные запахи щекотали ноздри. Как-то враз – опрокинулась черная корзина неба, рассыпались, как росинки, звезды.

Дед все время шел рядом. Положив Сарвару на плечо сухую, легкую руку, говорил, говорил…

– Учись находить дорогу ночью. Примечай – то куст, похожий на беркута в полете, то ложбину, узкую, как меч. Гляди, запоминай, как стоят звезды…

Отара двигалась неспешно, останавливалась. Сарвар ложился на спину – руки под головой. Его обступало пестрое звучанье ночи. Шорох трав. Писк не ко времени проснувшейся птицы. Топотанье овечьих копыт.

Невидимый кара-чигиртка – сверчок – вовсю наяривал на невидимой своей скрипке. Где-то далеко-далеко плакал маленький шакаленок.

И снова находил дед Сарвара, и, как ветер, привычно было стариковское бормотанье, давно затверженный урок:

– Днем травы жестки от зноя: жди вечерней росы, паси ночью…

«Как огромна ночь, – медленно текли полусонные мысли. – И степь черна, и небо».

Звезды светили отчетливо, ровно, движенье их было важно, неторопливо. И вдруг одна, светлая и яркая, заспешила, полетела, наискось просекая громадность небосвода…

Сарвар, оцепенев, глядел на живую звезду. И вдруг сообразил: «Спутник!»

Странное чувство настигло его – будто вселенная держит его, человека, на широкой ладони. Нестерпимое счастье толкнуло, подняло – Сарвар побежал, схватил кетмень, пошел садить с размаху по кустам шувака! Полынник валился с хрустеньем, источая свежую и острую горечь. Нарубил копну сена – не заметил. Спросил, опомнившись:

– Дед, что со мной? Пьян я, что ли? Не пил…

– В юные годы – сказано – и роса пьянит…

Всю ночь шла отара. И вот серебряная остроносая лодка позднего месяца доплыла до конца пути. Посвежел ветер.

Овцы спали – спина к спине – словно заснули речные волны, Сарвар подсунул под бок чекмень, под голову – шапку. Подбрела овца, дыша теплым…

Летели звезды – в бездонную глубину ночи. И сон его был – как полет. Струнное трепетанье трав, песни сверчка… Все идет, все плывет сквозь его сердце.

* * *

Пока в правлении судили, рядили, пока ездили уговаривать деда, Сарвар жил дома.

Здесь, в кишлаке, была главная улица, ровно обставленная одинаковыми, как почтовые ящики, домами, и еще улицы, улочки, проулки и тупички, где дома были старые, слепыми глиняными стенами выставившиеся на свет. И все улочки, кривые и загнутые, имели странную особенность – петляя и блуждая по ним, Сарвар неизменно выходил к колхозному клубу. Взгляд его упирался в табличку «Библиотека открыта от семи до девяти». Выждав, пока утихнет яростный гром крови в ушах, он толкал скрипучую дверь.

Иннур сидела за столом. Она снова была иная, как и в каждый раз, что он видел ее.

Девочка, – на корточках у школьной стены, камешки прыгают в ладони, – в россыпи блескучих косичек, надменная, потаенная…

Девушка, – в весенней степи, – тюльпан ее алого платья, медовый голос, быстрый и легкий смех. Все ей было смешно тогда – и оторопелость Сарвара, и лисьи пробежки Джумы, и важничанье стариков друг перед другом; прелесть ее лица была изменчивой, как трепет бегущей воды.

Сейчас лицо ее было – как в тени, движенья скупы и четки, синий халатик напоминал о строгом круге обязанностей, воротник блистал по-медицински безупречно; тем сильнее разгорался в глазах – когда она их поднимала – темный глубинный свет…

Сарвар все знал уже: как поднимает голову – блик света пробежит по гладко зачесанным волосам. И голос – дрогнет чуть, как трава под ветром: —«Прочитал уже?»

Только мальчишкой он читал так много – вечерами, забывая об уроках, но тогда ему казались настоящими книги, где оружие сверкало, как молния, герои умирали, чтобы вновь ожить, а красота женщин, бесценная и хрупкая, была призом безоглядной храбрости. Теперь книги для него выбирала Иннур, и каждая была – как хлеб для голодного ума; время отступало, бессильное стереть хотя бы слово из написанного сотни лет назад. Плакали, смеялись, обжигали страницы; люди, о которых он читал, властно входили в его жизнь, спорили с ним, порой – высказывали его мысли. С каждой книгой казалось – уже нельзя оставаться таким, Я как вчера, и каждая словно говорила ему голосом Иннур, вечерним, приглушенным: «Видишь, я думаю о жизни так…»

В библиотеку народ не ломился толпой – страда. Иногда являлись школьники – мальчишки, всегда на бегу, с галстуками, сбившимися на плечо красным крылышком; девчонки – те стреляли в Сарвара черно взблескивающими глазенками, прыскали, зажимая друг другу рты…

Чаще – в библиотеке бывало тихо. Поскрипывала лесенка – на нее взбиралась Иннур, чтобы снять книгу с полки. В золотом косяке света танцевали пылинки. Сарвар слышал свое дыханье. И тогда, чтоб заглушить гром сердца, он говорил.

Не о себе и не о ней. О книгах. Иннур слушала, кивала гладкопричесанной головой. Мысли их были согласны.

Дома Сарвар повторял ее слова – в уме. Счастье захлестывало, как паводок. И тогда он брал дойру, щедро рассыпал ликующие дроби. На соседском дворе дети пускались в пляс… Однажды его пригласили на той. Он удивился, но пошел, и впервые услышал похвалы, лестное слово «дойрачи». Все это было лишнее – дед остался непреклонен, отара ждала нового старшего чабана.

…Они не говорили о себе. Только однажды… Свет погас в ее глазах, движения были скованны, принужденны, и он спросил о здоровье. Иннур покачала головой: пустяки.

Невыразимо прекрасна была печаль этого лица – прихмуренных, бровей, сжатого маленького рта…

Иннур сказала не ему, а в окно, полное закатного света.

– Так хотелось поскорей кончить школу! Ну, вот, работаю. Хорошо. Только дома трудно: все словно чего-то ждут от меня. А чего?

– Я уезжаю, – сказал Сарвар, неожиданно для себя. – Сменю деда. Я – чабан, путь мой пролег в степях…

– Пути у людей разные, – она взглянула прямо, осенний сумрак был в ее глазах, под взметнувшимися ресницами. – Но хорошо, когда цель пути – одна…

«Как у нас с тобой!» – почудилось Сарвару недосказанное. Кровь поднялась волной, качнула сердце, как лодку, – он стоял, оглушенный, забыв, что надо сказать что-нибудь, что пора уходить…

Синий халатик мелькал среди стеллажей. Иннур вышла, протянула черно-белую книжку – тоненькую.

– Вот… Возьми. Стихи – не один раз читать будешь. Строчку я там подчеркнула – хорошие слова…

Забыв соразмерить силу, Сарвар ударил дверью – ахнуло гулко и тряско…

Дома негнущимися пальцами листал страницы. Что она подчеркнула? Зачем? Может, узнала – чудом прозренья, – что его сердце – точно камешек у нее на ладони?

Наконец, нашлась подчеркнутая строка: «…Не могу побежденным я жить на земле!»

Почему? Зачем? Что она хотела этим сказать!?

Голова трескалась, пока он не сообразил, поостыв, – и вправду, хорошие слова…

Сарвар не мог спать. Все в нем пело и ликовало. «Не могу побежденным я жить на земле!» Он скользнул в калитку, пошел, не зная куда. Ее дом… клуб… снова ее дом. Черными дымами над пепельными дувалами клубились деревья. Звезды плыли – кораблики в море тьмы… «Не могу побежденным я жить на земле!»

Он уезжал, не думая о разлуке: Иннур была с ним. Ведь не думаешь о своем сердце, оно с тобой, – пока ты жив…

* * *

Сарвар вел отару.

Течет шумливая живая река. Сарвар на Соловом – точно дерево, уносимое ее волнами.

Нет, не то. Так было раньше. Несла и несла его река жизни, направляемая другими в нужное русло.

Теперь он сам – старший чабан. Эти шестьсот голов – его: за каждую он в ответе. Зорки должны быть его глаза.

…Черной точкой висит в синеве беркут. Поглядывай, чабан! Куррей, куррей! Затрусил куда-то по собачьим делам Корноухий – вот я тебя! Куррей, куррей! Гляди, чабан, с холма, – проплешинкой светится лощина. Тут мало травы, гони отару быстрее. А вон там кивают ветру голубые султаны шувака, зелено топорщится лекин, – пусть отара идет кучно, покружи ее на одном пятачке… Куррей, куррей!

«Нельзя работать по-старому, – думал Сарвар, покручивая камчу. – Какая погода, да как травы пойдут… Нужны запасы кормов. И продумать, где расположить их. – вблизи колодцев. Нужно, чтоб ягнята родились раньше, больше увидят зеленой травы. „Померзнут!“ – словно слышал он недоверчивую воркотню деда. „Утеплю кошары! Палатки вон люди ставят – чтоб не под небом обсыхали ягнята…“– спорил в мыслях Сарвар.

И снова страгивали с места, грузом ложились на плечи заботы часа текущего: пора гнать овец на водопой, захромал белоухий ягненок… „Ловлю двух перепелов одной сетью“, – думал Сарвар, тревожно и весело ему было оглядывать отару, привставая в седле.

Должно быть, запали в память дедовы рассказы про „семьдесят мастей“, про редкостные шкурки, которые будто бы светились во мраке. Он смотрел – и видел другую отару, перед глазами сверкало янтарное, бирюзовое, серебряное руно, переливались диковинные узоры… Отара – сур! Отара – ширази! Отара – шамчирог! Не слыхано такого. Ничего, услышите! „Не могу побежденным я жить на земле!“

…Вечер был теплый, ветерок – точно ласка матери. Земля стлалась под ноги Солового. С вершины холма Сарвар увидел: отару нагоняет одинокий всадник.

Красный закат стоял на полукружьи неба; и глазам, утомленным его великолепьем, всадник казался безликим: черной тенью скользил он по краю земли. За хвостом коня, как бы чеканенного по меди, клубилось пыльное облако – мутило чистые краски заката.

Всадник приближался. Собаки морщили носы напружив затылки, сдержанно рычали, показывали красные десны, острый сахар зубов, привставали, – готовые ринуться, закружить, вздыбив, чужого коня, вцепиться в ненавистные сапоги…

Сарвар прикрикнул, покрутил камчу перед злыми носами. Псы, подвывая от обиды, улеглись, положив на лапы лобастые головы.

Завернув Солового, Сарвар поспешил навстречу гостю. И стал на полдороге, узнавая и не веря, что узнал. Сердце подлетело и остановилось в горле: Атамурад! Дед Иннур!

С чем он – с худою ли, с доброй вестью? Зачем он?

Горели в небе красные перья облаков… Всадник приближался в молчаньи; гневно застыло темное, красивое лицо – с крупным выгнутым носом, в серебряном чекане бороды. Осадил коня бок о бок с Соловым. Молча.

У Сарвара свело горло. Запинаясь, проговорил традиционные приветствия, – голоса своего не слышал, только трудное дыханье молчащего старика.

Наконец, тот заговорил – неторопливо, останавливаясь после каждого слова. Так мечут камни в приблудного пса, – выбирая, куда больнее ударить:

– Внучка моя, Иннур, – мишень для твоих стрел, оказывается… Не отпирайся! Об этом кричат со всех крыш! Я здесь, чтобы сказать: не для тебя она!

– Почему? – по-детски растерянно прозвучал вопрос; ненавидя себя до скрежета зубов, Сарвар задохнулся словами: – Тысячу душ отдам за нее!

И услышал смех, тихий и страшный, надменно-поучительный голос: – Пфх! Пламень молнии не греет! Горишь ты, не горишь – что нам? Весь ваш род-племя – нашему не чета… Дом – сусличья нора, только в детях нехватки нет! А мы у людей на виду. Про тои наши, про поминки наши – округа толкует. А ты? – взгляд остро, как нож, уперся в лицо Сарвара. – С пустыми руками – жених?

Сарвар не удержал в груди крика:

– Калым вам нужен, что ли?

Тот не кричал. Поджимая темные старческие губы, еще тише, обдуманней нанизывал слова:

– Калым – нехорошее слово. Некультурное… Сыну моему, Салимджану, повредила бы болтовня о калыме. Не маленький он человек. Какой калым, а? Все, что делается, по обычаю делается. Свадьбу справить – надо, одарить родню – надо. Вот, было, двоюродную племянницу мою отдавали. Жених к свадьбе подарок припас – деньгами шестьсот новыми, рису – восемьдесят кило, муки – двести, сушеного урюка – сорок кило, чаю – кило да пара баранов… А девушка – не порочу ее, но разве внучке моей чета? О свадьбе Иннур вся степь шуметь должна!

– В свадьбе, что ли, достоинство человека? Слава его? – крик разрывал грудь Сарвара. – В мои годы – старший чабан я! Уменье – есть! И эти руки – вот!

Он схватил обеими руками камчу – туго свитую из воловьих жил чабанскую камчу, неизносимую. Чуть задрожала щека – согнул камчу пополам. Атамурад следил за ним, прищурясь, как стрелок.

– Чабан чабану не ровня, – поучал нехотя, лениво. – Есть такие: и меда поест, и руки не завязнут! А ты – дедов внук… Шоди-караванбаши, ха! Другие водили караваны – золото привозили, да… И шали кашмирские, легкие, как сон мотылька. Этот – приезжал, начиненный болтовней. Стихи, сказки – а в халате дыры, кулак пройдет. Всю жизнь за овцами ходил – и блошиной шубы не выходил себе! У других меньше славы, да больше шкурок в сундуках…

– Мой дед, имя его, – начал Сарвар, дрожа, – сердце подкатилось к горлу, он встал на стременах, кричал, не помня себя: – Честен дед мой! Честен! Вот – слава его! Вот – почет!

– Орет! Голову взбесившегося барана съел, что ли? – старик усмехнулся, блеснули сохранные зубы. – Ори, разевай глотку… Собака – проклинала, а волку – что?

И, уже понукая коня, обернув к нему недрогнувшее лицо, сказал отчетливо:

– Запомни, как серьгу вдень в ухо мои слова: забудь о девушке! Имя ее забудь! Не отстанешь – вышибем память из головы! Родство наше велико, а степь молчалива!..

…Дальше все провалилось в глухую тьму…

* * *

Не мог же он так – уткнуться в гриву коню и ждать. Чего? Пока сторгуются? Пока найдется покупщик? Пока продадут солнце?

Помощнику своему, не глядя в глаза, сказал что-то о болезни и, как бывало в детстве, с разбитой, саднящей губой – к деду, к деду!

Шоди-ата в путанице наспех выдуманных причин уловил одно – что Сарвар бросает отару. Временно? Что это значит?

– Эй, жена, чекмень доставай мой, папаху, – плечи старика поднялись углами, он забрал в ладонь бороду. Не смотрел на внука.

Сарвар снова начал было говорить – и замолк. Все слова были ничем – перед этой согбенной спиной…

Он молчал, теребя шапку. Смотрел, как, покряхтывая собирается старик в дорогу.

…Резким словом оборвал бабушкины распевные причитанья. Туго подпоясался. Поднимая таяк, взглянул исподлобья, темным, тускнеющим взором. Сказал:

– Надеждой моей был. Видно, стар я стал, разучился понимать людей. И то сказать: у овцы черное снаружи, у пастуха – внутри…

– Дедушка! Вернусь же я! Вернусь! – Сарвар запнулся под тяжелым этим взглядом. И услышал:

– Молчи, молчи… Сам знаю. Огромна степь, а человеческое сердце – с кулак. Не всякий в силах остаться со степью один на один.

И, выходя, согнутым локтем Шоди-ата отодвинул Сарвара с дороги, как бы ненужную вещь.

…Он и дома не сказал правды. Врал, путался.

Все на него глядело, вопрошая. Глаза матери. Стены, поцарапанные и потертые на уровне плеч сидящих. Старое одеяло с выцветшими розами, большими, точно капустные кочаны. Бурно обрадованная и торопливо затихшая детвора.

Зачем ты здесь, эй, чабан? У него не было слов – ответить.

Не остыл еще чай, налитый матерью, – скрипнула калитка: Бибигуль, соседка. За ситом – свое прохудилось сеть отошла от обода.

Стояла, прижав сито к животу, хихикала, частила словами. (Есть такие мухи – за версту учует открытую рану, примчится, жужжа, сядет, – бередя лапками).

– …известно, дочь – светильник в чужом дому. Чего же им ждать? Джума – неказист, да ловок, такого за полу не схватишь, раз клюнет – побежишь… Ну, да, Болтаев, Шоди-ата вашего выученик… А что – Иннур? И другие такие есть. Больше всего про нее сами Салимовы и шумят. Каждому свое – луной кажется… Рада, не рада? Э, соседка, сами были девушками, скажи, кому замуж не хочется? Шелк на чем зацепится, на том и повис. Свадьба? Зачем же медлить с хорошим делом? Бо-ольшая будет свадьба.

…Есть такие мухи.

Сарвар поглядел на пиалу – чего это держит рука так крепко? Поставил в стенную нишу, старался не плеснуть.

Значит, все уж решено. Значит, скоро. Джума… Он вспомнил серое, словно глиняное лицо, глазки-щелки, глядящие сторожко. Так смотрит коршун, повиснув в пустоте: не отстал ли ягненок от стада?

Нет, нет. Пока еще нет!

Забыв о чае, он выскочил на двор, бормоча бессмысленные слова: „Нет, нет! Пока еще нет!..“

Непонятная сила кружила его по улицам кишлака. Народ у крыльца правления заоглядывался: беда свалилась на степь, что ли? Почему у человека лицо кричит?

…Засветились в просветах листвы беленые стены. Трель звонка царапнула память.

Школа! Мир радости, переплескивающей все пределы. Самозабвенье игры и холодок первой ответственности. Всезнающие, непогрешимые вершители судеб – учителя…

Он по-хозяйски круто рванул на себя калитку.

Директор был у себя. Новый. Незнакомый.

Оторопь неожиданности скоро сменилась на его лице участливым и озабоченным вниманьем. Он выслушивал, не перебивая. Раздумчиво стучал карандашом по столу.

– Что же, сигнал очень важный, товарищ Шодиев. Это наша с вами обязанность – комсомола и школы – пресекать. Пережитки нетерпимы, это – аксиома… Простите, не уловил, – из какого класса девушка?

Выслушав ответ, он как-то суетливо зашевелился, словно путник, сбросивший с плеч промерзлую шубу и подсевший к очагу.

– Так, так, так, да, да, да… Давайте, разберемся во всем основательно, по пунктам. Значит, отсева не было. Школу закончила. Успешно. Это весьма похвально, весьма, И совершеннолетняя. Так, да… Но простите, товарищ Шодиев, – в таком случае вопрос выпадает из нашей компетенции. Женитьба – личное дело, взрослые люди, да… И потом, вы говорили о калыме… А уверены ли вы, можете ли поручиться, что перед нами классический случай калыма, калыма как такового? Подарок к свадьбе – это так естественно! Хотя, говорят, не подарки дороги, а уваженье, но и…

И фразы, округленно-благополучные, покатились, как колеса, одна за другой, – мимо главного, мимо Сарварова непереносимого отчаянья…

Калитка, которую он с такой хозяйской уверенностью отворил полчаса назад, визгнула злобно, как собака, отброшенная ногой. Но есть же еще люди?

Парторг, Максуд Тешабаев, поехал в отары. Надолго…

Он пошел к секретарю комсомола.

– А, чтоб этому старичью в могиле торчком встать! – паренек, розоволицый и остроглазый, ударил по бедрам ладонями.

Сарвар смутно помнил его по школе – Эркин был моложе на три класса; впечатление осталось такое, будо где-то вьется, звенит неугомонный светлый ручей. Комсоргом его избрали прошлой осенью – ни голоса, ни вздоха не раздалось против, все хотели Эркина, бывают такие люди – и в будни с ними праздник.

Выслушивал он Сарвара нетерпеливо, вскакивал, перебивал.

– А сколько просят? Вот пережитки, а? Где взять столько? У, феодалы байские. Так, значит, и ходи холостой!

Он подсел близко, взял за плечо:

– Знаешь что? Украдем ее, а? Я читал – в Туркмении один секретарь райкома девушек крадет, на учебу устраивает. А мы – свадьбу! Комсомольскую, походную, в три счета! Вы как с ней сговорились? Из дому бежать согласится?

Вопрос этот был, словно камень в лицо, Сарвар вскинул глаза, глядел остолбенело.

– Ну, что ж ты молчишь? – паренек теребил его рукав. – Бывает ведь и так, что любит, а родителей боится. Так надо уговорить, объяснить. Если любит, поймет…

Если любит?

Ни слова не прозвучало между ними о любви. Для него все и так было решено до смертного предела – а для нее? И все, что сорвало его с песчаного гребня, поросшего иляком, закружило, примчало в эту небольшую, мальчишески-беспорядочную комнату, – вдруг представилось сонным наважденьем; взошло солнце истины, и оно высохло, как роса. Книги, разговоры, взгляды, – все, как сон, а сны видятся не двоим – одному…

Эркин сокрушенно выслушал сбивчивое его объясненье, отпустил рукав:

– Э, как оно… Так и я приду, начну махать руками: нельзя выдавать, может, она еще меня полюбит…

И только выйдя на улицу – свет полдня ударил по глазам – понял Сарвар, что главное осталось несказанным. То, что, как пламень молнии, обожгло…

Иннур!

Полюбит не его, другого? Пусть. Ее воля, ее судьба. Другой подарит крылья ее сердцу. И счастье. Так, что мир зазвенит и закружится для них двоих…

Но – не барана, хрипящего в предсмертной тоске. Не пузатые мешки рису. Не протертые на сгибах бумажки. Пусть их будет сто, двести тысяч!

Если можно купить человека – лучше не жить на земле…

Он шагал, словно ступая в пустоту, тошная слабость подкатывала к сердцу, сгибались колени…

И дома было трудно.

Отец его, неспешного ума человек, все поглядывал. Прикусив висячий ус, отворачивался. Весь вечер, как сенную труху в жаркий день, кожей ощущал Сарвар торопливые, убегающие его взгляды. Чего он хотел, отец?

Некогда было спросить, другое жгло его и бросало по двору. Что делать теперь? Как войти в этот дом, где прокляли его, откуда погонят, как приблудную собаку? Какие слова найти, чтоб уговорить ее, Иннур, – не бояться, не склонить головы, переступить вековые законы послушанья?

Он вспоминал ее подруг – которой довериться? Где назначить встречу в этом кишлаке, где каждый знает, что варится у соседа в казане?

А все было так просто. Прибежал мальчишка – косоватый, с неровно обритой головой. Сопя, подал записку: „Тов. Шодиев! Вы не вернули библиотечную книгу „Три корня“.“ Прошу сегодня же занести в библиотеку. Салимова».

Так, значит, она у себя? Не заперта, не окружена соглядатаями? И все еще можно сказать?

Задыхаясь, Сарвар шагнул в знакомую комнату. Все было, как всегда. Книги. Сумеречная синева за окном. Строгий халатик.

Лицо было другое.

«У девушки семь лиц», – вспомнилась дедова поговорка. Это было незнакомое лицо, высокомерно-застылое, холодное и чужое. На него поглядели глаза черно сверкнули, словно глубокая стоячая вода. И ему вдруг стало холодно, зябко до дрожи…

Чужой рот – темный и узкий – дрогнул. Чужой голос сказал:

– Говорят, ходишь ты все. Говорят, ищешь, кто бы вступился за меня…

Он молчал. Свело пересохшее горло.

– Или кто сказал, что я просила заступничества? Так ты не верь, наболтали люди…

– Значит… – Сарвара качнуло к ней. – Значит, ты хочешь сама? За калым?..

Она молчала. Недобро светились глаза.

– Гордишься, может, что дорого покупают? – страшная сила гнева, отчаянья и боли, невыносимое пересеченье чувств сорвало ему голос.

– Поздно спросил, – улыбнулись темные губы. Темные, как темен спелый гранат, твердое зерно его…

– Поздно… Не ставь ногу в стремя, пока не взнуздал коня.

И – глазами, взглядом – прогнала его.

…Он сидел на кошме в углу. Без слов, без мыслей. Ел. Пил. Разговаривал. Странное было ощущенье – будто завтра никогда не наступит. Ничего не будет больше…

А поздно ночью, когда все уже спали, отец подсел к нему. Большой, с понурой спиной, в ластиковом чапане домашнего шитья, в тюбетейке, на которой от ветхости проступили белые нитяные строчки сквозь облезший бархат…

Сарвар ждал.

– Знаю. У любви нет советчиков, – начал отец. Остановился, будто слова обдирали горло. Вздохнув, продолжал с усилием:

– Простой я человек. Кузнец. Дело мое железное, не тонкое дело. Но прожил я жизнь не осмеянным, вслед не тыкали пальцем…

Глаза отца поднялись на Сарвара – прямо, строго.

– Не позорься, не ходи по людям! Джигиту два позора – все равно, что одна смерть!

Сарвар сжался в комок, вздрагивал при каждом слове. С каким сожаленьем, с какой любовью и болью глядели на него усталые, в красных прожилках отцовские глаза, под бровями, опаленными жаром горна!

Отец достал из кармана, видно, загодя заготовленную пачку десятирублевок. Разных – новеньких, хрустких и потертых, с подклееными уголками.

– Вот, бери! Сказано – невесту деньги ведут… Если мало – остальное, скажи им, отработаю… Хоть всю жизнь…

И у него скрипнули зубы.

Все черно было вокруг – ничего не видел Сарвар, только эту трясущуюся руку, протянутую к нему. И деньги. Пачку бумаги. А за нее можно купить девушку – ее глаза, и взлетающие брови, и медовый смех, и прикосновенье руки, легкое, как ветер…

Как во сне, он взял деньги. Как во сне, вышел во двор, оседлал коня. И такую силу отчаянья вложил в удар камчой, что Соловый птицей перемахнул через глиняный, в три слоя пахсы, дувал.

И ночь ворвалась в душу. Черная, без просвета.

* * *

«И мотаешься взад-вперед, как челнок!» – раздражался Яхья. Щеки его, нависающие над краями воротничка – так подошедшее тесто вылезает из миски, – дробно тряслись. Сарвар не ответил. Высунув голову из окна, он жадно глотал ветер.

Мимо пролетала осень, – стеною вызолоченных талов, связками лука на айванах, бронзой – с яркими искрами белизны – пожухлого от заморозков хлопкового поля.

…Шелестят у дороги высокие травы. Сухие, медные травы. Шелестит листва талов, прослоенная ветром. Кажется самый воздух шелестит…

Звени, шелести, осень, чтоб не слышал я своих мыслей Грохочи, греми, тряский автобус, чтоб не слышал я…

Вот так же убегал он от своего горя в ту черную ночь Рубанул камчой – оскорбленный конь взвился и полетел. Ветер тяжко лег на сомкнутые веки.

Степь провожала его. Горечью полынного ветра. Медным звоном высоких трав. Степь, которую он бросил…

Другой там делает его дело. Другие руки любовно оглаживают червонно-бурое руно. «Куррей, куррей!» – летят голоса над степью. А он – ходит по каменным улицам Имя – есть, человека – нет…

Ветер высекал слезы из глаз, но она смотрела, смотрела… И взгляд ее был зорче, пристальней, чем у Сарвара: примечал все, каждую драгоценную мелочь.

…Мостиком через арык – старая железная кровать. Тут шипан – тут отдыхают, обедают, а то и ночуют – в страду. Рыжие цветы – с запахом горьким и резким. Сизый дымок – там, под деревьями, должно быть, в большом, врытом в землю казане сонно булькает шурпа. Дожидается своего череда стопка лепешек – с хрустким донышком, с пышным краем, – завязанная в красный платок…

Наплывает лиловый сумрак. Оттуда, с гор, едва угадываемых на горизонте.

Скоро придут они – сборщики хлопка, усталые за день. И старики здесь – кто ж усидит дома в такую пору? Строги лица стариков, их черты изваяло, утоньшило и облагородило время. Подойдут юноши – танцующей поступью, крутоплечие, играющие силой. И девушки, стрелобровые, со смехом, спящим в уголках губ. И ребятишки, в чьих темных ручонках особенно сверкает белизной пышное волокно…

Люди, люди. Говорить с вами, горевать с вами, ликовать с вами. Всегда, всегда. С вами разламывать хлеб, подносить к губам пиалу пахнущего дымом чая. Всегда, всегда. Снова и снова возвращаться – к этим чинарам, сомкнувшим высоко в небе зеленые своды. К этим плоским крышам – весной над ними белыми облачками взмывают урючины в цвету. К этим арыкам – в их вечно бегущей воде течет и струится солнце. Пить его, расплескивая, полными пригоршнями – и сердце твое, неистовое, не остудит даже старость…

Танцевать для них, для этих людей, всегда, всегда. Нести им радость. Отдавать то, что взяла у них, – и стрелы бровей, и чекан рук, и гордую сдержанную силу. Рассказать то, чего они еще не знают, не примечают в самих себе. Жить счастьем танца, огнем вдохновенья. Всегда, всегда…

– Это больше, чем я могу вынести! – Луцкий брезгливо омахивал платочком замшевое от пыли, томно-несчастное лицо. Шофер, выражая свои чувства полушепотом, не предназначенным для чужих ушей, заглядывал под брюхо автобусу. Музыканты, разминаясь, по-аистиному вскидывали затекшие ноги.